Kaderim metresi

      Карета подпрыгнула на очередном ухабе. Ибрагим осторожно скосил глаза на сладко спящую Ханзаде, которая положила голову ему на плечо. Ее волосы мягкой волной падали на плечи, длинные ресницы бросали тени на лицо, а губы макового цвета едва улыбались во сне.       Ибрагим не удержался и, взяв женщину за руку, поцеловал поочередно миниатюрные пальцы, на одном из которых было то самое кольцо. За окном шел осенний холодный дождь, и дорога понемногу превращалась в болото, и он боялся, что они застрянут и не попадут во дворец.       Небо, как и вчера, было затянуто серыми облаками. Ханзаде открыла глаза и сонно огляделась, пытаясь понять, где они. Увидев мужчину, который смотрел на нее, голубоглазая села и потерла шею, затекшую от неудобной позы сна.       Стук дождя по крыше кареты укачал ее, и она даже не заметила, как уснула. Поправив падающий ей на лицо локон, Ханзаде смущенно посмотрела на Ибрагима, который не отводил от нее взгляда, заставляя ее щеки розоветь. — Я не заметила, как заснула, — произнесла шатенка, нарушая тишину, которую нарушал только стук дождя. — Этот путь был слишком длинным, — сказал грек, а Ханзаде не поняла, что он имеет в виду, а Ибрагим продолжил: — Совсем скоро мы будем дома, Госпожа.       Она молча кивнула и выглянула в окно, думая о том, что произошло за последнее время. О событиях, которые очень круто изменили ее. Один день. Всего один день вернул ей надежду. И счастье, за которое она так долго боролась. За которое они так долго боролись.

***

      Малкочоглу докладывал Сулейману о последних событиях в Диване. Падишах слушал верного воина, стоя лицом к камину, в котором приятно полыхал огонь. Но мысли его были далеко от того, что ему говорил Бали.       Сулейман думал об Ибрагиме, который на следующее утро после их разговора в кабинете пришел к Падишаху и попросил отпустить его в Манису. Посмотрев на Паргалы, в глазах которого была решимость, Сулейман позволил, поставив условие, что он не должен вернуться оттуда один. — Ибрагим Паша еще не вернулся? — перебивая Бали, спросил Сулейман, поворачиваясь к мужчине лицом. — Нет, Повелитель, — ответил Малкочоглу, закрывая папку, которую держал в руках. — Повелитель, вас что-то тревожит? — осмелился задать вопрос Бали. — Вы в последнее время сам не свой. — В последнее время, — повторил Сулейман, занимая место за рабочим столом. — В последнее время произошло очень много не слишком радостных событий.       Бей опустил голову, прекрасно понимая, что имеет в виду Султан. С тех пор, как стала известна вся правда об интригах Хюррем Султан и бывшего Великого Визиря, после случившегося с Хатидже Султан, каждый прекрасно видел и понимал, что все изменилось и ничего уже не будет как раньше.       Кто со страхом, кто с надеждой ждал будущее. Но с тем же и боялся его, ведь никто так и не смог прийти в себя после всего произошедшего. — Повелитель, пришло письмо от Хюррем Султан, — доложил еще одну новость Бали Бей, и в его руках появился свиток.       После того, как Сулейман ничего не ответил, Малкочоглу подошел и молча положил его на край стола, а затем отошел назад, ожидая новых приказов. Сулейман бросил взгляд на свиток, а потом спросил. — От Шехзаде Мустафы не было письма? — старался быть безразличным Падишам. — Нет, Повелитель, — ответил воин, заметив тень боли в глазах Султана. — Хорошо, — кивнул Султан. — Можешь идти. Бали бей, — окликнул мужчину Сулейман, когда тот подошел к двери и поднял руку, чтобы постучаться. — Как только Ибрагим Паша будет в столице, немедленно извести! — приказал Султан. — Как прикажете, Повелитель, — поклонившись, Бали удалился, оставляя Султана в невеселых мыслях.

***

      Она оглядывалась вокруг, словно не была в этом дворце целую вечность. Стоя посреди гостиной в дорожном плаще, Ханзаде рассматривала картины на стенах, мебель и вспоминала тот вечер, когда убегала и сейчас очень сожалела.       Жалела из-за того, что, если бы она осталась, все эти дни они могли провести в счастье, а не в холоде, далеко друг от друга. Ибрагим, задержавшийся потому что отдавал распоряжение слугам, вошел в гостиную и замер, увидев жену, которая нерешительно замерла посреди комнаты. Ничего не понимая, мужчина подошел к женщине и посмотрел в глаза. — Что с Вами, Госпожа? — спросил он, глядя на растерянную султанскую дочь.       Ханзаде пожала плечами, не зная, как ему объяснить все, что она сейчас чувствовала. Да и не хотелось снова шевелить прошлое и делать больно друг другу. Ибрагим расценил это молчание по своему и, взяв женщину за подбородок, посмотрел ей в глаза. — С сегодняшнего дня началась новая страница в нашей жизни. Помните это, Султанша, и никогда не забывайте, — попросил мужчина.       Ханзаде кивнула, чувствуя, как Ибрагим сжимает ее ладони в своих руках. Его глаза становились все ближе, и она чувствовала его дыхание на своих губах. Но тихий скрип двери заставил их отскочить друг от друга.       Смутившись, Ханзаде повернула голову и увидела Эсманур в платье светло-голубого цвета. Волосы девочки легкими волнами падали на плечи, а украшало голову маленькое украшение. За спиной девочки стояла незнакомая для Ханзаде служанка в черном платье. — Прошу прощения, Ибрагим Паша. Эсманур очень хотела вас увидеть, — произнесла женщина, бросив пронзительный взгляд черных глаз на Ханзаде.       Ибрагим кивнул и, присев на корточки, обнял дочь, которая в свою очередь, крепко обнимала его. — Папа, вы наконец-то вернулись, — произнесла Эсманур, глядя на Ибрагима такими знакомыми глазами. — Я соскучилась по вам. — Я тоже очень соскучился, — ответил грек, глядя на дочь, которая с каждым днем ​​взрослела и все больше становилась похожа на свою мать. — Ты хорошо себя вела?       Эсманур закатила глаза, вызывая ухмылку у отца. Каждый раз, когда мужчина возвращался домой, он задавал ей один и тот же вопрос, но она была уже не маленькой девочкой.       Не дождавшись ответа от дочери, грек перевел взгляд на стоящую позади Эсманур хатун, которая ждала, когда ей разрешат забрать свою подопечную и вернуться в комнату. — Илькар Хатун, Эсманур хорошо себя вела? — обратился к черноокой мужчина, вырывая служанку из мыслей, о которых никто не догадывался. — Все хорошо, Паша, не волнуйтесь, — произнесла калфа заученную фразу, которую говорила Ибрагиму каждый вечер, когда он возвращался и задавал ей этот вопрос. — Госпожа, вы вернулись, — засияла улыбкой Эсманур, глядя на шатенку, которая ответила ей такой же волшебной улыбкой и провела рукой по ее волосам. — Я очень по вам скучала. — Я тоже очень по тебе скучала, — призналась Ханзаде, касаясь руой щечки Эсманур. — Я столько всего должна вам рассказать, — сказала девочка. — Вы ведь больше не уедете? — она с надеждой посмотрела на Ханзаде. — Правда же, Султанша?       Ханзаде посмотрела на Ибрагима, а затем на Эсманур, которая нетерпеливо ждала ответа и сказала: — Я вернулась. Навсегда вернулась. — Дочь, тебе время на уроки, — прервал разговор Ибрагим, обращаясь к дочери, которая хотела поговорить с Ханзаде Султан, по которой успела соскучиться за все это время. — Якуб Эфенди будет ждать, — добавил мужчина.       Выдохнув, Эсманур поклонилась Ханзаде и отцу и в сопровождении Илькар Калфы вышла из главной комнаты, желая избавиться от своей новой наставницы, которая ей не нравилась с того самого момента, как появилась во дворце.       Ибрагим провел дочь взглядом и посмотрел на жену, глаза которой сверкали. Ему совсем не хотелось покидать ее сейчас, хотелось насладиться временем рядом с ней. Догнать то, что они потеряли, но его ждали во дворце, и он не мог остаться здесь. — Я должен уехать во дворец, Госпожа. Я обещал Повелителю прибыть, как только вернусь в столицу, — с сожалением добавил мужчина, но глубоко в душе ему сейчас хотелось совсем другого. — Я могу поехать с Вами? — подняв на мужа глаза, спросила Ханзаде нежным голосом. — Я соскучилась по отцу.       Ибрагим кивнул, глядя в ее бездонные глаза. — Я только переоденусь, — сказала Ханзаде и скрылась из глаз мужчины. Ибрагим легко засмеялся, чувствуя, как его наполняет тепло.

***

      Шехзаде Мустафа вернулся в покои, и только за ним закрылась дверь, тяжело опустился на тахту. С каждым днем ему становилось все труднее. Казалось, этот санджак стал его тюрьмой, в которую он добровольно себя заключил, отгородившись в этом дворце от всего мира.       После событий, произошедших в главном дворце, лишивших его матери и всякой надежды на дальнейшее будущее, он просто жил в ожидании того дня, когда все закончится. Несмотря на то, что он был сыном Падишаха, одним из претендентов на его трон, он уже давно был изгнан из рая.       Все это время он находился в аду и понимал, что ему уже никогда не возвратиться в рай. Он стал не нужен своему отцу Падишаху. Он был сиротой при живых родителях. Жертва матери не принесла ему блага, а поместила в еще большую тьму, которая с каждым днем стала все более непроглядной и из которой он не видел выхода. — Шехзаде, так больше не может продолжаться, — голос Ташлыджалы проник сквозь мысли. — Так продолжается уже очень долго. Не дай Аллах все происходящее дойдет до ушей Повелителя. — До ушей Повелителя, — повторил Мустафа, наблюдая в окно за дочерью, которая вместе со служанками и матерью гуляла в саду. — Ты до сих пор думаешь, что я так важен для Повелителя? — Мустафа горько усмехнулся. — Это уже давно не так. Дорогими для отца давно стали другие, но не я. Я давно отошел для него на второе место. Единственное, из-за чего болит мое сердце это моя Валиде. Если бы я мог что-нибудь изменить. — Шехзаде, я вас прекрасно понимаю, — произнес поэт. — Но я прошу вас только об одном. Возьмите себя в руки. Гнев отца со временем может пройти, но гнев Падишаха на непокорного сына может привести к последствиям, которые невозможно исправить. Неужели вы хотите, чтобы жертва вашей Валиде была тщетна? — Что ты предлагаешь? — злился Мустафа. — Жить как будто бы ничего не произошло? Время, к сожалению, не лечит мои раны. — Шехзаде, не нужно рубить с плеча. Вы Шехзаде, которого многие хотели бы видеть на Османском троне. И в этом мире очень много верных Вам людей. Пока не стало поздно, еще можно исправить, — добавил Ташлыджалы.       Мустафа повернулся и посмотрел на старого друга, пытаясь понять, что именно тот имеет в виду.

***

      Бали бей дописал письмо родным и поднялся на ноги именно в тот момент, когда в кабинет вошел Ибрагим, который был противоположностью Ибрагиму, которого Бали видел несколько дней назад. На смену хмурому и сердитому он стал радостным и счастливым, и счастье было видно невооруженным глазом. — Ибрагим Паша, вы уже вернулись из Манисы? — Бали бей положил свиток обратно на стол и испытующе посмотрел на грека, ожидая ответа на свой вопрос. — Надеюсь, все прошло удачно? — Жизнь изменилась, Бали бей, — похлопав Бали по плечу, со счастливой улыбкой, ответил Ибрагим. — И даже среди холодной зимы может наступить теплая весна. Главное не опускать руки. — Я очень рад, — искренне ответил Бали. — Вы с Ханзаде Султан заслужили свое счастье. Итак, вы готовы сделать глоток ядовитого яда? — Оказывается, Малкочоглу, что я давно его попробовал, но не желал себе в этом признаваться, — признался Ибрагим. — И я очень хочу, чтобы эта любовь стала чище родниковой воды. — Дай Аллах, — произнес Хранитель. — Повелитель спрашивал о вас. — Я сейчас направляюсь к нему. Расскажи пока, что произошло, пока я отсутствовал? — поинтересовался Ибрагим, глядя на лежащие на его столе письма, которые нужно было просмотреть. — Ничего серьезного, — стал вспоминать хранитель покоев. — Единственное, что меня волнует это Шехзаде Мустафа. — Шехзаде Мустафа? — не понял Ибрагим, поднимаясь на ноги. — Случилось что-нибудь серьезное?       Бали пожал плечами, не зная, как объяснить ситуацию, которую и сам до конца не понимал. — Очевидно, после событий с Махидевран Султан наш Шехзаде очень обиделся на Султана. Насколько мне известно, Повелитель послал Шехзаде уже несколько писем, но еще ни на одно не получил ответа.

      Ибрагим потер подбородок, понимая, что эта невинная на первый взгляд ситуация набирает угрожающие обороты.

***

      Султан Сулейман гулял по саду, наблюдая, как осень берет все свое плен. Но в душе Падишаха была печаль.       Ибрагим Паша до сих пор не вернулся из Манисы, и Сулейман не понимал, получилось ли у него задуманное. Старший сын игнорировал все его письма, побуждая к более решительным действиям, которые не всем могли быть по душе.       Жена, которую он любил больше жизни и прощал почти все, также была далеко от него, и он до сих пор не мог простить ей то, что она сделала, хотя читал и ожидал ее письма с нетерпением. Несмотря на то, что он был Падишахом столицы на семи континентах, у него болело там, где никто не знал и не видел. У него болела душа. — Внимание!       Услышав оклик Аги, Сулейман обернулся, не веря своим глазам. В светло малиновом платье, поверх которого был одет плащ, с распущенными волосами, спрятанными под платком малинового цвета, легкой походкой, в сопровождении служанок к нему приближалась дочь, которая в своем образе напоминала раннюю весну.       Когда до Сулеймана осталось несколько шагов, женщина остановилась, глядя на отца, который, казалось, за это время состарился на несколько лет. У нее сжалось сердце. Как она могла так поступить? Оставить его самого с его болью, думая только о себе. — Повелитель, — склонив голову в поклоне, нежным голосом произнесла Ханзаде, поднимая на отца ясные глаза. Сулейман смотрел на дочь, пытаясь понять, какую новость она принесла ему своим возвращением.       Но, увидев счастье в голубых глазах, улыбку на устах цвета розы, у него отлегло от сердца. Все состояние женщины говорило о безграничном счастье. — Ханзаде, — сказал Падишах, и его прищуренные глаза улыбались. Раскинув объятия, мужчина коснулся губами лба дочери, а затем крепко обнял, чувствуя, как на сердце становится немного легче. Глаза его любимой Ханзаде сверкали счастьем, а это было самое главное для отцовского сердца. — С возвращением, доченька! — Ханзаде высвободилась из объятий отца и осторожно, чтобы не заметил Сулейман, вытерла слезу, собравшуюся в уголках глаз — Мы вернулись недавно, — сказала Ханзаде. — Я прибыла вместе с Ибрагимом, — добавила женщина, не замечая любопытного взгляда отца, смотревшего на нее с лукавой улыбкой. — Валиде и Мехмет, а также ваша внучка Хюмашах Султан передают вам самые искренние пожелания! — радостно рассказала голубоглазая, не касаясь самого главного вопроса, ответ на который Сулейман уже получил. — Если Аллах позволит, то поеду к ним через некоторое время. Я вижу, время в Манисе пошло тебе на пользу, — заметил Сулейман, глядя на дочь снизу — вверх. Из ее походки исчезла напряженность, из глаз грусть, ее губы снова смеялись, а глаза излучали безграничную любовь, которая казалась в состоянии исцелить весь мир. — Жизнь в разлуке с дорогими для меня людьми научила меня ценить то, что я чуть не потеряла из-за собственных прихотей, — серьезно ответила Ханзаде, глядя отцу в глаза. — Я люблю Ибрагима, отец. И хочу с ним прожить всю свою жизнь.       Падишах внимательно слушал дочь, вспоминая свое прошлое, свою молодость, которая прошла слишком быстро, оставляя после себя лишь воспоминание. Он тоже тогда был полон надежд, но с каждым годом эти надежды не оправдывались. Ошибка шла за ошибкой, и некоторые из них уже невозможно исправить. — Ханзаде, запомни то, что я тебе сейчас скажу. Исправить можно все, пока человек жив. Никогда этого не забывай.       Ханзаде кивнула, а потом подняла глаза и увидела Хуриджихан Султан, которая стояла на террасе своих покоев и смотрела прямо на нее. От этого взгляда Ханзаде стало не по себе. Жена Ибрагима понимала, что ей придется приложить много усилий, чтобы наладить отношения с дочерью мужа. — Когда ты уехала, Ибрагим стал сам на себя не похож. Он все дни и ночи проводил в главном дворце. Даже в ваш дворец не ездил. Говорил, что без тебя ему там нечего сделать, — стал вспоминать Падишах. — С того дня, как ты отправилась в Манису, его скрипка больше не играла. Никто не слышал ее волшебную мелодию.

      Ханзаде внимательно слушала отца, понимая, что все это время плохо было не только ей, но и ему. И теперь исцелить раны, которые они нанесли друг другу, могут только они сами. — Повелитель, — Ханзаде посмотрела на мужчину, который стоял недалеко от нее, склонив голову перед отцом, и чувствовала, что после того, что она услышала, ее любовь стало еще больше. — С возвращением, Ибрагим Паша, — бодрым голосом обратился Сулейман к Ибрагиму, который бросил осторожный взгляд на жену, которая ответила ему нежной улыбкой, а затем обратилась к отцу: — Повелитель, с Вашего позволения я хочу увидеть Джихангира.       Увидев кивок, Ханзаде направилась во дворец, оставляя мужчин одних.

***

— Ханзаде Султан и Ибрагим Паша вернулись в столицу, — Фатьма Султан, неслышно появившаяся на террасе племянницы испугала ее. — Очевидно, между ними все наладилось, — глядя на фигурку Ханзаде, которая отдалялась от отца и мужа, произнесла Фатьма Султан. — Это ненадолго, — процедила едва слышно Хуриджихан, одетая в черное платье. — Как подготовка к свадьбе? — повернувшись, неожиданно спросила молодая девушка. — В настоящее время только им заняты. Ничего вокруг не замечаете. — Хуриджихан, что за тон! — возмутилась Фатьма. — Не забывай, кто перед тобой. — Я не забыла. Только вы забыли, а я вам напомню. Я дочь Хатидже Султан. Хатидже Султан за которую я скоро отомщу без вашей помощи. Осталось совсем немного, — отрезала Хуриджихан и исчезла в своих покоях, оставив Фатьму, которая начинала терять терпение из-за всего происходящего.

***

— Внимание! Ханзаде Султан Хазлетлери! — звонко прокричал Сюмбюль Ага, увидев Ханзаде, которая приближалась к главной комнате наложниц. На устах Аги тут же появилась улыбка, которую он подарил Ханзаде, когда она подошла поближе. — Султанша, как же я рад вас видеть. Вы даже не представляете, как мы все по вам скучали, — в обычной для себя манере протянул евнух. — Я тоже очень рада вернуться, — проговорила женщина, окидывая взглядом главную комнату, где рабыни притихнув, выстроившись в ряд и прислушиваясь к разговору в надежде услышать что-то интересное и узнать наконец почему младшая дочь Султана так надолго покинула столицу и правдивы ли те слухи, которые все это время ходили по гарему. — Рассказывай, что здесь нового произошло, пока меня не было. Шехзаде Джихангир у себя? — поинтересовалась женщина, поднимая глаза вверх. — Нет, Госпожа. Шехзаде только отправился в библиотеку. Наш Шехзаде очень любит читать, — усмехнулся Сюмбюль.       Ханзаде качнула головой, глядя на рабынь. И вдруг вспомнив, произнесла. — Сюмбюль, вернувшись, я увидела в своем дворце новую рабыню. Илькар, кажется, — наморщив лоб, стала вспоминать Ханзаде, и от взгляда хатун женщине стало не по себе. — Тебе что-то об этом известно? — Илькар Хатун? — вспомнил Сюмбюль. — Конечно. Она очень старательная, спокойная. После вашего отъезда Ибрагим Паша попросил найти служанку для девочки Эсманур. Она вам не понравилась? — испугался Сюмбюль. — Вы только скажите, и я найду новую, — заверил евнух.       Ханзаде отрицательно покачала головой. — Нет, все хорошо. Я благодарна тебе, — Ханзаде протянула евуху монету, которую тот спрятал в мешочек. — Как чувствует себя Хуриджихан Султан? — Она почти ни с кем не общается, кроме Шехзаде Джихангира и Фатьмы Султан. А вот свободное время проводит в своей комнате.       Ханзаде ничего не ответила, думая о услышанном, а потом сказала: — Я вернусь во дворец. Передашь Ибрагиму Паше, если будет спрашивать, — попросила Ханзаде и, увидев кивок Сюмбюля, ушла, не заметив пары глаз, которые все это время внимательно за ней наблюдали.

***

      Ибрагим был одним из немногих, кому Падишах мог рассказать о том, что терзает его душу. Так и вышло. Как только Ханзаде покинула отца и мужа, Сулейман рассказал Ибрагиму о том, что было у него на душе.       Грек молча слушал Сулеймана, понимая, что в этом они с Падишахом похожи. Ведь так же, как и Мустафа обижался на отца, на Ибрагима обижалась его старшая дочь, считая виновным в том, что произошло с Хатидже Султан. Но если оскорбление Хуриджихан можно было понять, то оскорбление Мустафы могло стоить ему жизни.       Ведь отцом Хуриджихан был всего лишь раб из Парги, и он привыкал ко всякому роду обидам , то отцом Мустафы был Падишах, перед которым нужно было обдумывать каждое решение и слово. — Повелитель, если позволите, то я отправлюсь в Амасью и поговорю с Шехзаде, — предложил грек.       Султан отрицательно покачал головой, тяжело выдыхая. — В Мустафе говорит обида за свою мать. Несмотря ни на что, он продолжает быть ребенком, забывая, что время невинности прошло. Надеюсь, что он об этом вспомнит, и для этого не будет слишком поздно. Ладно, Паргалы, — Сулейман похлопал друга по плечу, улыбаясь. — Спеши домой. Тебя ждет Ханзаде. Ты не представляешь, как обрадовалось мое родительское сердце, когда я ее увидел.       Ибрагим, поклонившись, провел взглядом Падишаха и поспешил на поиски жены. Узнав от Сюмбюля, что Ханзаде вернулась во дворец, Ибрагим велел приготовить коня, который спустя некоторое время нес его в направлении дворца, где его ждала жена.

***

      Молодая луна взошла в небе над Стамбулом, медленно одна за одной зажигались звёзды. Ночь медленно отпускалась на дворцовые сады в которых догорали последние цветы и с моря веяло прохладой.Рабыни под пристальным взглядом Мелис калфы закончили готовить покои.       Покои заливал мерцающий свет, бросавший хитроумные блики на волосы женщины, которые мягкими волнами падали на спину и играли в диадеме, которая венчала женскую голову. Тонкий стан был облачен в снежно-белое платье, поверх которого был одет красный кафтан с широкими рукавами. — Добротой ночи, Госпожа, — пожелала девушка и ушла, плотно прикрыв за собой дверь.       Через несколько минут женщина услышала скрип. Повернув голову, Ханзаде увидела супруга, который был в темно — коричневом кафтане, который был расстегнут на несколько пуговиц. Увидев мужа, сердце Ханзаде сладко забилось.       Она с замиранием смотрела, как мужчина прошел в покои и, подойдя, медленно опустился на колени и поцеловал полу её ночного одеяния. Ханзаде замерла, встречаясь взглядом с карими глазами.       Казалось в мире остались только одни одни. Глаза в глаза и больше никого. — Эй, тайное сокровище, хранимое в глубине моей души, неповторимая жемчужина, таящаяся на дне разбитого сердца, тайное крыло бескрылой птицы. Эй, моя надежда и опора, отрада моих очей и сердца, смысл жизни моей. Эй, возлюбленная, эй, госпожа.Любовь моя! Говоря «любовь», я желаю раствориться, слиться с тобой в одно целое., — его голос понизился до шепота.       Его губы, словно крылья бабочки, коснулись ее губ — мягких, теплых. В этот миг время остановилось, дыхание замерло, а пульс забился где-то в висках, отстукивая мелодию желания. Поцелуй, начавшийся как робкое касание, углублялся, превращаясь в бурный поток страсти, который разливался по всему телу, пробуждая неясную, сладкую истому.       Руки Ибрагима обвили ее стан, притягивая к себе, словно два магнита. Его пальцы, словно шелк, скользнули от поясницы вверх по изгибу позвоночника, запутались в непослушных прядях ее волос. От каждого его прикосновения по ее коже пробегали трепетные разряды, заставляя ее вздрагивать в сладком плену.       Ибрагим, не раздумывая, поднял её на руки, и она почувствовала, как мир вокруг них исчезает.       Постель встретила её холодом, контрастируя с жаром, который разгорался внутри. Закрыв глаза, Ханзаде позволила себе раствориться в нежных прикосновениях его рук, которые медленно скользили от шеи к груди, а затем к животу и ногам. Платье и кафтан из тонкого шелка, казалось, были созданы для того, чтобы их легко снять. Ханзаде ощутила, как Ибрагим, не теряя времени, освободил её от легкой ткани, оставив только её кожу, готовую к его прикосновениям.       Каждый новый поцелуй погружал её всё глубже в океан эмоций, где каждое движение становилось ярче и насыщеннее. Когда его губы коснулись её груди Ханзаде не смогла сдержать томный стон, который вырвался из её уст. Вторая рука Ибрагима нежно провела по шее, и она почувствовала, как внутри неё разгорается огонь.       Её тело реагировало на каждое прикосновение, изгибаясь и оставляя следы на простыне, словно искало больше, но в то же время желало сбежать от этой сладкой пытки. Она взглянула на Ибрагима сквозь полуприкрытые веки — он казался ей художником, который с каждым движением и поцелуем вдыхал жизнь в её тело, наполняя его светом и счастьем.       Ибрагим же наслаждался каждым мгновением, наблюдая за реакцией жены на его ласки. Она была одновременно испуганной и страстной, её тело отвечало на каждое его прикосновение.       Осмелев, Ханзаде потянулась к рубашке Ибрагима. Сердце Ханзаде трепетало, замирая от каждого собственного движения. Смущенно опустив взгляд, она несмело потянулась к пуговицам на одежде Ибрагима. Кончики пальцев слегка дрожали, а щеки заливались краской с каждой расстегнутой пуговицей.       Но не успевала она совсем потеряться в смущении, как нежные поцелуи мужа коснулись ее шеи, ключиц, плеч. Эти ласковые прикосновения, словно волшебная музыка, возвращали ее в омут нежности, унося прочь все сомнения и стеснение. Вскоре к ее платью и расшитому кафтану присоединилась одежда Ибрагима, а поцелуи стали все требовательней, увлекая их в омут страсти...       Прошлого больше не было. За окном властвовала ночь, которая стала началом новой жизни.