Такое вот утро. Доброе

— Привет, детка, — раздается из динамика. А это точно Джонин, по насмешливой снисходительности слышно, да и Кай зовет Чондэ малышом. — Привет, — без особой охоты отвечает Чондэ. Он еще от феерического знакомства с половиной совета директоров KIM Ent не отошел. — Какие планы на вечер? — Грандиозные. Я… у Бэкхена вечеринка сегодня. Вот. — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя по голосу слышно, когда ты врешь? — спрашивает Джонин. — Все, — вздыхает Чондэ. Врать у него всегда плохо получалось. Особенно на ходу. — Ты не хочешь меня видеть? Чондэ терпеть не может такие вопросы! Потому что обычно они задаются с расчетом: тебе не скажут «да, не хочу» прямо, вежливость не позволит, и с невольным чувством смущения или даже вины что-нибудь обтекаемое начнет лепетать — а там его и на нужный ответ лепечущего развести можно будет. На Чондэ это тоже действует, почти всегда, поэтому его подобные приемчики злят. Хотя стоит признать: «не хочу» в случае с Джонином будет неправдой. И, наверное, отношения (которые, похоже, у Чондэ с братцами все-таки есть) — тот самый случай, когда спрашивать и отвечать нужно действительно прямо. Поэтому Чондэ сдерживает раздражение и просто вздыхает: — Не сейчас, ладно? С меня просто… хватит на сегодня. — Кай затрахал? — смешок. — Или дядя так впечатлил? — Что, уже рассказали? — А то! — Джонин явно веселится. — Особенно мне понравилось про «у меня вкус и образование есть». Чондэ хочется провалиться сквозь землю. Потому что надо же было такое ляпнуть! Импровизация в разговорах тоже не сильная сторона Чондэ. Как и умение врать. — А что мне еще надо было сказать? — Но да, признавать ошибку перед этим гадом он не собирается. — Что я обожаю их типа богоподобных ВэйДжи и, как все, их гениями считаю? Смысл текста у них только малолетним фанатам глубоким кажется, музыкальные фразы простые и короткие, новаторства ноль, все их хваленые музыкальные эксперименты по принципу «берем чужое, смешиваем, но не взбалтываем», вокал все время вверх задрать пытаются, хотя высокие ноты нормально там никто не тянет… — Эй, детка, успокойся, — хмыкает Джонин. — Я ж тебя и не упрекаю. — Я спокоен. — Да ну? — Мне тебе показать, насколько я спокоен? — Эй-эй, стой, я не хотел тебя обидеть. — Судя по голосу, Джонин действительно испугался, что его сейчас пошлют не просто далеко и надолго, а раз и навсегда. В общем-то, не зря. Чондэ может. Он на эмоциях много чего может. — Правда не хотел. — А чего ты хотел? — Ну, вообще-то, пригласить тебя выпить кофе. — Как тогда? — Да-да, однажды такое невинное приглашение зеркальной комнатой в ближайшем лав-отеле закончилось. — Можно и как тогда, — хмыкает Джонин. — Но просто кофе меня тоже устроит. — Обойдешься. — Почему? — Потому что. Джонин вздыхает: — Чондэ, я что-то сказал не так? А теперь вздыхает уже Чондэ. Не то чтобы не так, просто… ну да, не так. — Ты издеваешься. И насмехаешься — Да? — И такое искреннее удивление в голосе! — Я, вроде, так всегда разговариваю, но раньше ты не жаловался. — Вы вместе с Каем… не так воспринимались. А вчера он был… нормальный. И… в общем, после этого твои насмешки как-то не очень стали. — Я понял, — говорит Джонин с раздражающей интонацией профессионального менеджера-продажника или оператора колл-центра, только еще «вас» для полного сходства не хватает. — Тогда предлагаю приехать ко мне и обсудить трудности коммуникации. — Нет уж, спасибо, — фыркает Чондэ. Умеют же некоторые разговор, как им нужно, вывернуть! — Почему? — мягко спрашивает Джонин. — Ты больше не хочешь меня видеть? Да, Чондэ все-таки ненавидит такие провокационно прямые вопросы. Особенно если ответ «нет» и самого не больно-то устраивает. — Ладно, — вздыхает Чондэ. Спорить с Джонином у него явно не получится, а посылать… посылать тоже не хочется. По крайней мере не разобравшись. После вчерашнего Чондэ не знает, что чувствует к братьям. Что и к кому из. Поэтому, наверное, лучше поехать и поговорить. — Сейчас буду. — Привет. Джонин выглядит получше Кая: на зомби не похож, явно уже выспаться успел, но усталость все равно заметна. У него, видимо, тоже веселый месяц был. — Привет. — Чондэ проходит внутрь, разувается и снимает куртку. — Что будешь? — спрашивает Джонин, проходя на кухню. — Мне кофе обещали. — Кофе может быть разным, — хмыкает Джонин. — Хотя бы по-ирландски. Пробовал когда-нибудь? — Нет. Только слышал. — Вот сейчас и попробуешь. — Джонин поворачивается к шкафчику и достает пакетик с кофе и виски. — Это ты меня хочешь напоить, чтобы как тогда все закончилось? — Нет, детка, я сегодня безопасен, — смеется Джонин. И Чондэ ему верит: в движениях Джонина много какой-то утомленной расслабленности — явный признак страшной усталости, которую наконец-то можно деланной бодростью и вымученной собранностью не перекрывать. Обычный, в общем-то, случай: долгожданные выходные после месяца пахоты в режиме восемнадцать на семь, и целых два дня подряд не надо через не могу вставать, куда-то идти и что-то делать, ты просто лежишь звездочкой на кровати, и даже дышать, не то что шевелиться лень, а уж встать и кофе себе сварить — вообще подвиг. Какое там трахаться? — Да и тебя, насколько я помню, чтобы затащить в постель, поить совсем не нужно. — Обижусь, — предупреждает Чондэ. — И уйду. — Прости, — улыбается Джонин и засыпает зерно в кофемашину. — Сейчас сделаю извинение. Кстати, ты что пить любишь? Ну, что покрепче. — Да все, наверное. А что? — Думаю, какой тебе еще кофе приготовить. Очень много вариантов есть. — Все-таки ты меня хочешь напоить. — Хотел бы — Зеленого Веспера предложил, — усмехается Джонин. — А того кофе, который я делаю, для напиться надо очень много. Пара-тройка порций максимум поможет расслабиться, чтобы поговорить по душам. — По каким душам?! — По телефону, кажется, кто-то сказал, что его раздражают мои насмешки. Было такое. Сказанное без задней мысли и далеко идущих планов. Чондэ, пока сюда ехал, уже и забыл, что там Джонину на эмоциях выдал. И сейчас ему говорить об этом не хочется вот совсем. — Давай как-нибудь потом, а? — Почему? — приподнимает бровь Джонин. — Раз уж вопрос назрел, есть время и обстановка располагает. — Да не назрел он ничего, — морщится Чондэ. Вот прицепился же кто-то. — Если сказал в запале — значит, назрел. Пусть пока и чуть-чуть, в зародыше, так сказать. Не стоит ждать, когда все до размеров проблемы вырастет. Ты в курсе, что невысказанные обиды, даже по пустякам, имеют свойство накапливаться? И, достигнув критической массы, могут стать причиной разрыва? Я не хочу думать-думать, будто все хорошо — а потом в один далеко не прекрасный момент обнаружить, что нет. Вообще-то, Джонин прав. Но все равно устраивать разбор полетов сейчас не хочется. — Ты всегда такой зануда, да? — вздыхает Чондэ. — Всегда, — улыбается Джонин, ставя перед ним бокал, в каких глинтвейн подают, но с кофе по-ирландски. — У меня по жизни такая функция — думать за двоих. — Это ты о Кае так? — усмехается Чондэ, пробуя кофе. Тот кажется крепче виски — наверное, потому что горячий. Но Чондэ, если в общем, нравится. Особенно если сразу после глотка лизнуть пышную шапку сладких сливок. — А Кай знает о том, что ты о нем думаешь? — Мы с рождения вместе, — пожимает плечами Джонин. — Поэтому, конечно же, знает. А что? — Мне было бы неприятно, что меня дураком считают. — Чондэ передергивает плечами. Кофе вкусный, а слова дерьмовые — слишком хорошо было в руках Кая этой ночью, и слышать, что его брат так о нем говорит… — Не дураком, — поправляет Джонин спокойно. — Просто он всегда был более… хм, горячим. И по молодости часто сначала делал, а потом думал. А я его тормозил и из заварушек вытаскивал. Отец всегда говорил, что мы и правда половинки одного целого — дополняем друг друга. — Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, — фыркает Чондэ, делая глоток. — Эм, Чондэ, а что тебя на сей раз смутило? — То есть это ничего — что ты себя таким героем, который вечно непутевого братца из передряг вытаскивает, выставил? — Чондэ, я всего лишь сказал, что, в отличие от меня, Кай — человек чувства, со всеми вытекающими, — терпеливо, будто маленькому капризному мальчику, объясняет Джонин. — Что в определенных случаях очень и очень хорошо. — Это в каких?! — В делах, например, — опять пожимает плечами Джонин. — Здесь нужно рисковать, а у Кая, именно потому что он человек чувства, есть не только азарт в необходимой — достаточной, но не патологической — дозе, но и чутье. Что прямо-таки жизненно важно при нашем бизнесе, где надо вкус толпы предугадывать. Мне остается только найти варианты реализации, минимизации издержек и просчитать последствия для всех вариантов развития событий. Так что он даже более там нужен, чем я — эффективных и риск-менеджеров найти проще, чем руководителей, чувствующих свою аудиторию. — Джонин наклоняется и касается щеки Чондэ: — А еще он первым увидел тебя. — И улыбается так, что без слов понятно: Джонин мысленно прибавил: и я ему очень, очень благодарен за это. — И все сводится к банальным подкатам! — фыркает Чондэ, демонстративно закатывая глаза. Хотя больше не раздражен, нисколько. Все-таки омежье, чтоб его, естество порой дает о себе знать — вот и сейчас улыбка и молчаливое, но такое красноречивое признание подействовали на Чондэ куда сильнее, чем слова про чутье и важность Кая. Но Джонину это знать не обязательно. Обойдется. — К комплиментам, вообще-то, — усмехается Джонин по-доброму. Вот уж кто явно обидчивостью не страдает, Чондэ даже завидно немного. — Ты их не любишь? — Люблю, — вздыхает Чондэ. — Но они меня либо смущают, либо нервируют — мне все время кажется, что они… ну, в общем, что меня ими на что-то развести хотят. Поэтому у меня с комплиментами противоречивые отношения. — Понятно, — кивает Джонин. И чуть приподнимает пальцами его подбородок. — Мы постараемся это изменить. — Чтобы я на всяких там велся? — Чтобы верил, что заслуживаешь комплиментов. И что тебе очень легко делать их искренне. Просто так, ни на что особо не рассчитывая. И как они это делают? Оба. Чондэ же едва ли не тает от восхищения в глазах Джонина — совсем как вчера, под взглядом Кая. И точно так же плавится воском от нежности губ. Раздражение? обида? или что там было недавно? — ничего не осталось, Чондэ чувствует только желание, какое-то по-кошачьи томное, когда не то чтобы страсть — скорее просто хочется ласки, но сильно: извиваться готов, под ладони поставляясь. Потому что слишком хорошо от рук Джонина, крепко-чутких, от его губ, напористо-нежных… — Мне продолжить? Вот гад! — А не портить момент было нельзя? Получилось разочарованно. Что неудивительно: разорванный поцелуй казался секундной паузой, чтобы дыхание перевести — и тут этот вопрос. Насмешливо-спокойный. Который весь кайф обломал. — Можно было и не портить, — усмехается Джонин. — Но кто-то что-то про просто кофе по телефону говорил, и весьма настойчивым тоном, поэтому уточнить все же было надо. — Все-таки ты жуткий зануда, знаешь? — вздыхает Чондэ. — Бывает, — кивает Джонин. Да, Чондэ явно не первый, кто про зануду сказал. — Так мне продолжить? Или кофе-телевизор-диван? — Телевизор-диван, — решает Чондэ. После такого облома продолжать не хочется. — И кофе. Но нормальный, без всякого там… не пойми чего. Просто американо. — Идет. И все же Чондэ не жалеет, что провел вечер именно так. Смотреть дораму — больше на перекрутке, она слишком медленно-длинная — и обсуждать ее с Джонином, иногда споря, оказалось… забавно. Чондэ давно ни с кем так легко и комфортно себя не чувствовал, даже с Бэкхеном, с которым знаком с трех лет. Хотя как раз с ним у Чондэ схожие вкусы и почти всегда одинаковое мнение насчет дорам — не то что с Джонином, тот совсем другого от сериалов ждет. Вот к «Королю», которого они сегодня смотрели, у Джонина были только две претензии: динамику плохо выдержали в начале, затянули чересчур, и интригу неудачно подали в середине, слишком путано для зрителя получилось. А Чондэ не нравилось все, начиная с главного героя, эдакой стандартной романтической няшки, которую не пойми зачем запихнули в скорее приключенческую, чем любовную историю, и заканчивая сюжетом, слишком сложным, чтобы дораму можно было смотреть в выходные, овощем валяясь на диване. Единственное, что впечатлило — красота иных кадров и сама Корейская империя из параллельного мира. Современность быта, наложенная на почти средневековые нравы и порядки, завораживала. У Чондэ в голове даже зазвучало что-то такое, торжественное, точно священные гимны — но с явным электронным звучанием. А еще постепенно в величественную медлительность мелодии вплетался современный ритм, ускоряя и преображая ее. Черт знает, как это будет звучать вживую — но в голове у Чондэ все было поразительно прекрасно. Он даже, чтобы не забыть, побежал записывать ноты, которые сумел расслышать в том не слишком отчетливом многоголосии — потому что очень хотел бы однажды сыграть ту пьесу в реальности. Кай был прав: разница взглядов оказалась интереснее их полного совпадения. И плодотворнее — ведь музыка родилась не только из образа Корейской империи, но и из слов Джонина: «Если с детства воспитывать готовность пожертвовать жизнью ради чего-то, то непременно будет хотеться видеть в том чем-то величие». Едва он это произнес — и в голове прозвучали первые ноты, как тогда казалось, гимна. А потом, под не слишком серьезные размышления Джонина о современном средневековье, мелодия разрослась, будто расслоилась на несколько — и сошлась обратно в единую, ту самую, которую и хотел однажды сыграть Чондэ. Для него было странно и ново. Раньше Чондэ мог писать, только когда оставался в одиночестве, таком необходимом, чтобы прислушаться к той стороне реальности, где живет все музыка мира, которая была и еще только будет написана. От какофонии вселенной Чондэ постепенно отделял свое, порой легко и сразу целыми фразами, а порой по ноте цедить приходилось. А тут вдруг раз — и звуки сами в ряд выстроились, в мотив сплелись. Первый раз в жизни творчество не было для Чондэ таинством, мелодия сложилась сама, как бы между делом, посреди приятной, но в общем-то ничего особо не значившей беседы. Может, поэтому Чондэ и ощутил странное родство душ с Джонином. А может, и не только поэтому. Разговаривать с Джонином было приятно. Он не разделял точку зрения Чондэ — но был готов выслушать и не считал ее чушью по умолчанию. Ему можно было сказать что угодно — и не натолкнуться на… неприятие. Джонин бы постарался понять — или просто не показал бы, насколько сказанное кажется ему бредом. Не что Бэкхен со своими вечными подколками и Кенсу с его взглядами исподлобья, в котором легко читалось: «Ты дебил». Только теперь Чондэ понимает: его друзья, с которыми он столько лет вместе, на самом деле не умеют нормально общаться. Говорить с ними можно, но осторожно — чуть что скажешь не так, тут же узнаешь, что эти двое о тебе думают. Не самое лестное. С Джонином этого можно не бояться. Смешно — потому что именно его Чондэ за насмешки упрекнул. Того, с кем оказалось так легко понять друг друга. Чондэ улыбается, глядя на уже уснувшего Джонина. Все же хорошо, что он своим «Мне продолжить?» тот поцелуй разорвал. Потому что Чондэ понесло — как вчера с Каем. А та странная эйфория и упоение чужой любовью не подходят к Джонину. Подобное лучше чувствовать в руках страстных и способных сходить с ума хотя бы ненадолго — а Джонин явно не из таких. Он слишком спокойный, из тех, кто даже в пылу голову не теряет. С ними хорошо быть столь же спокойным и просто наслаждаться их теплом. Что, в общем-то, Чондэ сегодня с Джонином и делал — и когда они дораму, обсуждая, смотрели, и когда Джонин кофе и ужин готовил, пока Чондэ ноты, торопясь, записывал, и когда принимали душ, лаская друг друга руками с ленивой нежностью. Да, с Джонином сегодня все было так, как и должно с ним быть. И от этого по-особенному хорошо на душе. — Спокойно ночи, — целует Чондэ Джонина. Тот не просыпается, только морщится забавно, и Чондэ улыбается, ероша его волосы: — Сладких снов. — И закрывает глаза, прижимаясь теснее. Ему наконец-то тоже хочется спать. Чондэ снятся облака. Розовые и мягкие, будто из пуха, они легко касаются лица, приятной такой почти-щекоткой. Чондэ трется щекой об эти облака, которые вдруг становятся совсем не невесомыми, как-то слишком плотно прижимаясь к коже, совсем не пушисто, а очень тепло и чуть с нажимом, будто… будто чья-то ладонь. Сон меркнет и рассеивается, перед глазами теперь темнота — а ощущение ладони остается. И даже становится четче: теперь можно различить, как палец — похоже, большой — губу поглаживает. Джонин явно проснулся раньше. Чондэ открывает глаза. Джонин смотрит на него, улыбаясь, и в его улыбке много нежности и совсем нет напряжения, она очень ласковая и какая-то уютная — словно это уже тысяча черт знает какое их пробуждение вместе, и ближе друг друга у них никого нет. — Спи, — улыбается Джонин. — Рано еще. — А ты продолжишь? — спрашивает Чондэ, потягиваясь — вдруг почувствовал, что спина немного затекла. И Джонину это явно нравится — прищур немного хищным стал. — Если хочешь. Хочет? Да, пожалуй — Чондэ чувствует в паху знакомое напряжение, похожее на приятную ломоту. Самое начало возбуждения, когда еще даже стояка нормального нет. Сейчас это пока-не-совсем-желание легко погасить: только-то и надо вспомнить о чем-нибудь не слишком приятном — и все, можно отворачиваться и спать дальше, — но зачем? В груди все еще много того самого, вчерашнего тепла — и, может, потому хочется близости. Не столько самого секса, сколько нежности, которой, Чондэ уверен, этот лениво-утренний секс будет полон. И Чондэ пахом прижимается к бедру Джонина, чувствуя, как его собственный член понемногу начинает наполняться жаркой тяжестью. — Я понял, детка, — чуть хрипло смеется Джонин. — Я понял. И целует. Не спеша и будто бы осторожно. Его деликатная медлительность кстати — она не спугнет сонную негу, в которой Чондэ так хорошо. И потому он отвечает на поцелуй как бы нехотя, еле шевеля губами. Как бы — потому что на самом деле ему просто хочется, чтобы Джонин и дальше продолжил так же легко и неторопливо гладить его грудь и живот. Пока возбуждение не слишком сильно, пока оно не доросло до «терпеть неприятно», Чондэ будет лениво наслаждаться лаской, почти не шевелясь, будто разомлевший на солнце кот. Джонин усмехается: «Что, любите меня, а я пока полежу? Нет, детка, так не пойдет» — и целует уже настойчивей, соски даже прикусывает, да и руки у него куда более жадными и нетерпеливыми стали. Джонин знает, что делает — зуд в члене нарастает, из приятного в не слишком превращаясь. А когда Джонин берется за яйца Чондэ, мнет их легонько — в заднице болезненно-сладко сжимается и никак разжиматься не хочется, напряженно ноет, требуя: вставьте внутрь что-нибудь! Чондэ смеется: умеет же кто-то добиваться своего, — и пытается потереться членом о руку Джонина, на большее намекая. Намек понят. Член Джонина скользит внутрь мягко и чуть щекотно, и через секунду — толчки, сначала аккуратные и неспешные, а потом быстро-мощные. От них горячо и зудит с каждой секундой все сильнее, и Чондэ цепляется за плечи Джонина, пытается двигаться в такт: удовольствие, острое и яркое, после сонной неги мучительным кажется, и его не хочется растягивать — хочется кончить поскорее, избавиться от этой сладкой почти-пытки... Оргазм приходит сладкой судорогой и приятной слабостью после. И намертво зажатым в заднице узлом. Сцепка. Надо же: у Чондэ-сонного замков не бывает. Или просто раньше не было, потому что Джонина с Каем еще не встретил? Да, наверное так. — Лежим дальше? — улыбается Чондэ, откидываясь на подушки. Он снова будто разомлевший кот, которому даже шевелиться лень, ему бы только валяться, закрыв глаза и от нежных поглаживаний млея. И чувствуя своего альфа-кота между ног. Во всех смыслах между ног. — Лежим, — кивает Джонин. И чешет Чондэ за ушком — и правда, словно коту. Ну как тут не запрокинуть голову, совсем по-кошачьи? У Чондэ под подбородком и у горла тоже чувствительные места. — Есть хочешь? — Мы сейчас вряд ли сможем до кухни добраться, — фыркает Чондэ. Нет, конечно, можно каракатицей дотуда доползти, но что-то не тянет сомнительной акробатикой с утра заниматься. — Не надо на кухню, — хмыкает Джонин. — Давай чуть к краю подвинемся только. У кровати, как оказалось, стоит двухлитровый термос со сливовым чаем, пара кружек с крышками и коробка с ттоком. — Удобно. — Чондэ это, что скрывать, задело. Потому что он догадывается, откуда у братцев такая предусмотрительность. — Кай тоже вчера мне утром кофе с пиццей организовал. Вот что значит сердцееды с большим опытом. — Это семейный, а не сердцеедческий опыт, — смеется Джонин. — Мы с Каем по ночам запасы на утро делали, еще когда в школе учились. Мы по выходным жутко не любили рано вставать, а у нас дома было правило: завтрак всегда с шести до семи, кто проспал — ждет обеда, а он в час, а то и в два. Вот мы и приспособились. Это уже, можно сказать, наша с ним маленькая семейная традиция. — Понятно. — Слова Джонина успокаивают. Все же думать, что тебя обхаживают так же, как и сотни омег до, не слишком приятно. А семейные традиции — это даже льстит. Можно представить, что ты тоже немножечко семья. Не то чтобы Чондэ хотел… Хотя да, хотел. Выбила его братцы из колеи вчера и позавчера, смутили своим несамцовым поведением и открыто показанными эмоциями — вот Чондэ и размяк. Расчувствовался, глупо и совсем по-омежьи. — Так что запоминай и привыкай, — говорит Джонин. — Что?! — Чондэ почти подпрыгивает («почти» — потому что сцепка мешает), но скорее от неожиданности, чем от возмущения — больно уж слова Джонина с мыслями Чондэ совпали. — Ну, ты нам нравишься. Очень. И мы… рассматриваем варианты. — Эм… И как сильно рассматриваете? — Если я скажу, ты сбежишь. — Ну, может, и не сбегу. — Ну да. Еще пару дней назад Чондэ сразу бы удрал, услышав такое — но после вчерашнего и позавчерашнего готов... хм, несколько пересмотреть свои позиции. — Правда? — с некоторым удивлением смотрит на него Джонин. — Правда, — кивает Чондэ. — Так что можешь начинать рассказывать, что же там за варианты. Я обещаю не пугаться, не пытаться слиться и подумать над. — Ну хорошо…