Слепое пятно

15.04. Суббота. Рассвет

      Сознание протыкало туман сновидений образами из прошлого: угрюмая женщина, что повернулась спиной в последний раз; высокий мужчина, появившийся на пороге в дождливый серый день с неприятной сухой ухмылкой; затонувшая во мраке комната, в которой точно кто-то есть — и он скрипит креслом, звучно улыбается прямо за спиной; липкий страх в сумерках перед регистрацией собственного дела и тяжелое ощущение несостоятельности, когда банкомат с отвращением выплевывал крупные рыжие и зеленые купюры. Среди этой жидкой магмы сомнительных ощущений, что разогревали тело и плавили разум, всплывали маленькие ледышки слов: «Я люблю тебя». Богданов поморщился, чувствуя, как на него набегает волной реальность, вступая в неравную схватку со сном. «Я люблю тебя», — повторял улыбающийся Антон, лежа рядом на плече. Лев и сам готов был признаться, но его останавливали налитые свинцом тело и мысли, в которых зудели тысячей разъяренных пчел слова сестры: «Только попробуй, ты разрушишь нашу жизнь еще раз».       — Почему?       Богданов распахнул глаза и резко сел на кровати. Сначала пришло осознание, а за ним последовали ощущения: тяжелая голова, сухость во рту, неясный страх, словно он пропустил нечто важное в полотне событий, а еще…       — Ох, спина, — Лев попытался завести руку, чтобы приложить ладонь к пояснице, но родное тело только заскрипело; а казался этот звук или нет — вопрос хороший. Богданов шептал: — Чтобы я еще раз начал так выделываться, не двадцать же лет, блин...       Рядом лежал Антон. Лев словно случайно наткнулся на него взглядом, нечаянно нашел в простынях непревзойденное сокровище собственной жизни, и рука тут же потянулась к взъерошенным волосам, чтобы довести их вид до идеального беспорядка. Медленно в работу мозга включались воспоминания прошлой ночи, признание… А было ли оно взаправду? Было — это Лев знал точно. Но что теперь делать с неожиданным открытием — представлял с трудом.       Богданов еще двадцать минут просто просидел на полу, положив руки и голову на кровать и поглаживая пальцами красивый срез Горячевской скулы. Ему не верилось. Не верилось, что секс бывает столь чувственным, что чужой взгляд не рушит жизнь, что его могут любить просто и, возможно, безвозмездно. Проклятое «возможно» просочилось и сюда, в веру, в чистую и светлую, молодую влюбленность. Богданов слишком давно имел дело с деньгами, людьми и осознанием, что он часто являлся для них только хорошим призом, дорогим украшением жизни, престижной лошадью, которая приносит победу, и ставки не выгорают дыркой в кармане семейного бюджета. «А для тебя как?» — вздыхал Лев, огладив четкий контур Антоновых губ подушечкой пальца. Ответа он не дождался ни от себя, ни от Горячева.       «Я люблю тебя», — теперь это было некачественно вбитым гвоздем на фанере, за которую цепляется всякая ткань да и само тело Льва, обретая раны и уродливые петли. Каждое его действие, план заканчивались этим судорожным «люблю», видом зареванных глаз и неозвученным обещанием. Богданов критически не умел быть чьим-то. Он привык к одиночеству и лжи, ибо именно в этом заключалась суть его существования. А здесь… Льву предстояло решить для себя один очень важный вопрос, а проще — расставить приоритеты. Каждый из выборов тянулся долгой дорожкой из лишений и травм, что Льву придется понести, заплатив за неочевидное будущее, гарантий в котором нет никаких. И если бы раньше он выбрал дорогу наименьшего сопротивления и лишений — как следствие, самую выгодную, — и точно вышел в остатке победителем, то теперь в голову вбили гвоздь сомнений, дали напиться живой водой и завели чертово сердце.       Богданов был предоставлен собственным мыслям еще очень долгое время: Антон спал без задних ног и даже не реагировал на тихий шорох от перемещений. Теперь, при свете дня, который нагло пробирался даже сквозь плотные шторы, квартира Богданова приобрела должную роскошь: каждая полочка хранила в себе историю, каждый угол — важный акцент, каждый шкаф был владельцем скелета. Теперь все они не прятались в тенях. Жилище отражало душу хозяина. Но Лев смотрел на свой дом по-новому, критично вышагивая в сонной тишине. Спальня была самым спокойным местом. Прикроватные тумбочки хранили при себе только предметы первой необходимости, в шкафу — лишь принадлежности для качественного отдыха. И ничего больше, что отяжеляло бы голову, не давало уснуть, навевая сложные мысли. Центром Богдановской памяти приходилась гостиная. Все здесь было как у людей — вот тебе воздушные сквозные полки, вот красивая ваза из отпуска, вот песок со всех посещенных морей в колбочках, вот книги, а вот фотографии в рамках и без. Богданов грустно усмехнулся, осознавая, что каждую из них ставила Елена.       Первый снимок — Лев был один, ему исполнилось четырнадцать и выгоревшие на солнце светлые волосы походили на солому, в руках он стискивал черную кепку и смотрел виновато, не улыбался. В то время пришел отчим, тогда и появились их первые совместные фотографии. Богданов усмехнулся, вспоминая, что общие с Еленой и более ранние у них тоже есть, но все они в распечатанном виде лежали в альбоме на одной из полок. Глаза нашарили новую картинку памяти — Льву девятнадцать. Взгляд приобрел наглость, посветлели юношеские веснушки, объемная кожаная куртка спрятала дохлое, еще мальчишеское, тельце. Он не улыбался. Рядом стояла Елена, которая только перешла в девятый класс, у которой разбилась первая любовь и в глазах от этого застыли слезы, которую донимали прыщи, волосы изломало гофре. Джинсовая куртка брата сидела не по размеру, но что с ней еще было делать, когда взбалмошная девчонка нашила на карман сердечко? Лев глубоко вздохнул и наяву ощутил запах молодой зелени в апреле. Он помнил этот день. День, когда какой-то очередной праздник окончился скандалом.       Следующая фотография — Льву двадцать три. В руках он держал красный диплом Высшей школы экономики, рядом неизменно стояла сестра на таких каблуках, что они казались одного роста. Еще здесь присутствовал мужчина, блондин с идеально зачесанными назад волосами в дорогом костюме. Отчим. Ему было сорок с копейками на момент снимка, и этот расчетливый прищур Лев узнал бы даже в темноте.       Последняя фотография. Воспоминания нахлынули ледяной волной, когда Богданов взял в руки глянцевую картинку, загнутую ровно пополам. На лицевой стороне стоял Лев. Улыбчивый и довольный, в зубах он держал конфету, и ее хвостик призывно торчал вверх. Богданов развернул — и его ошпарил зеленый взгляд, ухмылка, яростная попытка отстраниться да черные кудри. «Я не люблю фотографироваться!» — резко прозвучало в голове голосом бывшей любви. Сердце сковал болезненный спазм.       — На самом деле ты выглядишь как типичный мудак, — констатировал Лев, рассматривая снимок под разными углами, словно это решало его содержание. — Как я раньше не замечал блядской жилки, а? Горячев по сравнению с тобой принц из сказки... Даже конь есть. И принципы.       Все оборвалось. Лев знал, что больше его фотографий нет нигде. Есть только студийные — Елены. Уже в перчатках. И одна из больничной палаты, где она вымученно улыбалась, когда медсестра проводила перевязку. Богданов отстранился от полок, бросил прочь проклятый клочок бумаги, резко зашагал в ванную, чтобы привести себя в порядок и сбить настойчивое наваждение. Лев обнаружил, что еды дома не оказалось. Пришлось заказывать доставку полезного питания — и это было прекрасным поводом притвориться, что Богданов занят и самокопание не трогает сердце. Антон все не просыпался, а Льва утягивали в трясину собственные черти. Он переставлял в голове воспоминания и пытался понять, в чем причина мести, что, как оказалось, назревала уже давно. Что он сделал? Ушел, когда его жизнь разрушили и чувства растоптали? Не оправдал надежд? Каких надежд, если все, что с ним делали, это крутили, как пешкой в игре? Лев отмахнулся от роя вопросов и ушел в кабинет, где большой дубовый стол по-царски занимал добрую половину площади комнаты. Черное кожаное кресло, бумаги, телефон. Богданов сел.       — Поработаю.       Побег от себя вышел удачным. В смартфоне обнаружились сто и одно сообщение от Елены, последние из которых были написаны исключительно матюками. Кто-то из партнеров просил прислать документацию, чтобы составить новый договор по экспорту сырья («Сраные китайцы кровь пожрали и согласились!»). А потом взгляд наткнулся на свеженькие паспорта. За ними, в углу, стояли два собранных чемодана. Лев взвыл, бросил все и ушел на кухню, да там и остался, разложив по тарелкам песочного цвета прибывшие салаты и яичницу. Во спасение утопающих внезапно зазвонил телефон.       — Да? — Лев облегченно выдохнул.       «Лев Денисович, здравствуйте», — на другом конце в трубку улыбался Роман. С момента как Богдановы поселили его на даче, сисадмин заметно и значительно успокоился. Общее состояние его было удовлетворительным, а личный доктор, которого нанял Богданов, подтверждал воспрявшее настроение хорошими показателями по здоровью. Рома чем-то увлеченно хрустел: «Звоню сказать, что я здоров и меня еще не убили».       — Это хорошо, Роман! — засмеялся Богданов. — Меня, как видишь, тоже.       «Ага. Еще я переживаю. Звонил Горячеву, просто проверить. А он со вчерашнего позднего вечера не отвечает. Вы не знаете, где этот придурок?»       — Понятия не имею, — честно соврал Лев. — Наверное, отдыхает. Выходной же, Рома, все отдыхают. И тебе надо бы. Или погуляй в лесок, там рядом есть...       От разговора Льва отвлек шум из глубин квартиры. Затопали босые пятки по паркету, совсем неподалеку раздался громкий хлопок двери в ванную, щелкнул закрывающийся изнутри замок — а после на несколько минут все затихло. Богданов улыбнулся ощущению живого дома, которое уже давно позабыл.       «Да я гулял уже! — не унимался Рома, кажется, больше соскучившийся по общению, нежели действительно хотевший сообщить нечто важное. — Но все-таки Горячев всегда с мобилой и на связи. А вдруг его тоже за жабры поймали?»       — Да нет, Роман, с ним действительно все в порядке.       Зашумела вода в душе, и заглушенным эхом сквозь стены просочился короткий стон. Лев усмехнулся, приосанился.       «Это вы откуда так уверенно заявляете? — хихикнул Роман. — Слушайте, Лев Денисович, а вы на Антона виды имеете? Я так интересуюсь, чтобы недопонимания не возникло».       Стон повторился, но на этот раз стал протяжнее — зазвеневший первой высокой напряженной нотой, он красиво снизошел до вибрирующего рыка и потонул в плеске воды. Богданов не мог не вспомнить утренних сообщений Горячева, которые тот присылал все то время, пока они переписывались: темпераментный мальчик нередко просыпался очень ярко, особенно после сильных сексуальных переживаний. А прошедшей ночью он покорил новую вершину.       — Я просто хорошо знаю Горячева, он без мыла в любую жопу пролезет, — нервно смеялся Богданов, оттягивая внезапно придушивший его ворот белой футболки. — А какого рода недопонимание?       «Ну как какого… Мы с ним спали в одной кровати, и я подумал…»       — Что вы с ним? — здесь снизошел на рык сам Лев. Но, осознав внезапно повисшее молчание в трубке да и собственного внутреннего голоса, отрезвился и, нервно подскочив, с грохотом поставил турку с кофе на электрическую плиту. — Ну вы же просто спали?       «Может быть! — выдохнул Роман, словно действительно не мог определиться, как назвать то, что они делали вместе. — Ну так вот, если у вас нет на него прямых планов никаких, я бы попробовал…»       Лев ощутил, как у него начал дергаться глаз. Теперь на мраморную столешницу кухни опустились две пузатые кружки, а Богданов посуровел:       — Рома, блин, попробовать ты можешь тайскую кухню.       «А еще, — словно не слышал сисадмин, — он спрашивал меня о геях и всех подводных камнях этого дела».       — Что он у тебя спрашивал?! Зачем ему это?       «Ну я не знаю! Возможно, потому, что мы спали вместе, Лев Денисович, — пропустил смешок Роман. — Так что, вы имеете виды?»       — Определенно. Особенно на то, чтобы тебя уволить, засранец, который издевается надо мной, — угрожал Богданов ложкой невидимому собеседнику. Роман взорвался смехом, да так по-мальчишески, что Лев сразу понял, что шалость удалась.       «Ладно вам, Лев Денисович, не велите сразу звать палача. Просто Елена мне сказала утром, что вы ей не отвечали. А мне не отвечал Горячев. Я сложил два и два, получил четыре. Что, уже пошутить нельзя? Я никому ничего не сказал!»       — В каждой шутке, Рома…       Разговор они закончили на веселой ноте. Лев про себя удивлялся, зачем узнал об утренней суматохе Романа, чем он сегодня позавтракал и что собирается делать дальше. Наверное, это и называлось «дружеские разговоры» — бесцельно, но приятно. Сисадмин сообщил, что уже начал помалу работать и, хотя его травмы серьезны и дают о себе знать каждый вечер, даже пообщался с Настей и взломал «мыло» бухгалтера. В подтверждение этому Лев нашел письмо-жалобу в электронном почтовом ящике от Антонины Ивановны, которая скинула скан своей докладной: «Составили подборку ссылок на ролики порнографического характера…» Богданов усмехнулся, разливая кофе по кружкам, и отправил ей в ответ обнадеживающее: «Разберемся!»       Распахнулась за спиной дверь ванной. А следом за ней — и кухни. Лев не стал поворачиваться, занятый сервировкой стола. Как и Антон — окликать его. Только через мгновение Горячев уже прижался сзади, роняя на плечо мокрую голову, и множество маленьких капелек, осевших на обнаженной груди, впитались на спине в футболку. Он был тяжелым и казался еще немного сонливым. Медленное дыхание Антона защекотало шею. Он несколько секунд постоял молча, а потом поднял голову и произнес прямо возле уха:       — Вкусно пахнет.       — Потому что ты ко мне прижался, конечно, — Богданов оставил свои приготовления. Над посудой поднимался дымок от теплой яичницы и кофе, а Лев ловил себя на мысли, что так уютно у него в доме никогда не было. — И еще ты используешь меня как полотенце. Мне, конечно, приятно тереться об тебя любого, Антон…       Богданов развернулся, поцеловал Антона в висок, окинул его оценивающим взглядом — да там и обомлел. Голый мокрый торс и джинсы смотрелись великолепно на поджаром теле; Лев вспомнил стон, который прозвучал пятнадцать минут назад, внизу чувственно скрутило. Горячев был личной воплотившейся в реальность мечтой, а Богданова внезапно заботила не внешняя сторона вопроса, а внутренняя:       — Ай, блин, я тебе не дал одежду, да? Прости, я очень неумелый хозяин. В джинсах же неприятно с утра и после душа… Давай что-нибудь тебе подберу?       — Подбери, — разулыбался Антон. Он все еще казался немного измученным после пережитого, но искренне счастливым. В честности Горячевских глаз вообще никогда не приходилось сомневаться. — А, еще я постирал свое белье и повесил на твою шикарную черную трубу рядом с твоим... Ничего?       — Змеевик, — усмехнулся Богданов, погладив Горячева по срезу челюсти, а потом не удержался и ушел вниз — так пальцы настигли края джинсов, и Лев его оттянул, чтобы заглянуть внутрь. Антон резко вздохнул — не возмущенно и не испуганно. Возможно, просто от неожиданности, но хотелось верить, что в этот раз он действительно смутился.       — Ничего, — мечтательно улыбнулся Лев. — Но в следующий раз можешь воспользоваться машинкой… Ладно, ты садись, а я сейчас.       Богданов исчез и вернулся довольно быстро. В руках у него было три варианта штанов, которые он оставил на свободном стуле и предложил гостю выбрать что-нибудь самостоятельно потом. Черный стол выигрышно смотрелся в пятнах тарелок, а совсем по-королевски на фоне общего убранства — Горячев. Лев еще раз ощутил, как холодно и колко выглядел его дом раньше в этом почти каменном сочетании цветов. Теперь же графитовые стены, словно впитав в себя настроение гостя, ловили теплые блики солнца из окна. Нежно играли ласковыми цветовыми сочетаниями лакированные поверхности черной бытовой техники. Так страшное и угрюмое становилось уютным. Так делал Горячев и со Львом.       Антон накинулся на еду со зверским аппетитом. Как оказалось, утолить его обычный голод было не намного проще, чем сексуальный, потому что вопрос «А есть еще?» последовал сразу, как только иссякла первая порция. Кофе и вовсе делал с Горячевым нечто жуткое — вскоре взбодрившись, он включился как-то чрезмерно и едва справлялся с тем, чтобы усидеть на месте.       — Прости... — виновато улыбался Антон, водя вилкой по пустой тарелке и нервно потряхивая коленом. — Мне кажется, в последний раз я нормально ел только в прошлые выходные. Похерил я свою диету, конечно...       — Ничего. Похоже, и я в этом виноват, — испытал укол совести Богданов и отдал Антону свою порцию да остатки салата вместе с тем. Лев неспешно попивал пустой кофе, удовлетворяясь мгновением и поглядывая на Горячева с интересом настоящего исследователя. На столе рядом разрывался телефон от монотонного жужжания, но Лев видел имя сестры и узнавать содержание сообщений не хотелось. Хотелось остаться здесь; окунуться в теплые объятия, умыться солнечным светом, проговорить несколько часов и узнать о Горячеве все. Теперь-то Богданов видел не только бездушные буквы в чате, а губы, честные глаза, позу, слышал интонации... Он никак не мог напиться ощущением реальности, существенностью полученного переживания, поверить до конца. Но страшная пулеметная очередь из Елениных «нам нужно подготовиться», «следует перевести всех сотрудников на красный доступ», «ты не должен расслабляться», «не забывай, с кем мы имеем дело» жестоко дырявили мираж. Лев не забывал и ожидал худшего, но ему хотелось бы надышаться чистого воздуха перед войной. Написав сестре три коротких оправдания, Богданов попросил не тревожить его до понедельника да отключил вибрацию.       — Не хочешь провести со мной выходные? — спросил Лев уже у Антона, который в какой-то момент отвлекся от еды и что-то задумчиво и очень внимательно высматривал в окне. — До понедельника...       — Вот, доедай! — воскликнул Горячев, проигнорировав вопрос (то ли не расслышал, то ли его что-то настолько заняло), и с широкой улыбкой вернул завтрак Льву. Он буквально вскочил с места и поснимал со стула выданные ему штаны. Заметив недоумение Богданова, Антон рассмеялся: — Конечно, я остаюсь! А были другие планы? Мы же, оказывается, в самом центре города. Набережная! Невский рядом! Пойдем за вторым завтраком в кафе, а? А потом в салон... Ну, мне симку поменять... Для телефона…       — Пойдем, — улыбнулся Богданов, пряча тревогу поглубже внутрь. — Пойдем и кофе выпьем, и поедим, и купим чего-нибудь тебе, правда? — Лев подпер голову рукой, засматриваясь на Антона. — Симку надо обязательно. А то тебя Роман потерял, — Лев противненько цокнул языком, — переживает.       — Роман? Надо перезвонить… — Горячев выглядел действительно изумленным. Впрочем, секунды раздумий ему хватило, чтобы тут же невесело усмехнуться: — Блядь. Я знаю, кто еще меня потерял. Прости, если когда я выйду на связь, мне придется на полчаса покинуть тебя, чтобы объяснить, где я, Владу, Лехе… Жесть.       Что ж, по крайней мере проблема у них на двоих была одна — реальный мир, который стучался в тонкие витражи облачного замка. Стекла звенели в ушах поднимающимся черепно-мозговым давлением. Лев глушил это желанием жить и мечтами, оставляя себе право на счастье. Хотя бы на день. Повезет — на два.       Через пятнадцать минут Горячев был собран. Он переоделся в черные джоггеры и белую футболку с длинным рукавом из Львовского гардероба — но даже несмотря на простоту кроя и легкий оверсайз (Богданов оказался на размер-два больше) выглядел так, словно в этой же самой одежде собирался выйти на подиум. Антону всего-то потребовалось затянуть пояс да набросить сверху собственную куртку.       — Че, красавчик? — хохотал он, крутясь в прихожей. Лев только тихо улыбался. — Надеюсь, ты меня прикроешь, если что, Лев? Спасешь? Я по центру города в мягком трикотаже без трусов-то еще не гулял...       — Красавец. Прикрою, спасу. Пойдем покупать трусы… Кстати, Антон, — Богданов набросил на себя массивную кожаную косуху, — ты же со своими еще не праздновал свой день, да?       — Нет, — мотнул головой Горячев. — В последний раз я лежал дома страшно больной и убедил их перенести все на следующие выходные.       — Я снял домик для тебя… и твоей компании. «Лесная симфония» называется, может, слышал? — Богданов усиленно натягивал черные кожаные ботинки. — На следующие выходные. Я не приму отказа, а ты можешь пригласить туда кого угодно. Можешь не приглашать меня, если хочешь, — засмеялся Лев, выпрямившись. — Там бассейн, ресторан, всякое такое. От тебя ничего не требуется, кроме поцелуя, конечно же.       В первые мгновения Антон смотрел на Богданова совершенно растерянно. Но чем яснее в его глазах отражалось осознание, тем ярче радость вспыхивала на лице. Горячев будто бы верил и не верил одновременно. Возможно, только теперь он до конца осознал, что происходящее — вовсе не сон. Что есть что-то за пределами квартиры Богданова. Что помимо фантастического «все хорошо», которое они проживали здесь и сейчас, будет и другое. Надежда.       — Тогда я приглашаю туда тебя, Лев, — в голосе Горячева мелькнули торжественные нотки. — И позову всех, кто был с нами.       Его кулак легко ткнулся в грудь Богданова. Антон попал в самое сердце, — а затем отдал свой поцелуй.       Дневной Невский шумел быстрым потоком автобусов и машин, галдел сотней голосов туристов и горожан, прогуливавшихся в поисках подходящего местечка на обед. Погода улыбнулась субботе: утих вчерашний ветер, остался полунамеком, легкой прохладой на ярко высветленном солнечном проспекте. Резвились кони на Аничковом мосту, будто готовые спуститься со своих постаментов и помчаться во весь опор навстречу огненному диску, раздувая бронзовые бока. На ту сторону реки переходить не стали. Антон уверенно направил Богданова к Гостиному двору, впитывая горящим взглядом раскинувшуюся вокруг свободу. Даже окрасившее в синий его глаза небо, нависшее над крышами старых нарядных домов, казалось ниже. Тянулась вперед и вверх указующая рука — и чуть-чуть только не цеплялась пальцем за облако.       — Вон туда пойдем, — правил маршрут Горячев. — Там на углу шикарное место, лакшери купеческий дворик, все дела. Там кофе вкусный, но мне там сидеть стыдно, я сегодня не боярин. А дальше если еще пройтись — гриль-ресторан. Ну ты наверняка знаешь. А я мяса хочу. Богданов, блин… Все у тебя под боком. Ты вообще в курсе, что от тебя до меня можно за час дойти? Пешком?       — В курсе, я же у тебя ошивался неделю под окном, — Лев важно поправил на носу солнечные очки. — Я вообще всего в курсе.       — Ты на машине приехал, — Антон махнул рукой и улыбнулся. — У вас, богатеньких на тачках, это все по-другому в голове работает.       Помпезное, украшенное скульптурами здание с окнами почти во всю стену открыло гостям свои хрупкие прозрачные двери. Витиеватая роскошь модерна, горящего множеством электрических свечей, играющая золотыми и латунными бликами, многократно отражалась в витринах, стеклышках разноцветных банок с конфитюром и обертках конфет. Пахло кофе, шоколадом и фруктами — смесь французской кондитерской и восточного базара. Горячев ухмылялся, как расшалившийся ребенок, прячась у Льва за спиной, а потом — за пирамидальным стеллажом с дорогими сладостями:       — Если бы я все придумал заранее, то тебя надо было наряжать в пиджак, как обычно, а не крутым дядей. Небось, каждый вечер воскресенья сидишь здесь и пьешь из маленькой золотой чашечки, а?       — Я предпочитаю доставку и есть дома. Или на работе, — улыбнулся Лев, подтолкнув Горячева под спину ладонью. — Так что ты тут хочешь? Хочешь сладкого?       Антон посмотрел на Льва с подозрением, но сперва ничего не сказал. Зато через секунду он уже нависал над витриной с десертами, глотая слюну.       — Да… Горячий шоколад. И мятный зефир. Давай это будет вместо праздничного торта, а стейками я тебя за свой счет накормлю. А то и так все деньги на меня тратишь.       — Ну так ты мой гость, Горячев. На кого мне еще тратить, а? — Богданов поморщился, спуская с носа очки и воровато оглядываясь, но окружение его более чем удовлетворило. Все люди были заняты собственной жизнью; ни один скорый взгляд не касался Льва. В это хотелось верить. — И вообще, отстань от меня со своим расчетом. Деньги меня твои мало интересуют, — проговорил Лев и добавил шепотом: — А вот ты — да.       Антон зафыркал, но улыбнулся, — хотя его гордо задранный подбородок продолжал говорить о твердости намерений.       Богданов в точности передал заказ кассиру, а себе взял только американо, предвзято морщась на сладкую роскошь витрин да так и не преодолев муки выбора. Через пять минут они уже сидели на странноватых посадочных местах друг напротив друга. Лев упирался взглядом в искусственный ананас — или пальму — со встроенными в нее ярко-красными мягкими сидениями, и его чувство стиля неуемно страдало в агонии. Когда мучений становилось слишком много, он переводил взгляд на Антона, чтобы прикоснуться к прекрасному, и безотрывно наблюдал за тем, как тот ел. Это зрелище не могло не расшевелить голод Богданова еще сильнее. Горячев растягивал удовольствие, разрывая свежий мягкий зефир ложечкой, но все же поначалу ел слишком спешно — и со вкусом. В эту минуту он походил не иначе как на дикого звереныша, которого отвели в богатый дом и предложили самый лучший кусок. Иногда Антон влезал пальцами в тарелку и слизывал с них белые крошки — вряд ли умышленно. Но это было блядски сексуально, как и острый язык, мелькающий на губах, чтобы снять с них молочную пенку. Богданов жадно запивал наваждение приторно горьким напитком, иногда глотая больше, чем нужно.       — Антон, — сказал Лев, когда смог откашляться. Он не мог не улыбаться Горячеву, хотя и одними глазами. — Ты, правда, как мясо после сладкого кушать будешь? Живот не заболит?       — Богданов, я тебе что, маленький? Нет! Гулять так гулять. Организм сказал — надо.       — Маленький, — подтвердил Богданов и прикончил кофе. — Ну организм Антона диктатор, его слушать надо.       — Взрослый. И диктатор, — улыбнулся Горячев.       Впрочем, разумным решением было все же оживить телефон перед тем как осесть в новом месте. От сжимающего в ладонях свой подарок Антона сложно было оторвать глаза — он восхищался формой и гравировкой вслух настолько ярко, насколько это мог бы делать и впрямь настоящий ребенок с новой игрушкой. Даже процесс запуска системы и регистрации отпечатка пальца увлек его настолько, что, забывшись, Горячев повис на плечах у Богданова прямо на глазах менеджера мобильного салона. Девушка чмокнула накрашенными губками, откровенно раздраженная тем, что этакий красавец удостоил своего взгляда только гаджет да Льва, но никак не ее. А она так старалась предложить любую помощь, которую могла в этой ситуации!       Зато до ресторана Лев с Антоном добрались почти во всеоружии. Они расположились в самом углу зала — друг напротив друга на укромных диванчиках, — заказали по стейку, салат, клюквенный морс. Запах настоящей еды в воздухе равно тревожил и отвлекал от большинства посторонних раздумий; даже слегка насытившийся Горячев перестал крутиться — и, как обещал, нырнул в мир социальных сетей и звонков. Удрученно объявив, что прочитать двести девяносто три сообщения в мессенджере ему вряд ли удастся быстро, он сразу же решительно набрал Лехе.       «Блин, Антоха! — динамик по случайности оказался настолько громким, что Антон от неожиданности отшатнулся, а Лев отлично слышал все, что говорили на том конце — даже после отладки связи. — А мы уже тебе обзвонились, обписались! Ты где есть?!»       — Да, простите, — нервно скреб ногтем столешницу Горячев, опуская виноватый взгляд, будто его мог видеть кто-то, кроме Богданова. — У меня телефон сдох. Временно был недоступен.       «Ну а ноут? „Телега“ на ноуте тебе зачем?»       — Да я вообще никакой был, честно, — оправдывался Антон. Лев ухмыльнулся и покачал головой, не понимая, почему нужно отчитываться за уже распределенный временной ресурс. Поздно пить «Боржоми», когда почки отказали.       «Ну а домофон? Звонок квартиры? Настолько никакой, Горячев? Мы же к тебе сегодня утром приехали! Ну болеешь ты, ладно, так мы тебя даже болезного поздравить хотели, встряхнуть, привезли тебе лечебного всякого!»       — Да… Я не дома ночевал просто. И сейчас не дома.       В динамике на время повисла тишина, нарушаемая тихими переговорами — разобрать их содержание было уже сложно. Антон, нахмурив брови, сидел совсем напряженный. Но когда спор по ту сторону разгорелся нешуточный, он тут же вставился:       — Да все же нормально сейчас. Правда, простите. Я просто захотел развеяться… Ну, вернуться в колею. Ночевал не один. А там в процессе с мобилой не разберешься ведь! Вот как только пришел в себя, как только обновился — там сразу звоню. Живой. Здоровый. В общем счастливый, — он прижался кроссовком к ботинку Богданова под столом и улыбнулся. У Льва на сердце потеплело и тянуло защитить, выставить себя виноватым в том, что чьи-то чувства вновь ущемлены. Он же украл это время, ему по закону чести и платить, но тут в динамике зазвучал другой голос, и все порывы свернулись скисшим молоком.       «Горячев! — стартовал с жестких нот говоривший, Богданов узнал Влада. — Ты что-то совсем страх потерял со своими исчезновениями, серьезно! Даже я зол. Ну это же праздник, блин, ты сначала от нас отделался, бляха-муха, а потом пропал. Не охренел так делать? Кто там у тебя настолько важнее нас?»       — Никто не важнее... — замкнулся Антон, наполняя легкие воздухом для новой очереди оправданий. Лев шевельнулся, чтобы обратить на себя внимание, и шепнул:       — Пригласи на выходные, ну? Мол, готовил сюрприз, вот и катался.       «А что тогда?» — нетерпеливо стучался Влад, а звук изменился, словно говоривший стал дальше, а эхо — больше.       — Просто готовил вам сюрприз, — молниеносно повторил Горячев и облегченно выдохнул. Теперь его зрачки то и дело обращались к Богданову, требуя уточнять каждое слово. Тот кивал и подбадривающе подмахивал ладонью в особо правильные моменты, словно раздувая угли лжи. — Он будет ждать вас до следующих выходных немного… за городом, поэтому мне и пришлось уехать, пока суд да дело. Я до сих пор даже до дома не добрался.       Телефон пристыженно замолчал, а Лев тихонько напомнил, как называется туристическая база («Лесная симфония».), где она («Шесть километров от Зеленогорска».) и то, что Горячевских друзей там ждет бассейн, шашлык и веселая компания.       «Да?» — ошарашенно отвечали хором в трубке.       — Скажи обиженно, что это дело не одной минуты, ты тут два дня пашешь, а они! — усмехался Лев, а внутри приятно зрело ощущение очередной развернувшейся в его руках схемы. Но тут уже Антон нахмурился на него сурово, мол, не перегибай палку.       — Да, — деловито отвечал Горячев, мягко наступая Богданову на ногу. Он хитро щурился и вскоре снова улыбался. — Но это сюрприз. Пока не хочу раскрывать все детали, но вы же не против, если наш семейный круг немного расширится? Я хочу пригласить еще кое-кого. Ну, как минимум человека, который помог все это организовать.       «Ну, — Вовин на какое-то время отвлекся, чтобы обсудить изменившееся положение дел. Леха смачно и грязно выругался где-то на заднем плане и пообещал надрать уши, но скоро смилостивился. Алена вовсю интересовалась неожиданным подарком. Вернулся к телефону Влад уже менее раздраженным и даже довольным. — Ладно, Горячев, но ты все равно не должен делать вот так вот! В следующий раз получишь в глаз, понял? Все согласны, приглашай… Так только интереснее».       — В следующий раз мне стукнет тридцатник, мы устроим дебош и митинг против социальной политики преждевременного старения, — Антон хихикал. — Вы не думайте, я тоже по вам очень соскучился. Но это будет на все выходные! Лехе передай, пускай даже не думает пахать там.       Еще около десяти минут он проболтал с друзьями о чем-то отвлеченном: Владу нужно было выговориться, Антону — наслушаться. Лев смотрел на это с ревностью и хорошо скрываемой завистью; Горячев от счастья воссоединения светился пуще прежнего и слепил глаза, а Богданов в своем телефоне нашел только два коротких слова от любимой сестры: «Пиздишь — сдохнешь». И еще два, пришедшие через час: «Мучительно. Готовься». Означало ли это, что она точно уверена в его лжи? Означало. Оставалось только закатить глаза и бросить телефон в сторону с видимым даже официанту раздражением. Но вот уже и тарелки появились на столе, и Антон, взглянув на Льва, распрощался.       — Ужас, учишь меня врать, — ухмыльнулся Горячев. — Но спасибо… А то бы я тут уже сдавался под пытками и бил посуду от досады. И сам ведь не догадался бы. Прости… Для меня вся следующая неделя — еще что-то такое бесконечно далекое и неясное. Никак не привыкну к тому, что не ебнулся и все взаправду.       — Ну я ж виноват в том, что они на тебя наехали, — Богданов пожал плечами, стряхивая с себя гнетущие эмоции. Разулыбался, удовлетворенный возвращением полного внимания Антона. — Зато теперь и они пойдут, и ты точно не откажешься, и все вы у меня на крючке. Неплохо! А врать ты не умеешь. Кошмар, Горячев, скоро взрослым станешь, а все как первоклассник. Как ты в пиаре работаешь, не умея врать?       — Хорошо, — Антон вдруг стал очень серьезным. Будто разговоры о профессии требовали от него только такого подхода и не могли быть непринужденными. — Я и не вру почти. Просто умалчиваю кое-что плохое, а все хорошее беру — и преподношу так… Ну, вот, как блюдо. У тебя есть вкусное мясо от поставщика, а я его готовлю так, что у твоего ресторана появляются мишленовские звездочки. Даже несмотря на то, что кусок стейка и салатный лист иногда прикрывают царапину от ножа на тарелке. Пиар — это же информация… Это связь с потребителем. А если я буду ему пиздеть, то он поймет это, как только клюнет и сам попробует. И тогда задница. Тогда и ты станешь сукой, которая делает плохой товар и хуевую рекламу. И я, который это запихивает в каждый рот.       Горячев заложил за щеку кусочек мяса. Он не сердился, но на Льва смотрел испытующе, даже строго — и с абсолютным чувством собственной правоты. Конечно, это был не только разговор про работу. Богданов вздохнул и опустил глаза, в одно мгновение потеряв ощущение теплого миража, который был столь важен ему сейчас, за который он мог и собирался заплатить высокую цену, и хранила который его верная подруга — ложь. Он ткнул в сочный стейк вилку, а чувствовал, словно в собственный бок входят ножи.       — Но, — Антон продолжил говорить, а Богданов ощутил, как носок Горячевского кроссовка, легонько пнув под столом ботинок, зацепился за щиколотку крючком и потянул ногу ближе к себе, — это касается пиара. И меня. Я понимаю, что бывают ситуации, когда приходится соврать. Ну вот как сейчас… Это было безопаснее. Даже довольно близко к правде. И понимаю, что если бы не это, то передо мной, возможно, физически не мог бы сидеть Лев Богданов… Главное, чтобы между людьми все было чисто. И в мыслях. Да?       — Недосказанность — та же ложь, — пожал плечами Лев. — И рано или поздно откроется под листом салата царапина от ножа. Мы просто из очень разных миров, Антон. Задавая этот вопрос, я шутил, — пояснил он и вымученно улыбнулся. Догнали воспоминания и ощущение неправильного решения прибило сверху, как булыжник сорвавшегося скалолаза. Богданов знал, что сейчас должен был бы готовить собственные дела и поставить их на рельсы. Знал, что удар по нему грядет и прилетит, сломав пару зубов. Одного не знал — причины, по которой на лбу горит точка прицела, а потому не мог предугадать силу и направление. Лев понимал и то, что между ними с Горячевым до конца прозрачно не будет, возможно, никогда; для этого было необходимо слишком качественно вытряхнуть собственную душу, выворотить наружу всю скопившуюся плесень и разложить по полочкам… Останется ли что-то после, кроме лжи и выгоды? Поднять взгляд и увидеть, что Лев украл у мира, в глазах молодого да красивого Антона напротив казалось убийственным. И Богданов, виртуозно, как умел, смыв с себя одним движением лишнюю эмоцию, озарился ухмылкой, уставился в тарелку и изобразил искренний аппетит. — Медленно ешь. А у нас еще прогулка и магазины. Укатаю тебя сегодня.       — Ты меня укатаешь? Да я сожрал уже больше твоего, — Антон азартно стукнул кулаком по столу и наклонился ближе ко Льву, сжав поудобнее приборы. — Так что и сил у меня больше. Сегодня моя очередь тебя катать, Богданов… Может, поспорить еще хочешь?       — Ой, да уж куда там твоя, Антон, — засмеялся Лев. — Нет-нет, это мы еще посмотрим. Ну и на что с тобой спорить? Я не буду с тобой есть наперегонки, издеваешься?       — А ты подумай, подумай. Подумай, на что со мной спорить. Что-то ты хочешь ведь получить?       Время за обедом пролетело почти незаметно. Горячев сильными руками затаскивал Богданова назад, в пучину безмятежности. Радовался подарку, болтал без умолку всякую чушь. Какими-то судьбами он пришел к вопросу о том, откуда Лев приехал в Питер, — и услышав, что из Москвы, многозначительно произнес: «Это многое объясняет». Параллельно Антон успевал увлеченно испытывать свой подарок: показывал какие-то игры, сфотографировал интерьер ресторана, а когда Богданов заказал очередной кофе — приладился объективом к его рукам, обнимающим чашку и размешивающим в ней сливки. Лев напряженно выдохнул, привыкая к незнакомой открытости, но позволил.       — Только никуда не выкладывай, — попросил Богданов.       — Я и не собирался, — Горячев улыбнулся. — Это только для меня. Просто ты секс…       Через пару минут брякнуло уведомление о новом сообщении в их чате, и Лев получил собственное фото. Ни лица, ни даже намека на очертания торса — только черная матовая столешница в приглушенных серых тенях, белая чашка и фактурные руки крупным планом.       — А я фетишист, — добавил Антон.       Впрочем, Горячев оказался не только фетишистом, но и хитрецом. Когда возле их столика уже стоял официант с терминалом в ожидании расчета, он, не дождавшись, пока Лев вытащит из кошелька банковскую карту, один раз приложил проклятый смартфон к дисплею, а на столе перед глазами Богданова материализовался чек. Антон победоносно скалился, поглаживая большим пальцем восьмерку, выгравированную на стеклянном корпусе.       — Я ведь сказал, что угощаю.       Лев передразнил Антонову улыбку и сложил кошелек обратно во внутренний карман косухи.       — Ладно, на тебя же больше останется. Значит, у тебя будет больше одежды, раз такой характерный, что я могу тебе еще сказать.       — Ты же все равно не сможешь купить мне то, что я не выберу, — юлил Горячев. — А предлагать будешь сам…       — Тогда выберу я.       И Богданов выбирал. Первым делом все, на что падал глаз — небольшие, но высшей ценовой категории бутики с одеждой на первых этажах домов. Компактные да уютные витрины со стойками, конфетами гостям в небольших стеклянных вазочках, альтернативными манекенами всех видов и размеров в выигрышной одежде и голодными консультантами, чьи волчьи оскалы обращались в овечье блеяние при виде острых краев банковской карты. Богданов с ними общаться любил и на извечный вопрос «Вам чем-нибудь помочь?» отвечал с готовностью пионера, всаживая в разомлевший от выходного духа мозг тысячу вопросов. Интересовало его все и сразу: от качества ткани до страны экспортера, а если несчастный имел смелость ошибиться, Лев недовольно цокал языком и указывал на этикетку.       Первым делом Богданов, а точнее девушка под его чутким руководством, выбрали Антону классические брюки, черный джемпер с пояснением от Льва «на пробу». Потом им посоветовали какие-то джинсы в стиле кэжуал, рубашку, непонятную Льву футболку с v-образным вырезом и диким принтом, спортивный костюм, желтый бомбер, даже фирменные носки, а консультант пообещала, что на таком хорошем размере все сидеть будет прекрасно. Лев ее тут же и отослал обратно. К стойке. Чтобы неудобно было оценивать размеры.       Горячеву деваться было некуда. Он заходил внутрь и выглядывал из кабинки, дефилировал по залу, критично оценивал собственное отражение в зеркале и в глазах Богданова. Упрямясь и разглядывая бирки, он молчал, ни разу не произнеся «хочу» или даже «хорошо», пожимал плечами на вопросы «нравится?» и до неприличного демонстративно игнорировал комплименты консультанта. Однако все его «да» и «нет» стали очевидны после третьей примерки. Если Антону не нравилось, он раздраженно поправлял на себе одежду, хмурился, спешил поскорее сменить образ. Если нравилось, но ему было непривычно — подолгу стоял перед зеркалом, поворачиваясь то одним боком, то другим; раздумывал, очевидно, комбинируя новые вещи с чем-то в воображении. Ну а если Горячев оставался в полном восторге — то он выходил уверенно, чуть не с перформансом, когда как необходимость даже временного расставания с вещью наполняла его взгляд такой тоской, что жаль становилось раздевать. Богданову оставалось лишь тихонько откладывать то, на чем он замечал положительную реакцию. Простое уравнение, но таким темпом из всей переменной кучи тряпья осталась ровно половина того, на что пал придирчивый вкус принца. «Модник», — смеялся про себя Лев.       — Так, ну это то, что вы отложили, — в какой-то момент, вставая на цыпочки и пытаясь пересилить мягкую гору, сообщила консультант. — Что будем с этим делать? Померим еще раз и выберем?       — Нет, берем все, он не хочет мне говорить, что не нравится. Поэтому возьму все, — нарочито громко сообщил Богданов, чтобы в примерочной тоже было слышно.       — В-все? Считаю? — у девушки дрогнул голос, то ли от неожиданности, то ли от счастья, что в этом месяце процент с продаж в ее жаловании превысит саму зарплату.       — Нет! — раздался отчаянный протест из примерочной.       — Считайте-считайте, — подтвердил Богданов, игнорируя Горячева. — И вы все это упаковывать будете? В фирменные пакеты? Каталог тоже киньте, пусть будет.       — Да еб твою мать!       Растрепанный от возмущения и спешки Антон пулей вылетел из кабины и в два счета оказался у кассы. Но поздно. Зажужжал чековый принтер, и Горячев лишь болезненно прикрыл глаза, заметив на полоске тонкой бумаги пятизначное число, начинавшееся то ли с тройки, то ли с пятерки. Двигающиеся желваки выдавали желание сказать что-то крайне нелитературное, но его останавливало наличие поблизости постороннего человека.       — Это был первый и последний магазин, в который мы заходим, — ворчал Горячев, когда они вышли на улицу.       — Ты сам виноват! — засмеялся Богданов, потрясывая шумными хрустящими пакетами. — Я же тебе сказал, что я тогда сам выберу. Выбрал. Ну ладно тебе, Антон, дай посорить деньгами хоть раз в жизни, — Лев припомнил сам себе ситуацию с «Бермудой» и «Лесной симфонией», исправился: — Хоть третий раз в жизни.       — Ну и сколько ты собрался на меня сорить? — с сомнением покосился на него Антон. — Мне просто стыдно… И странно. Я сам зарабатывал, сам себя кормил, одевал. Не думай, я не собираюсь пересесть к тебе на содержание, — он поджал губы, вздохнул, а после легонько толкнул Богданова локтем. — Но шмотки крутые. Только если ты хочешь продолжить тур по магазинам, давай хотя бы в каждом брать не больше одной вещи? И вообще я тебе тоже что-то выберу. Ты же хочешь себе эксклюзивный лук от Антона Горячева?       — Так ничего не изменилось с твоей самостоятельностью, Антон, — ухмыльнулся Богданов. — И так не будет всегда, я просто тебя балую. У меня есть на это возможность, а завтра ее может не быть. Мы наслаждаемся одним моментом, — признался Лев, и это была первая искренняя правда за сегодня, которой он внезапно для себя поделился с Антоном. Испугавшись в очередной раз собственной открытости, Лев поспешил согласиться с изменившимися условиями: — Хорошо. Но тогда и ты говоришь мне открыто, что тебе нравится, а что нет, чтобы я не гадал. Как видишь, в таких вопросах я как хорек в курятнике — передавлю всех, даже если не смогу сожрать. Договорились?       — Ладно, — Антон кивнул. Он улыбался, но на миг в его ловящих солнечные блики и оттого похожих на угольки глазах — Богданову померещилось — мелькнула задумчивость и тревога. Подобно молнии среди ясного неба, одной случайно упавшей капле дождя. И — снова свет.       Осмотрительный и вдумчивый шопинг оказался труден и тернист. Уже через полтора часа Горячев имел на руках с десяток комбинаций для самых разных поводов, включая плавки для бассейнов и летнего отдыха, несколько наборов нижнего белья (причем оно оказалось чуть ли не единственным, на что Антон не стеснялся тратить деньги ради особо комфортных материалов) и пар обуви. Даже четырех рук на все пакеты отчаянно не хватало не по весу, но по объему, поэтому очередной покупкой стал вместительный и брутальный тактический рюкзак в черно-красном цвете — к байку. «Считаю нашу операцию успешной», — смеялся Антон, перекладывая тугие свертки с вещами внутрь.       Затем руль перехватил Горячев. Он отвел Льва в сторону от шумного проспекта, в узкие улочки и дворы, чтобы доставить к дверям тихого секонд-хенда.       — Это не потому что я тебя хочу одеть плохо, — пояснял Антон. — А потому что лук от Горячева подразумевает бюджет Горячева. В худшие времена. Просто поверь мне.       В царстве сладковато-пыльного вещевого запаха Горячев чувствовал себя не хуже, чем среди аккуратных хромированных вешалок брендового магазина. Ловко ходил среди тесных рядов одежды, рассматривал вещи, как казалось со стороны, только на ощупь — да еще по биркам. Дело это было небыстрым, но постепенно на руке Антона повисало все больше; что-то он возвращал на место, что-то — относил ближе к примерочной. Богданов романтики от выискивания вещей не испытывал, но здесь, сокрытый нетипичным для себя местом, почувствовал спокойствие и легкую усталость. Наконец Горячев, довольно улыбаясь, подошел к нему со своим последним трофеем — очками-авиаторами с линзами глубокого и насыщенного красно-коричневого цвета.       — Пожалуйте за ширмочку, господин Богданов.       Лев послушно пошел примерять подобранные ему вещи. Среди них было то, что Богданов никогда не носил — сочетание рубашки в клетку, классического шерстяного жилета и темно-синей джинсовой куртки со светлой строчкой. Лев смутился, постоял какое-то время в недоумении и желании спросить, все ли это надевать сразу или по отдельности, но себя пересилил. На свое отражение в зеркале примерочной Богданов смотрел критично; новая одежда его освежила, сделала моложе — так казалось. Нацепив на нос очки, окрасившие мир в оттенки сепии, Лев вышел из примерочной, широким жестом отодвинув ширму.       — Ну как? — со скрытой надеждой спросил он.       Антон ухмыльнулся, скрестив руки на груди, и переглянулся с продавщицей. Секунду погодя он решительно двинулся к Богданову.       — Все сучки текут. А теперь смирно стой.       Взяв Льва за плечи, Горячев развернул его лицом к зеркалу. За собственной спиной Богданов не мог увидеть подготовленной диверсии. Теплые пальцы зарылись ему в волосы и потрепывающими движениями сдвинулись от затылка к макушке, а после до самой линии роста волос у лба. Антон взъерошил Льва, беглыми движениями выделил несколько прядей и тогда остановился.       — Вот это плохой парень. Был бы бабой — пошел бы с тобой на свиданку по всем крышам и подворотням.       Горячев играл на публику, а у самого на лице было написано — он и так пойдет, еще как пойдет, просто посторонним об этом знать не надо. Оживилась и хозяйка магазинчика — они с Антоном тут же сцепились языками, довольные удачным выбором; обсудили срок новой поставки и вещи, которые «забрали вот буквально вчера». Очевидно, здесь Горячев был постоянным покупателем — им даже сделали небольшую скидку. Антон расплачивался, используя по максимуму свой звездный шанс, и расшаркивался на комплименты безупречному вкусу. А Лев смотрел в зеркало и не узнавал себя даже в собственной одежде — у него было другое лицо. Он был счастлив.       Снова прохладный городской воздух, снова полное машин полотно Невского, позолоченное низким вечерним солнцем. Уставшие и довольные, Богданов с Антоном шагали обратно, наступая на пятки своим вытянутым теням — будто не давая им убежать вперед, достигнуть раньше времени порога. Никому не хотелось заканчивать этот день, и праздные взгляды сами тянулись к проплывающим мимо витринам. Горячев вслух размышлял, что следует взять на ужин; потом — резко прервался, предложил купить еще кофе, а затем так же бессвязно пришел к тому, о чем думал, пожалуй, с самого начала:       — А на крышу твоего дома можно подняться?       — Можно, а зачем? — удивился Богданов. — Хочешь совершать противоправные действия и нарушать технику пожарной безопасности?       — Нет. Просто ты крутой парень, а у нас свидание, — Антон произнес это вполголоса, теряясь в многолюдном шуме, и спрятал улыбку в пластиковой крышке стакана. — Но в целом да. Давно ничего не ломал, знаешь. Начну с дома, в котором ты живешь.       — Ну, тогда нам туда просто необходимо попасть. Только давай свои трофеи закинем, хорошо?       Дом Льва, окрашенный закатным солнцем, выглядел внутри все таким же сонным, как и в первый день их встречи с Горячевым. Консьерж просто не стал спрашивать, зачем им ключ от чердака, но посоветовал ничем запрещенным не баловаться: «Балки деревянные, загорятся». Лев удрученно осознал уже перед входом в собственную квартиру, в которой они оставили покупки, что его приняли за наркомана. Или даже не узнали толком.       Глухой мрачный чердак напевал ветру мелодичные песни, а сам слушал голубиные рассказы. Люк с лестницей на крышу освещался, как окно в дивный новый мир; Богданову хотелось бы верить, что так оно и было. Четыре деревянные ступеньки — и под ногами заскрипели неприветливо да устало листы жести. Лев восхищенно окинул взглядом пейзаж города, подсвеченный бурыми красками, и к своему стыду признал, что ни разу на крышу не выбирался. Голова закружилась от обилия пространства и чувства свободы. Антон придерживал его за руки, когда они поднимались по пологому скату к коньку, чтобы занять самую высокую точку обзора. Спины от ветра им прикрывала старая широкая труба, и она же прятала будто бы от лишних глаз. Даже если глаза эти принадлежат всего лишь наглым голубям или кошке.       Они сидели плечом к плечу, поперву просто отдыхая от суеты. Сюда, наверх, звуки снизу долетали тихим звенящим эхом — заглушенные рекой, влажной взвесью в воздухе. Где-то там начинала кипеть вечерняя выходная жизнь: театры, кино, кафе, пустынные парки… Сама набережная напоминала сцену, как если бы можно было смотреть на нее с балкона, с самых далеких мест. А казалось бы — всего-то пять этажей.       — А как тебя зовут по-настоящему? — нарушил тишину Антон. Он устроился, обняв колени руками и лег на них щекой, глядя уже не на закат, но на Льва. Темные, взбитые ветром волосы пропускали сквозь себя огненный свет и оживали золотистыми бликами. — В смысле, — поправился он, улыбаясь, — раньше. По-настоящему ты для меня Лев Богданов.       — Лев Валентинович Багратионов, — ответил Богданов, наблюдая за людьми-муравьями. Прошлое имя ложилось неприятным отзвуком в груди. — Мы не меняли самого имени, только фамилию и отчество. И вот ты другой человек. Если хорошо доплатить в паспортном столе, можно еще и год рождения подкорректировать. Мы с Еленой шли тогда через якобы восстановление утерянных документов, чтобы оборвать концы прошлой жизни, но выглядеть живыми людьми без истории. И чтобы получить повестки и оправдание восстановлению свидетельства о рождении, медицинского страхования, полиса… Сейчас так не прокатит, раньше можно было.       — Так, как сейчас — звучит лучше… — Горячев усмехнулся, хотя веселья в его голосе не было. Только задумчивость. — А если придется менять снова? Как тогда теперь?       — Теперь через фальсификацию документов только. Мир становится сложнее с каждым годом. Даже мир обычных бандюганов, — ухмыльнулся Лев. — А зачем тебе такая информация?       — Просто. Просто интересно. Что-то знать о тебе… Интересно было, как ты ответишь.       Антон освободил одну руку и потянулся ею навстречу. Самыми кончиками пальцев он коснулся колена Богданова, осторожно подцепив ногтями шов джинсов. На чистом спокойном лице отпечатывалась сосредоточенность, какое-то подавленное чувство. А затем Горячев вдруг хмыкнул себе под нос и опустил взгляд.       — Знаешь, я на свиданиях не был с универа… Лет шесть уже. Вот так чтобы это называлось «свидание» и делалось для того, чтобы побыть с кем-то. Моей стихией были вписки. А потом в основном рандомный пикап. Обедать вдвоем в кафе не с друзьями, сидеть на крышах — это другой мир какой-то… Я глупо выгляжу, наверное, да? — он глянул на Льва, и кисть руки безвольно повисла, будто бы сдаваясь обстоятельствам. — Кавалер такой: трогать нежно не умею, обнимать складно. Зато даже в зад принимать быстрее научился.       Лев прижался губами к виску Горячева в попытке стереть дурную мысль, а его руку стиснул в собственной ладони. Богданов хотел бы рассказать, насколько глупо он чувствует себя, беззаботно резвясь под звуки сирены, сообщающей о скорой бомбежке. Но не стал.       — Вовсе нет. Мне нравится драчливый Антон, ибо только такой смог бы пробиться сквозь глухую стену моего... — Лев задумался, как мог бы назвать самозаточение, что терзало его долгие годы. Внутри неприятно заерзали сомнения и страхи. — Моей апатии. Ты спас меня, Горячев… Как минимум от самого себя и предрассудков. Подарил мне лучший день в моей жизни и себя, а теперь называешь это поведение глупым? Я не знаю, как благодарить и что сделать, чтобы это было хоть вполовину настолько же существенным. У меня ничего нет, а ты даже от денег нос воротишь, — усмехнулся Богданов, чувствуя себя Кощеем, что чахнет над златом, которого было много. А времени — нет; он чувствовал, как игла, на кончике которой смерть, гнется под напором чьего-то ногтя.       — Я просто… — Антон вздохнул, медленно сжимая пальцы и сцепляясь ими со Львом. — Мы же оба знаем, что на деньги легко купить отношение, секс… Я тоже на таком обжигался. Будучи на твоем месте. Просто боюсь стать вложением... Но мне приятно. Очень. Прямо в сказку попал, золотые горы и вот это все… Жаль будет уезжать. Не из-за того, что с тобой дорого-богато, конечно же, — Антон засмеялся. Он вдруг потянул Льва к себе, да так сильно, что они сперва покачнулись и чуть кубарем не покатились с крыши. Но Горячев всего лишь подлез плечами под руку, а сам обнял Богданова за талию и с шумным уютным вздохом уткнулся ему лицом в сгиб шеи. Лев обнимал в ответ, зарываясь рукой в Горячевские волосы.       — Прости меня, ты не вложение. Мне жаль, если это так выглядело... Я просто иначе не умею, Антон, я хотел порадовать… Ты, — Лев прижал Горячева сильнее в попытке оформить свои чувства в слова. — Ты мое сокровище.       «Одно из немногих, что я ценю в своей жизни», — добавил про себя Лев, выдыхая спертый воздух из легких, чтобы впустить в них ставший родным за сутки запах Антона. Это успокаивало лучше таблеток, регулирующих сон, и будоражило пока неисследованное самим Богдановым желание стать степенным, порядочным, нужным и правильным. Но он не знал, какими путями этого достичь, как пришить к телу своего существования лишнюю конечность, а посему исступленно повторил:       — Мое сокровище…       Ответом ему стал короткий поцелуй в шею. Антон щекотно выдувал ноздрями воздух. Еще какое-то время они вновь сидели молча, крепко прижимаясь друг к другу и беспорядочно прикасаясь к коленям, к рукам… Солнце тем временем садилось совсем низко. Крохотный, не раскрывшийся пока во всю силу диск одним краешком прижимался к неровной линии горизонта — крышам других домов, — а сверху прятался за тонким сизым облаком. Оттого закат сменил золото на красную медь. Ранние синие тени придавали ему поистине живописный контраст. Похоже, это уловил и Горячев, потому что, зашевелившись, он вытащил телефон и сделал несколько снимков: с видом на реку, на небо над домами… Замешкался. А после спросил:       — Ты не против сфотографироваться вместе со мной? Хочу оставить этот момент… Для нас. Обещаю, этот снимок погрязнет под тонной других, и только я буду знать о его существовании. Ну и в нашей переписке оставлю…       — Давай, — кивнул Лев. — И правда, мне обязательно скинь.       Антон переключил камеру. На экране отразилась его собственная улыбка — и на мгновение даже удивленный, непостановочный взгляд. Действительно, странно было смотреть со стороны на себя — рядом с другим... Но вот напряглась в Горячеве жилка фотографа. Он пересел повыше, выправился, чтобы оказаться с Богдановым на одном уровне. Сделал пару снимков с одного ракурса, потом немного с другого, потом — зарывшись рукой Льву в волосы, на что последний неодобрительно ворчал и пытался поправить измученную прическу.       — Не косись в камеру, забудь об этом вообще, — улыбался и смеялся Антон. — Целуй меня в висок лучше, романтика у нас или что…       Лев вымученно прижался губами к Антонову виску. Горячев неаккуратно дернулся в побеге за лучшим кадром, а Богданов, словно рассердившись, одарил поцелуем щеку. Один раз, другой, и вот уже предметом нежности стал острый в улыбке уголок губ, а за ним — сладкие раскрывшееся в смехе уста. Лев тонул, а за собой тянул Антона, подкрадываясь легкими прикосновениями к глубокому поцелую. Тот не сопротивлялся. И удивительно охотно ответил, пропуская Богданова внутрь, встречая горячим гибким языком. В этом не было излишней страсти. Только тягучая, накопленная за часы рядом, но вне досягаемости друг от друга истома — с привкусом кофе, шероховатая и цепкая из-за обветренных губ, висящая на грани осторожности в ненадежном упоре о кирпичную трубу да скат крыши. Антон легонько кусался и тыкался носом в перерывах между прикосновениями. Только один раз он позволил себе снова отвернуться в камеру, но лишь для того, чтобы наконец опустить поднятую все это время руку и положить ее вместе с телефоном на живот Льва. А затем — обратно в омут…       Они прервались лишь тогда, когда даже крепкие объятия перестали спасать от незаметно подкравшейся ночной прохлады. Дыхание Антона легко дрожало, как и он сам: опьяненный желанием, с ярко зарозовевшими губами, но все же озябший.       — Пойдем домой.