Слепое пятно

Ночь. Другой дом

      Если бы что-то можно было разглядеть в темноте, оно обязательно пролетало бы за окнами. Но не пролетало. Виднелась только дорога в клине света фар и редкие проезжающие машины. Богданов сосредоточенно молчал, включив подогрев сидений и магнитолу, в которой тут же перепрыгнул с истеричной скрипки Паганини на спокойные песенки о вечной любви и надежде на местном радио. Но Антон не слышал ничего. Он тупо смотрел на шоссе, окруженное пустой равниной и отдаленными искорками высоток. Потом — здоровался взглядом со сгорбленным силуэтом индустриальных окраин. А дальше лишь Московский проспект, неспящая артерия Питера.       Заиграла очередная песня. Мажорный мотив, женский рок — Антона сперва чуть не замутило от несоответствия внутреннему состоянию. Он нахмурился и закрыл глаза, мысленно отсчитывая пару светофоров. И почему-то именно тогда расслышал текст, полный неразрешенной ярости и страсти. Что-то там про апрель, «магниты ног в педалей даль» и «что прошло, того совсем не жаль». Заныло под ребрами слева.       — Отвезешь меня домой, — выдохнул Антон, но перед тем как завершить фразу снова набрал полные легкие воздуха, — и тогда мы все закончим. Пока ничего не началось.       «И уже осатанело ноют губы, ноет тело», — рычало радио. Горячев шмыгнул носом. Он давно успокоился, но под эту песню память его царапалась изнутри и ревела, норовя разодрать в кровь глотку за озвученный ультиматум. Богданов недолго думал и переключил поворотник с левого на правый.       Они подъехали к монохромно серому в ночи дому, на котором черным пятном зияла табличка «Набережная реки Фонтанки». Лев с трудом припарковался у дома (все занято, все свои — давно на месте), заглушил мотор, закрыл окна и попросил Антона выйти. В спины дул неприятный пронизывающий ветер с реки, от которого хотелось укрыться. Богданов, придерживая Горячева под локоть, пропустил его в дом, где просторный холл встречал уютным светом, неясным засильем мебели и спящим бурчанием консьержа под ночной эфир радио. Последний окинул взглядом Льва, поприветствовал, сказал, что тот поздно ходит и это непорядок. Богданов жил на четвертом этаже. Добрались они на лифте. Лев прятал глаза от Антона в пол, но явно не от мук совести. Его взгляд был уставшим и тяжелым, и только сейчас под ярким светом кабины Горячев увидел последствия недельной работы в форме синяков, бледности и легкого истощения.       — Прибыли, — улыбнулся Богданов. Массивная железная дверь немо пропустила Горячева первым внутрь квартиры. Лев зашел следом, включил свет, показал, где снять обувь и повесить куртку. Огромный метраж, высокие потолки — вот что первым бросалось в глаза. А за этим — густой интерьер, где преобладал благородный графитовый цвет и песочные вставки. Антон словно увидел Nature's Touch с изнаночной темной стороны. Под ногами приятным ощущением отдавался теплый пол, укрытый черным паркетом.       — Я тебя положу спать в кровати. Ты немного пьян, — Лев прошел вперед. Его апартаменты — это четыре комнаты, которые были пригодны для работы, но вот для жизни — нет. Гостей Богданов не жаловал: комнаты под спальные были определены как кабинет и место для сна. Последнее сияло графитовым интерьером с плотными льняными шторами, кроватью с кованным металлическим изголовьем, шкафом и стенкой в дуэт ему с множеством документов. Гостиная, которую Лев с Горячевым прошли первым делом, подсвечивалась пастельным желтым цветом от плазмы.       «Красиво», — с искренним восхищением подумал Антон. Он не высказал своих мыслей, но украдкой благоговейно оглядывался, как в музее или храме. Вместо этого автоматически ответил на замечание — то ли шуткой, то ли всерьез. Не понял сам.       — А если бы был сильно пьян, положил бы возле унитаза?       — Нет, поставил бы тазик, — ухмыльнулся Лев, расстегивая ворот рубашки. — Иди умывайся.       За этим последовали мелкие хлопоты; Лев определил Антону полотенце, набор для личной гигиены и отправил, по-отечески поглаживая по спине, в один из санузлов с ванной. Он, как нетрудно было догадаться, тоже оказался отделан черной плиткой под мрамор с песочного цвета сантехникой. Горячев бы с удовольствием нырнул в теплую воду (да в ней и уснул), однако большую часть времени он разглядывал все то, что только смог найти. Мебель в ванной была украшена матовой и глянцевой фактурой, под которой в фасаде таились ручки. Металлические полки хранили множество безымянных баночек коричневого стекла с логотипом компании, но без опознавательных знаков. На поверку пальцем там оказался крем (от него веяло тонким и свежим ореховым ароматом), эмульсия и неясная прозрачная жидкость без запаха. Все это напоминало немного одомашненный люксовый отель, но следы жизни читались в постиранных носках на черном змеевике, бытовой химии, что спряталась в приоткрытом шкафу под раковиной, остывшей на носике дозатора пене для бритья.       Поспешный, но тщательный контрастный душ смыл тяжесть опьянения, а чистота принесла комфорт и спокойствие. Антон вернулся в комнату с полотенцем на бедрах, роняя стекающие с волос и спины капельки на пол. По старой, неясной многим привычке в подобном положении он чувствовал себя увереннее всего: за спиной остался не один десяток посещенных с одной плотской целью гостиничных номеров и квартир. Но как только сложенные вещи легли на тумбочку у изголовья кровати, Горячев озадаченно замер. Система дала сбой. Он находился в очередном чужом доме не потому, что пришел на блядки. Его сюда привез Богданов — который не захотел терять. Не захотел прекращать их (это было хорошо ясно обоим) опасную связь.       Тяжелое жаккардовое покрывало графитового цвета было отброшено, являя миру темное однотонное постельное белье. Антон бродил взглядом по тканым складкам, будто в них мог найти ответы на море новых вопросов, которые нахлынули волной на смену прежним. Как так вышло, что он пришел к этому и больше не слышал бури в душе? Правильно ли сделал, не просто доверившись, возможно, самому ненадежному человеку, какого только мог встретить, но и позволив ему сделать выбор? И когда Горячев успел так легко определить, чего хочет, раз теперь даже в объятиях неизвестности не слышал эха сомнений?       Богданов шевельнулся, вытащив из шкафа еще один плед и повесив его на плечо. Он обернулся к Антону, хотел было что-то сказать, открыл рот, но тут же закрыл — и уставился на бедра, прикрытые полотенцем.       — А, я не дал тебе одежду… Дать или будешь спать так? — Лев крепче обнял покрывало. — Я пойду на диван, чтобы не смущать тебя.       Горячев вздрогнул, очнулся. Смысл слов дошел до него не сразу. Но как дошел — вызвал беззлобную усмешку. Антон присел на край кровати.       — Дома сплю так, — пожал он плечами. — Но с тебя, Богданов, охеревать бесконечно можно, конечно…       — Почему? Потому что ты спишь голышом? — не понял Лев, вытягивая из кровати подушку. — Или потому что я очень изысканный?       — Ну и это тоже, конечно, — Горячев улыбнулся — впервые за долгое время искренне и легко. В голову начали лезть дурацкие шутки. — Но вообще-то я о том, что ты привез меня к себе домой, раздел — и собираешься сбежать. Нет, я понял, что у тебя все через задницу… Строго говоря, с тобой даже трахаться — только так...       Антон замолчал. Его тело было измотано бессонницами, недоеданием, физическим напряжением и нервными срывами. Однако теперь, отогревшись и проникнув в бастион Богданова, Горячев ощутил себя живым. Словно поставили в привычный режим рычажок, пропускающий на волю мечты и желания. Наполняться стало опустошенное сознание — еще чем-то неясным, Антону не удавалось определить в общем потоке. Но он больше не переживал и не спешил. Хотелось насладиться моментом, первым недолговечным покоем, не думая о будущем вообще ничего — не ожидая ни лучшего, ни худшего. Горячев заступил коленом на кровать и сразу же блаженно упал в нее, приятно ежась от ощущения дорогой ткани возле кожи. Потянулся до хруста позвоночника. А потом, вытащив из-под одеяла съехавшее полотенце, скомкал и кинул в сторону Богданова, сощурившись на него с вызовом.       — Антон, — Лев глубоко и тяжело вздохнул, когда оно, скатившись, упало к ногам, — ты меня без хуя заебал. То тебя не трогай, то трогай. Тронь я тебя сразу, клянусь, орал бы завтра, как потерпевший, что было нельзя и я тобой воспользовался. А ведь ты был немного пьян... Вот ни разу в жизни так не хотел быть положительным, как с тобой, но это что-то заоблачное... — Лев швырнул плед на пол вслед за полотенцем, отправил точным броском обратно на кровать подушку и ушел. Вернулся он, правда, всего через минуту, присел рядом с Горячевым. Матрас послушно промялся, а на спине Антона оказалась небольшая коробка, сочно похрустывающая упаковочной бумагой.       — Никак не пойму, есть у тебя чувство юмора или нет… — Горячев увильнул, смешливо отфыркиваясь, начал переворачиваться на бок, но его опередили. И возразить он тоже ничего не успел.       — И вообще, не критикуй меня. У тебя раньше все было через пизду, — Богданов положил руку на коробку и немного придавил. Так она не могла скатиться, и Горячев повернуться или подняться тоже не мог. Особенно на мягкой постели задача становилась трудновыполнимой. — А так как критики было слишком много за последнее время, свой подарок ты получишь только тогда, когда я удовлетворюсь похвалой, — голос Льва потеплел.       — Ну тогда для начала скажу, что все-таки есть, хотя моих шуток ты понимать не хочешь… — Горячев выдохнул, а после стал елозить на месте в попытке выбраться из-под руки. — Да отпусти ты меня, дай повернусь! Мне же тебя хвалить, а не подушку…       — Мне нравится вид, — рука с подарком съехала ниже, оказавшись на пояснице у самой кромки одеяла. — И у меня есть уши. А еще мне хочется представлять, что ты будешь прятать в подушку свою краснеющую морду.       Антон вздыбился от прикосновения прохладной упаковки внизу, но не от страха или неприязни. Ему было щекотно — и он действительно слегка смутился, но ярче всего вспыхнул в груди восторг. Уткнувшись лицом в подушку, в темноту, Горячев замер. Он помнил подобное волнение в себе. То самое, которое испытывал, надевая на глаза повязку и отдаваясь власти сильных — вот почему таких сильных — рук. На минуту в комнате повисла тишина, иногда прерываемая тихим шуршанием. Антон слушал мерный стук собственного сердца. Возможно, эта пауза затянулась слишком надолго и Богданов успел решить, что Горячев снова заупрямился. Но тот заговорил раньше, чем этот миг прекратился:       — Я тебя когда в самый первый раз увидел, подумал: что за начальник… Весь из себя такой питерский аристократ, мягкий, добрый. Елену передо мной приструнил, которую я считал зарвавшейся подсадной телочкой под твоей пяткой — ты только ей не говори… На тебя можно было с открытым ртом смотреть и мечтать стать таким же. Ну, знаешь, пацаны мелкие заглядываются на солдат или пожарных, на каких-то героев. У тебя даже внешность такая, ты всегда в светлом — словно сияешь. Интерьеры, конечно, выбираешь ты себе под стать… В смысле на их фоне ты наиболее выигрышно смотришься. Уж не знаю, рассчитывал ли ты на это, когда все строил… — Антон облизал губы и вдохнул глубже. — А когда я в первый раз тебя почувствовал, то подумал: что за женщина… Почему от нее так пахнет и почему — такие нежные руки. Я не понимал и едва ли был готов, потому что, увидев на пороге Елену, сначала ожидал, что это будет она. И хотя все так сложилось, что я думал на нее и позже, на каждой нашей встрече я терял связь с реальностью. Я не знал, кто ты. Мог только удивляться, почему ты так легко раскрепощаешь и притом подчиняешь себе. Я этого боялся сперва. И даже злился, когда уходил. Ведь эта женщина, которой я не видел, раздражала своей притягательностью. А потом еще был этот момент с Элей, и тогда все пошло совсем не так…       — А что было с Элей? — удивился Богданов. — Это с нашей, с юристом?       — Да, с ней… Я тогда, правда, об этом еще не знал. Это было после моего второго визита. Я думал, что иду к тебе только для того, чтобы — ну, временно, сбросить напряжение и уйти… Я тогда уже нагрузился. Думал о том, что это банально опасно. Что меня могут… Снимать на камеру. Я хотел вернуться в колею. Зацепил ее в клубе. Или, вернее, она меня. Мы поехали к ней, а ты писал мне, требовал ответа и потом вот спросил, мол, что, меня тогда вычеркивать и искать замену? Меня перемкнуло. И у нас с ней той ночью ничего не вышло. У меня просто не встал. Мне тогда стало обидно за то, что… Ну, это смешно звучит, может. За то, что меня пытается бросить баба. Я остался с тобой из принципа. Типа если считаешь, что ты лучше и чего-то такого стоишь — ну, я это проверю и уйду от тебя сам в случае чего.       — Угу, — подал голос Богданов, подтвердив, что слушает, а сам ревностно придавил Горячева еще сильнее. — Ну, значит, не зря писал как ваша Настя. Хоть какой-то в этом был толк.       — И тогда мы с тобой стали переписываться, — продолжил Антон, судорожно выдохнув. С каждым новым словом он все глубже погружался в воспоминания, в которые нырял уже не раз в попытках понять себя. В попытках найти «хозяйку». — Просто — говорить. И это для меня стало точкой невозврата… Это было для меня самого странно, но мне нравилось. Мы могли общаться. У нас были общие темы, ты подкупал своей образованностью. Был немного старомодным и местами чопорным… — Горячев усмехнулся. — Но мне казалось, что я, даже не зная твоего голоса, слышу в тексте интонации. Женщина, с которой я общался, казалась одинокой. Грустной. Но со мной расцветала и к тому же была любовницей, которая не надоедает. Она ухаживала за мной, а я хотел видеть, что мое присутствие тоже приносит ей удовольствие. А потом началось… Роман, подброшенные документы, все это. Влад, который пытался меня переубедить — это же он посоветовал мне тебя… У нас с тобой появились общие волнения. Кажется, тогда я особенно стал доверять. Потом ты помог Лехе. Это все воплотило тебя окончательно. Я в тебе… Потерялся. Хотя в жизни и на работе Лев Богданов уже пугал меня. Своим прагматизмом и откровенными высказываниями о том, как манипулировать людьми. Это было не то, что я ожидал в нем найти. Особенно с учетом того, что я подслушал один ваш диалог с Еленой — и знал, что ты боялся за нашего битого из каморки. Что ты… Поверил мне, когда я сказал, что с ним могли что-то сделать. А Елена — нет. В общем со Львом-начальником у меня отношения тогда пошли по пизде и впрямь… — Антон сглотнул. Он чувствовал, что вместе с накатывающим чувством вины за свои решения снова начинает дрожать голос. — А с тобой — наоборот. И даже я сам уже понимал, что происходящее между нами — это не затянувшееся приключение. Вокруг мог происходить любой пиздец, но меня ничего не останавливало. Я тебя хотел. Позволял тебе все. Я на тебе помешался… Мне кажется, я готов был увидеть на твоем месте кого угодно. И первым делом всякий раз мыслями упирался в Елену, хотя при личном общении она… Ну, у меня ничего не екало. Не так. А потом все произошло… И ты оказался человеком, который вызывал у меня панику. Я был уже в отчаянии, и когда увидел перед собой тебя, я просто… Это было просто страшно. И столько всего свалилось в кучу… Я правда не владел собой. Прости меня. Мне казалось, что если я не дерусь, то мне конец. Вернее, что мне в любом случае уже конец.       Повисла тишина. В глубоком молчании слышалось размеренное дыхание Льва, нервное — Антона, и праздничное шуршание слышалось тоже. Богданов поднялся, перешагнул Горячева и повалился рядом на кровать, своим падением вздыбив постельное убранство. Он поставил перед Антоном коробку размером чуть больше ладони. Тот осторожно обхватил подарок пальцами и поежился от совсем близкого и громкого шороха.       — Так себе комплименты, но теперь я хоть знаю, что не я один нахожусь в том, в чем нахожусь. Нас здесь двое… — Богданов улыбнулся, погладив Антона костяшками пальцев по щеке. Прикосновение обжигало своей нежностью. — Теперь уже все ясно.       — А потом я только думал, — Горячев продолжил говорить, как ни в чем не бывало, ковыряя краешком ногтя случайно найденный залом на упаковочной бумаге. — Мне хотелось знать, что тебе совестно. Понять, что меня никто не держит, и тихо уйти, как-нибудь там все забыв… Конечно, ни хера не выходило. Потому что я смотрел на тебя и даже с синяками видел роскошного мужика, который может все. И держаться перед иностранной делегацией, и отгрохать такую фирму… И быть охуенным любовником с какими-то немыслимыми руками. А потом совершать безумные поступки. И еще целоваться приятно, даже когда душа трещит по швам… — Антон усмехнулся и поднял на Льва взгляд. Только теперь они находились настолько близко друг к другу, не разделенные ни расстоянием, ни тишиной, ни контрактом, ни даже сомнениями. До лица долетало дыхание. Горячеву казалось, что он уже почти трезв и точно не хотелось спать. Он хорошо осознавал, где находится и с кем. Все желания, вызревшие не сегодня и не вчера, лежали на расстоянии вытянутой руки.       Зашуршала праздничная обертка. Лев с интересом наблюдал, как Горячев раздевает тело коробки, как предстает перед глазами ее черная поверхность с синим оттиском: «S8». А после вскрыта оказалась и она. Горячеву в руки выпрыгнул новый холодненький смартфон с гравировкой на задней панели. Рисунок воплощал собой знак бесконечности, сплетенный из тысячи маленьких ветвей. Антон нежно обвел его пальцем, чувствуя, как на тело будто бы со всех сторон давит атмосфера. Как нервы сжимаются, подобно тугой стальной пружине, для которой еще секунда — и...       — Хочу, чтобы ты всегда был на связи. Я тоже научусь. И вдруг между нами станет больше навсегда.       — Спасибо.       Антон, в последний раз огладив еще холодное скользкое стекло, бережно убрал смартфон в коробку, отложил на тумбочку. Но в повороте к Богданову он как будто случайно оказался лицом гораздо ближе… Кончиком носа — только чудом не столкнулся с носом Льва. Горячев резко вдохнул. Еще ярче запахло орехом.       — Спасибо… — повторил он, облизнув губы; усмехнулся. Совсем жалобно скрипела внутренняя пружина. Антон подобрался рукой к лежащей рядом руке Богданова, вскарабкался по ней на плечо. Впереди был последний порог. — Лев…       Горячев не боялся переступить. Но он, пожалуй, увидел красоту в этой последней секунде перед прыжком и только оттого замешкался. Богданов улыбался, сократив расстояние, еще немного подошел к самому краю.       — Спасибо в карман не положишь, — ловко перевалил все в материальный эквивалент Лев. Он прижался к Антону с поцелуем, бесцеремонно смял живой рот и с тем же лихим настроением потянул Горячева на себя, зафиксировав его голову за подбородок. Волна мурашек прошла вниз по телу, когда вместе с атакой теплых губ в кожу кольнула мягкая щетина. Голова Антона кружилась от знакомого и желанного, но в то же время совершенно нового, будоражащего чувства. Сегодня Богданов явно намеревался взять больше: в рот проник язык, а с ним и более глубокая ласка, уверенная и жаждущая, что ощущалось в раскалившемся дыхании. Горячев медленно моргал и жмурился, сильнее впиваясь пальцами в бок Льва; часто, яростно сопел — и не менее яростно отвечал, а потом завлекал сам и давал заманивать себя в пронизывающую все нутро сексуальным желанием щекотку. Ничего с собой не получалось сделать. Пробудившееся голодное тело рвалось отвечать на своем наречии, вмиг возбуждаясь до пика: это читалось в спешном сердцебиении, в поднимающем дыбом шерсть жаре под кожей, в пульсирующем приливе крови между бедер.       — Лев... — сорвался с губ шепот в короткий миг разрыва. Сильное имя удивительно легко и правильно слетело с языка, и Антон тут же потонул в новом витке поцелуя. К Богданову он прибился ближе, закинул бедро на талию и толкнулся навстречу, доводя соприкосновение тел до конечной, взрывоопасной точки. Лев сперва отпрянул как ошпаренный, но в следующий момент подхватил Антона под голый зад, смял, стиснул, утянул под себя волевым выбросом в попытке сохранить собственное равновесие. Качнулась со скрипом кровать, зашелестело постельное белье под теплым молодым телом; глухим ударом, спихнутое неверным движением ног, встретилось тяжелое жаккардовое покрывало с полом. Короткая заминка сменилась жадным нападением: Богданов помог Антону избавить себя от одежды и угрожающе навис сверху. Руки Льва лепили жаркие прикосновения к шее, плечам, ложились на бок, опускались многообещающе на бедро, натыкались на тазобедренную косточку… Под музыку судорожных вздохов за прикосновениями следовали и пьяные поцелуи, угрожая вскоре измазать лаской низ живота. Горячев еле держался — и еле останавливал этот напор. Не ради того, чтобы сбежать. Ему просто хотелось быть первым.       Антонова ладонь спешным, точным движением прыгнула с лопаток на поясницу, а вторая буквально перелетела с затылка Богданова вниз, сбив по пути его ищущие пальцы, под тихий стон нырнула в самый центр желания. Горячева как кипятком обдало, когда он, заплутав в огне между двух возбужденных тел, задел тяжелую, налившуюся мошонку, а следом и крупный член. Стиснув Льва дрожащей рукой, Антон сдвинулся по сексуальному изгибу к самой головке и в ту же секунду почувствовал, насколько тот истомлен. Вязкий сок капнул на живот.       — Какой ты влажный, блядь...       Горячев действовал по наитию, будто Богданов был его собственным продолжением — та же физиология, те же эмоции. Прозвучал звонкий шлепок по крепкому заду. Вымазанная в дурманяще-пряной — этот запах быстро перебил все остальные, словно отражая доминантный характер хозяина — естественной смазке ладонь агрессивно задвигалась по стволу. Лев вздыбился, и его рука потянулась и легла Горячеву на глаза. Только после этого с губ сорвался стон; Богданов дерганно качнулся навстречу. Антон зажмурился, запрокинул голову назад — он выставил руку тверже. Мышцы пружинисто напрягались от того, как Лев трахал его в кулак. Еще раз и еще, еще один толчок — легко было услышать треск самообладания в срывающимся дыхании. Горячева в плечо укусил поцелуй в наказание, и тут же его руки оказались зафиксированы за головой. Лев качнул бедрами, прижимаясь к жаждущему средоточию. Неверные пальцы погладили грудь, дрожащий живот Антона. Когда тот снова приоткрыл глаза, Богданов улыбался, а его масленые взгляды, казалось, оставляли следы на коже. Горячев улыбнулся в ответ и просящим вздохом выгнулся навстречу: выпутав ноги, крепко обвил ими Богданова за талию и бедро, притиснул к себе. До боли сладко было... Казалось, искры вот-вот полетят в стороны от того, насколько. Лев задвигался, толкаясь налитой плотью в Антона, измазывая его в своем соке. Он метил, а когда удовлетворился, когда трение стало совершенно беспрепятственным, когда влажным пятном между ними разлился жар, рука сжала два члена. Горячев засопел совсем надорванно, устремив взгляд вниз. Локти сами собой дергались — хотелось вырваться из захвата, смять скользкую от пота кожу, обнять, даже драться от переизбытка чувств и перенапряжения.       — Кончай! — зашептал Антон, закусывая губы — сперва свои, а когда дотянулся поцелуем до Богданова, то и его тоже. — Не терпи. Покажи мне... Давай... Давай, покажи...       Горячев вжался спиной в постель, а ногами крепче зацепился за нависшее над ним каменное тело. Бедра ловкой пляской замолотили навстречу — пресс и спина быстро заболели от нагрузки в неудобной позе, но и на это было плевать. Антон терся о Льва в его ладони. Антон душил крик от долгожданного душераздирающего соединения. Антон стонал, ревел, ныл и бился, бился, бился, пока возбуждение не лопнуло переполненным водой пузырем. Лев болезненно зашипел, коротко качнулся несколько раз вперед и, по-медвежьи засопев, задергавшись, до боли стискивая запястья Горячева в своей руке, сухо излился. Нервное окаменение помалу сходило, когда Богданов осел назад, отпустив Антона и зачесывая взмокшие волосы ладонью, уступало место здоровому возбуждению. Жажда и голод ни во взгляде Льва, ни в реакциях, ни в теле никуда не делись; словно тушили пожар бензином.       Антон любовался во все глаза, дыша так часто и тяжело, что ребра ходуном ходили. Какое-то время он лежал в той же позе: заведенные за голову запястья, раздвинутые бедра, поднятая над животом эрекция... По ней стекали и блестели рядом на коже теплые капли. Антон опустил взгляд туда. Снова поднял к лицу Богданова. Вниз — наверх. Несколько секунд он оставался растерянным, на миг вернулось осознание, что все это, происходящее между двумя мужчинами, противоестественно... И перемкнуло. Только совсем не так, как сам Горячев мог представить.       Прежде чем Лев успел опомниться и забеспокоиться, Антон перекинул ноги. Носком одной мягко уперся ему в грудь. Другой — наступил на колено. Богданов дернулся вперед, но еще немного — и это уже означало бы драку.       — Тшшш... — остановил Антон Льва и зацокал языком, похабно разулыбавшись. Богданов затих и приподнял одну бровь.       Все, что Горячев перед собой видел — как его пожирают глазами; все, о чем думал — что страшно ждал этого момента слишком долго. Он смирился с тем, что происходящее — полное сумасшествие, и позволял себе быть безумным. Богданов оказался на прицеле взгляда, когда Антон ладонями скользнул по собственному телу вниз. Одна из них нырнула до самого бедра — и спустилась в промежность. На первый взгляд могло показаться, что Горячев просто прикрывался, что это был жест запрета — но следующее движение выдало все. Он мягко надавливал пальцами на точку повыше ануса, как делал это когда-то в роли хозяйки Лев, и спрессованное внутри удовольствие разливалось шире. Антон выдохнул и застонал, поднимая бедра, — но его нога все еще упиралась аккурат в то самое место, где находился нижний край реберного сочленения, и давила тем сильнее, чем ближе Богданов пытался подобраться. Льву оставалось только исступленно смотреть и гладить ладонями сильную напряженную икру.       — Антон… — моляще выдохнул Богданов. Горячев усмехнулся и опустил вторую руку тоже. Раскрытая ладонь с давлением прошлась по низу живота до лобка, сбивая в уголке между большим пальцем и указательным подстывшую сперму. Голова была совсем тяжелой. Антон откинулся назад, зажмурился и застонал в нос, когда довел от основания члена и затем до самого кончика... Все удовольствие собралось в горсти: семя, предсемя — собственное и чужое. Горячев медленно поднес руку к губам. В ноздри бил тяжелый, мускусный телесный запах. Секунда — и Антон широко прошелся языком по ладони, снял все до капли. Солоновато-сладкий пикантный белковый привкус осел у горла. Богданов оглушительно сглотнул.       — Как ты хочешь, чтобы я сказал тебе «спасибо»? — Горячев едва узнавал собственный севший голос, но хотел верить, что звучит соблазнительно. Рука, которой он дразнил себя, потянулась дальше, нашла Льва. Пальцы еле-еле поглаживали горячую мошонку, прищипывая бархатную кожицу. Антон беззвучно смеялся — и все продолжал гонять по рту вкус желания. — М? Скажи мне, как надо... Я невоспитанный... Не знаю, как хорошо…       — Антон, — тверже повторил Лев. Он звучал грубо, до жути гортанно и одурманенно. Богданов резко отбил от себя Горячева, опрокинул на кровать, навис, замер, схватив за лицо и вдавив пальцы в щеки. Короткий поцелуй накрыл губы. Антон откровенно хохотал, даже не пытаясь вырваться. — Это же невозможно, где ты такой уродился, а… Где ты этого всего понабрался?       Лев усмехнулся, выдавая свое напряжение подрагивающим дыханием и смазанной координацией. Но его хватило, чтобы подтянуть Антона к себе и на грани грубости вышвырнуть из кровати, — а затем нагнать, когда тот отпружинил от стены, накрыть своим телом, вдавить в холодные панели грудью. Горячев забрыкался, попытался отпрянуть назад, врезался ягодицами в горячие влажные бедра… Ладони Богданова бесцеремонно легли на поясницу, проминая, заставляя выгнуться, и Лев по-звериному вгрызся в загривок. Ответом ему стал такой же нечеловеческий вой. Ощущение это было неописуемым. Казалось, что секс и борьба смешались в один коктейль, схлестнулись между собой гормоны — и оттого внутри все взрывалось неконтролируемым желанием.       — С ума меня сводишь, засранец, — словно искренне раздраженно зарычал Богданов и отстранился от Антона лишь на один миг. Хлопнула дверца тумбочки. Горячев вздрогнул от неожиданности, когда сверху на поясницу полилось масло. Лев удовлетворился тогда, когда оно тяжелыми каплями начало срываться вниз. Ладонью Богданов собрал излишки, направляя в залом между ягодиц, промежность и чуть выше, оставляя блестящие следы на животе. Бутылек с жалким всплеском упал на кровать, и Антон ощутил, как пальцы гладят анус сначала вскользь, затем с нажимом, точечно.       «Он хочет меня трахнуть», — проговорил Горячев про себя, и эта мысль ошпарила кипятком. Но что кипяток тому, кто сам раскален докрасна? Брызнешь — только зашипит, запузырится сильнее, обварит горячим паром.       — Соскучился? — с издевкой зашептал Лев, тыкаясь носом в ухо, после того как покрыл весь загривок поцелуями. Его тело жалось теснее, упирался крепкий стояк в бедро. Одной рукой Богданов держал Горячева под живот, контролируя позу, другой уходил под яйца, заставляя раздвинуть ноги. Антон сипел и смеялся, извивался и цеплялся ладонями за кажущуюся ледяной стену, натирал до боли кожу. Еще несколько секунд ему осталось на осознание, а потом Антон ощутил, как Лев проник внутрь. Вход чуть саднило, когда Богданов погрузился буквально на ноготь, затем глубже. Отстранился, собрал масло вокруг — и легко вкрутил пальцы до костяшек. — Хочу слышать как. Всю дурь из тебя выбью, Горячев, и ты в этом виноват…       — Лев…       Антон узнавал эти ощущения — тугие, распирающие движения внутри, в считанные секунды концентрирующиеся возле простаты, — но именно сегодня особенно остро осознал, сколь сильно они меняют вектор желания. Как ни напрягал Горячев ноги, чтобы устоять, но колени все равно разбивала слабость. Так жарко было, что казалось, кожа горит и слезает с мышц. Голова кружилась.       — Богданов!..       Антон ревел так, будто мучился от боли. Не мучился. Тенью прошлого, закованного в предрассудки и социальные страхи, он мог бы себя стыдиться — но выдрессированный слепыми тактильными сеансами организм реагировал как псина на лампочку. Горячев не сопротивлялся и не сжимался — обмяк, раскрылся, буквально осел на буравящие зад пальцы, а через каких-то полминуты его начало колотить. Отложенная разрядка набухла твердым упругим комом. И чувство было такое, словно сейчас что-то взорвется, вывалит наружу все внутренности. Антон знал, что не выдержит.       — Лев… Лев… Лев… Стой!.. Лев… Лев!.. Стена, блядь…       Оттолкнувшись, он каким-то чудом переместил в себе центр тяжести и спиной вбился в грудь Богданова. Антон уперся в стену предплечьем, а второй рукой нырнул себе в промежность, обхватил пульсирующую плоть и резко направил вниз, чтобы не запачкать дорогие панели. Крутило, ломало тело — хотелось соскочить, но Лев держал крепко, и длинные нежные пальцы так сильно надавливали внутри на средоточие оргазма, что темнело в глазах. По щекам Горячева снова текли слезы. Горло раздирала смесь стонов, смеха и рыданий. Сердце колотилось так, будто репетировало кофеиновый передоз. Член сводило у основания, отдавало стреляющей болью в головку — а по ноге от бедра и почти до щиколотки растянулся потек спермы. Лев остановился и вышел, рука поползла на живот.       — Пусти… Пусти… Дай отдохну… — молил Горячев сорванным голосом и хохотал, и всхлипывал, и тонул, падал все куда-то назад, затылком на плечо.       — Уже «дай отдохну»? — смеялся Богданов, стискивая Антона в объятиях. Он не давал осесть, но не давал и отстраниться, только коротко целовал в висок и щеку, успокаивая. — Молодая гвардия, ну что это вы, не сдавайте позиций. Слишком качественно вы дразнитесь, — Лев отстранился, положил ладонь на лопатки и провел ею по линии позвоночника вниз; хмыкнул удовлетворенно — и внезапно дернул Горячева на себя, вынудив сползти по стене ниже, еще откровеннее раскрыться в изгибе. Толкнувшись носком под Антонову пятку, Лев расставил ему ноги, зафиксировал своим шагом. Послышался знакомый щелчок крышки от бутылки с маслом, но на этот раз на Горячева вылилось совсем чуть-чуть. Все остальное досталось Богданову. — За стену не переживай, такое украшение ей только впору. Ты в нее, кстати, упрись...       И все. Поехало. Нежно ткнувшись поцелуем Горячеву между лопаток, а членом — в бедро, Лев приладился к разогретому входу. Антон уперся в стену лбом и руками, тихо заныл. Подготовка и еще не схлынувшая послеоргазменная слабость сделали его податливым, но Богданов оказался крупнее того фаллоимитатора, который им доводилось испытать когда-то. Под крестцом болезненно тянуло, и сперва — Антон чувствовал — пройти сквозь сжатые мышцы не выходило. Но постепенно тело привыкло, и Горячев, глубоко вздохнув, осел назад. Сначала Лев вошел не на полную длину, однако и этого ему хватило, чтобы обронить искренний восхищенный стон и сделать первый аккуратный толчок. Горячев сглотнул и уткнулся носом себе в локоть — давление достигло чувствительной внутренней стенки, из просто будоражащего стало сладким, желанным. Богданов раскачивался бережно, но быстро; придерживал руками бока и давил, давил, давил да оттягивал назад. Это повторялось ровно до того момента, пока лихорадочно горячие бедра Льва не вжались в Горячевские, а в уши не влился густой стон. За ним последовали мелкие жаркие фикции. Антону казалось, что он уже умирает. Он вытянул руки и подался навстречу любовнику, навстречу страстному проникновению. Горячев часто и шумно дышал, хныкал, переступал отнимающимися ногами, пытаясь найти устойчивое положение — и сгорал.       — Лев… — задохнулся он, в который раз пережив ноющую опустошенность и последующую заполненность. Антон жмурил отказывающиеся нормально видеть глаза и давно уже потерял сцепление с пространством, погрузившись в подобие транса. Был только секс: гудящая истома, ритмичными вибрациями заполняющая все полости и сосуды, и движущийся в одном и том же темпе поршень Богдановского органа. Но Горячеву становилось мало просто стоять и принимать чужую страсть. Кипящая кровь требовала выхода. — Лев…       — М? — Лев приостановился, прижавшись к Антону. — Больно?       Тот лишь усмехнулся. Спровоцированная пауза открыла возможность для маневра. Горячев повернул голову и, отняв от стены одну руку, нашел ладонью затылок Богданова, привлек его к себе насколько возможно близко. Дотянулся до раскрытого влажным дыханием рта.       Антон целовал медленно, чувственно. До этого им обоим было совсем не до тягучих поцелуев, но теперь они ложились на горящие губы, что сироп на пышущую жаром выпечку. Горячев постанывал, дразнясь языком, лизался мокро — но все эти нежности были отвлекающим маневром. Антон исследовал свое тело. Он, плотно вжавшись ягодицами Льву в пах, осторожно возвращал контроль над раздраженными внутренними мышцами. Чуть сжимался — чуть расслаблялся. Снова чуть сжимался — и тужился, но вместо того чтобы выталкивать из себя напряженный ствол, наседал сильнее. Стоило Богданову обратить на это внимание и счесть за сигнал, Горячев с полустоном увиливал и жался нежнее, нежнее, ближе спиной к груди. Вот и равновесие вернулось, и сила — к ногам. Вот Антон встал прямо. И вот вторая рука, заведенная назад, медленно поползла по сильному мужскому бедру, пока пальцы наконец не вмялись в кожу, в аппетитный (ничуть не хуже девичьего — и, возможно, даже покрепче да поухватистее) зад. В тот же самый момент Горячев сжался внутри настолько туго, насколько смог — и чуть не заскулил от усилившегося болезненно распирающего ощущения. Только этот блядский звук скоро выправился на брутальный рык. Антон приподнял брови и посмотрел на Льва измученно, но с хитрым прищуром, а потом, облизав губы, спросил:       — Нравится?       Лев медленно кивнул, медленно моргнул, и Антон лишь через полминуты понял, что причина такой неповоротливости была совсем не в том, что Богданову не нравилось. Он схватился за Горячева крепче, уткнулся лицом в его спину, сгорбившись и застонав. Тело разбили судорожные толчки; один, второй, третий, — Богданов излился. Антон чувствовал, как в ребрах отдается чужой сердечный ритм, как тяжело дышит распрощавшееся со скопившемся напряжением тело. Но когда Лев смог оторваться, когда вышел из Антона, виновато нахмурившись, его плоть все не теряла напряженного заряда. Словно оргазмы были поверхностными, выгребали только начальные слои застоявшегося желания и не достигали сути, не пробивали насквозь.       — Горячев, блядь, — Богданов развернул Антона, прижимая его теперь спиной к стене, и зашептал в губы, — как ты можешь не нравится… Но вот зачем ты нарываешься, я не понимаю.       Вместо ответа Горячев снова припал к губам Льва, обхватил лицо ладонями. Он все разомлевше смеялся, но в очередной раз идиллия была нарушена тогда, когда со щек руки плавно перетекли на грудь, на живот и уже совсем целенаправленно — за спину… В воздухе звонко откликнулись два смачных синхронных шлепка, и Антон победоносно, мерзко, по-хулигански захохотал. Богданов поморщился и закатил глаза.       — Потому что, — прохрипел Горячев, — у меня праздник, Лев... Хочу, чтобы ты имел меня по-праздничному…       — Ах, то есть, все это время для тебя было не празднично? — взгляд Богданова сверкнул азартным огоньком. — Ну ты засранец, Горячев. Все, теперь я не поверю твоему скулежу, ясно?       Лев, все еще немного ворча, поднял руки Антона, положил их себе на плечи, скомандовал хвататься и демонстрировать физическую форму. Тот заволновался, встал на изготовку, но прежде чем успел что-то спросить, Богданов не без труда подхватил его под ягодицы, затем под бедра и колени, успешно приподнял, — и Горячев инстинктивно, боясь соскользнуть, обвил ногами талию, а пальцы вонзил в кожу на спине. «Ну держись теперь», — обжег Лев губы шепотом и через мгновение забился во всю длину. Он сразу сорвался на резкие глубокие толчки, взбивая внутри собственное семя, вздыбились мышцы под Горячевскими руками, ходуном ходили от напряжения желваки. Антон смотрел на искаженное яростью и страстью лицо из-под полуопущенных век, покуда вообще мог смотреть. Ему казалось, что его пробивает до позвоночника; собственная эрекция с каждым толчком терлась о Богдановский живот; вместо стонов выходило утробное нечленораздельное мычание. И остановиться в такой позе было невозможно. Невозможно — перестроиться.       В этом соединении было все. Спина горела от трения и ударов о стену — будто с нее снимали кожу. Горячев не мог думать, но знал: это лишь для того, чтобы ближе и острее потом ощущать самые нежные руки. Сильная плоть пронзала его — так, что отзывалось легкой болью внизу живота. И вновь не мыслью, но эмоцией горело в мозгу: это значило, насколько глубоко они хотели соединиться. Антон улыбался и кричал, матерился, снова не мог сдерживать слез — все это были грани неподдельного счастья, настигшего их обоих пулевым выстрелом несмотря ни на какие беды. В тот самый момент, когда этого счастья стало слишком много, когда оно развернуло грудную клетку и разлилось по всему телу, когда смешалось в смертельный горючий коктейль с мучительным удовольствием, Горячев, сам не зная как, выгнулся, ударился затылком о стену и заорал. Он выл, сколько было голоса, судорожно вздрагивая в объятиях оглушающего оргазма. Как держался на весу — не знал. Как держал его Лев — не знал. Но даже когда семя излилось, вымазав их обоих, еще долгое время внутри жаркие волны гуляли по хитросплетению мышц, нервов и связок, и последнее, что Антон еще смог воспринять — как Лев вышел из обмякшего тела, опрокинул Горячева на себя, а затем, балансируя не хуже настоящего канатоходца с драгоценным грузом, из последних сил перенес на кровать. Они буквально обрушились в царство одеял и взбитых подушек остывшего ложа. Потом слабость схватила руки и ноги Антона своими холодными когтями, требуя плату за взятые в долг силы. Сопротивляясь ей, он успел уже почти вслепую найти Богданова — по близкому, утешающему запаху, по шумному дыханию. И отдался темному, пустому сну, в котором эхом осуществившейся фантазии отзывались прикосновения теплых мягких ладоней.       Откуда-то доносился уличный шум. Зрачки болезненно задвигались под тяжелыми сомкнутыми веками, но сквозь них не пробивался свет. Антон проснулся от резкого испуга: это звон в ушах, а он один в темноте, дурной с похмелья. Позади — бред, сон. Но вот марево перед глазами рассеялось. За окном, занавешенным темной шторой, звенело утро. Горячев находился в той же самой комнате, которую смутно запомнил сквозь вереницу случайных кадров в памяти — и густо расцветающих отголосков в мышцах. Где-то под лопаткой вызревал синяк. Ладони саднило. Голова болела, а внизу…       Вчера, в буре испепеляющей страсти Антон делал что-то немыслимое — и не знал, как к себе относиться, чего ждать впереди. Все, что случилось, вспоминалось единым моментом прозрения среди пыли и пепла сдержанной, сухой, полуфабрикатной действительности, где на каждом лице — ярлык, где у всего есть свое клеймо. А здесь их не было. Антон опасливо перебирал собственные чувства, как украденные у кого-то драгоценные камешки, рассматривал их, искал им названия. Сейчас он остался в уединении и мог позволить себе еще одну сказку. Но вместе с тем под сердцем ныла тревога, что потом, когда снова откроются все двери и мир заявит на Горячева свои права, кто-то точно так же отберет у него эти сокровища. Потому что не положено. Потому что его выдумали совсем другим героем, а не тем, кем он был еще несколько часов назад.       Рядом, укутавшись в одеяло, спал Богданов. Растрепанные светлые волосы, белая кожа — яркий силуэт на темно-сером фоне постели. Он казался мраморным. Дорогим украшением собственного дома. И сзади на голых плечах — россыпь щербинок, капель, въевшихся так глубоко, что смыть их не удастся никогда. Вот она, правда. Беспокойное сердце остановилось, передохнуло, забилось мерно и тихо. Будто одно оно могло потревожить сон. Антон медленно придвинулся ко Льву и уткнулся носом в теплый сгиб между плечом и шеей. Этот драгоценный камень он хотел бы спрятать так, чтобы больше никто не смог его забрать.       Вдруг Богданов шумно выдохнул, выныривая из крепких объятий сновидений, запоздало вздрогнул на прикосновение, зашевелился, лениво повел носом из стороны в сторону, чтобы растормошить тело.       — Антон, тебе плохо? Болит что-то? — пробормотал Лев, силясь подняться, но смог только, не открывая глаз, нащупать Горячева рукой и погладить по щеке. Тот разулыбался, откликнулся на прикосновение, прижавшись смелее, и пропустил ладонь вдоль ребер до живота.       — Немного болит… — Антон усмехнулся и снова спрятал лицо на широких плечах, прижимаясь губами к мелким шрамам. — Но это хорошо. Мне нравится, когда так… Значит, есть, что вспомнить… Я просто подумал… Я тебе не сказал...       — Угу... — сонно, но очень важно кивнул Лев, пробормотал что-то про мазь и утро, сообщил, что слишком рано, даже затих, словно уснул еще раз, но после спросил: — И что это?       Антон глубоко вздохнул. Слова, которые он раньше боялся проговаривать даже в своей голове, норовили сорваться с языка. Все вокруг давно догадались. Возможно, и Богданов тоже. Одному Горячеву до сих пор казалось, что это может звучать глупо, наивно, неправильно… Но даже он больше не мог бежать. И решил: если быть правде, значит, быть.       — Я тебя люблю.       Лев тихо лежал и сопел. Теперь точно уснул, не иначе, но сказанное, вернее просто звук Антонова голоса, вырвало его из неги, встряхнуло. Богданов потер глаза:       — Что?       — Я тебя люблю, — повторил Антон. — Поэтому… Теперь все так. Потому что я тебя люблю... А теперь можешь спать.       Он разулыбался, потершись лбом о плечо в россыпи темных пятнышек, и уронил голову на подушку Богданова, тесня его немного. Горячев закрыл глаза, ослабил объятия, будто те три слова, повторенные трижды, лишили его всех сил. За плотно занавешенным окном проревела чья-то проехавшая мимо машина.