Слепое пятно

17.04. Понедельник. Возвращение

      Никто не знает, что по-настоящему происходит за кадром у актеров, когда заканчивается работа над фильмом. С прагматической точки зрения — пожалуй, шумное празднование всей съемочной группой, а затем изолированный отдых после многих месяцев изнурительного труда. С человеческой — жесткий отходняк и опустошенность от выхода из сыгранной реальности, из ожившей фантазии назад, в рутину. Антон не играл и даже не сравнивал себя с актером, но чувствовал, будто бы с будильником на телефоне Богданова в пять утра понедельника кто-то крикнул: «Стоп! Снято!» — и приказал вновь стать двадцатидевятилетним Горячевым. Дни влюбленного героя из сказки со счастливым концом закончились, хотя в его истории — и это витало в воздухе — рано было устраивать фуршет и готовиться к премьере. Впереди ждала еще не одна «съемочная неделя». И вряд ли они будут легче.       Сборы проходили в глупой спешке, совершенно закономерной после решения как можно сильнее растянуть крайнюю (не последнюю) ночь вдвоем. Умылись. Позавтракали. Столкнулись друг с другом бессчетное количество раз, огрызаясь и матерясь — потому что никто не был готов в рабочий день проснуться под боком с кем-то, перестраивать привычный режим. После помирились. Богданов руководил, как и положено директору. Антон подчинялся и разве что не отвечал: «Будет сделано, Лев Денисович».       Из дома они выходили одновременно. Один — на работу, второй — к себе. Горячев взял столько пакетов, сколько мог унести — а оставил старую одежду («Я постираю», — пообещал Лев.), что-то из белья, что-то повседневное и официальный костюм.       — Пускай будет у тебя, — неловко улыбался Антон, стоя у порога. — Чтобы у меня тут были вещи, если я решу нагрянуть среди недели.       Все это казалось настолько постыло-будничным, будто они — два давних соседа в коммуналке, которые решили разъехаться на время. Горячев даже перед тем как выйти, не смог подступиться ко Льву. Насколько легко давался флирт, насколько естественно случался между ними секс — настолько же скованной оставалась простая нежность. Ласковые, невинные прикосновения были вспышками, мелкими ожогами от искр, опавших на память. Чем-то случайным, неумелым, непостижимым между двумя людьми, не привыкшими вскрывать перед кем-то самые сокровенные уголки души. И теперь — вновь спрятавшимися в раковины из условностей. Но когда Богданов случайно коснулся руки Антона своей, передавая пакеты, тот ощутил испепеляющую тоску — настолько сильную, что здесь же впору было прикипеть к полу и остаться.       Но все же Горячев выпал на Невский. Тот самый Невский, по которому — спокойному и солнечному — они с Богдановым гуляли совсем недавно. Сегодня проспект снова превратился в неспокойно сокращающуюся артерию больного тахикардией, которая пропускала сквозь себя неравномерные сгустки первых машин — те вставали тромбом на отдаленных перекрестках и возле моста. Улица отражала безразличный, прохладный утренний свет, и по ней неспешно шагали ленивые прохожие — все в сторону метро, еще свободного, но уже нервно трясущего вагонами на тормозах. Как-то раз Антон гостил в Москве — там такого не было. Составы шли ровно, стартовали плавно, и зачастую даже не приходилось держаться за поручни. Но питерское метро, как брюзжащий старик, не терпело людей, не грело и беспощадно носило из конца в конец. В этом месяце оно ненавидело их и вовсе — до смерти. Сегодня, на счастье, меньше, чем в начале апреля… Впустило. Дотянуло — выплюнуло и харкнуло в спину ливнем. Так оно поступило с Горячевым. Дождь, будто издеваясь, шел ровно до того момента, пока Антон не добрался до своего подъезда — и перестал.       Только оказавшись в родных стенах, Горячев опомнился окончательно. Только тогда осознал обретенную им истину. Перед глазами раскинулся тот бардак, который Антон оставил, напившись в день рождения: полупустой стакан водки, грязная тарелка, наспех выброшенные из шкафа во время поисков вещи… Унылое зрелище — следы человека, который вышел из дома раненным, потерянным, отчаявшимся и жаждущим найти хоть что-то в конце своего пути. И вот он вернулся. С горой подарков, с ожогами и синяками любви, с пятнами засосов на шее. И даже с ключом от чужой квартиры.       Сердце защемило. Горячев не смог отказать себе в том, чтобы сесть, зарывшись в ворох переживаний о выходных. Он знал, что через два часа выезжать в резиденцию, а до того нужно прибраться и переодеться в деловой костюм, — но тяжесть после короткого сна и нахлынувшее разом беспокойство не давали подняться.       «У меня теперь есть мужчина», — мысленно отчеканил Горячев факт, который уже стал частью действительности и отчего-то даже без эмоций звучал очень неплохо. На губах расползлась улыбка. Антон радовался сам себе, с любопытством обшаривая неожиданно открывшийся мир новых переживаний — чувственных, любовных… Но здесь же, рядом, было и другое. Волнение, страх за близкого человека, собственный — неизвестности. Обретенное Горячевым счастье отбрасывало густую тень, и пусть теперь глаза были развязаны — еще страннее и страшнее стало, когда Антон понял: он по-прежнему знал о Богданове ничтожно мало, словно смотрел сквозь щелку чужой двери. И все же Антон сам это выбрал. Сам сказал «да».       — Как будто бы Елена нас повенчала, право слово, — усмехнулся Горячев, а сам уставился в экран телефона. Удивительно это было: чувствовать накатывающую глупую радость, как от затяжки косяком, при одном взгляде на фото обнимающих кофейную чашку рук, а в мозгу слышать эхо множества новых забот, которые еще предстояло сформулировать.       Тут телефон в руках завибрировал, всплывшее окошко загородило теплый кадр. Это было уведомление от Насти.       «Антонио, привет! Как только доедешь до нашей виллы — бегом дуй в кабинет к Богданову. Я тут познакомился с вашим Ромашкой, и у нас есть для вас новости», — гласило сообщение. Правда, тут же пришло второе — воплотившее худшие предчувствия:       «Хуевые».       В этот раз Горячев спешил на работу особенно сильно.       Резиденция Nature's Touch изменилась настолько, насколько меняется лес в штормовой сезон: потемнели под накрывшей внезапно низкой тучей не только окна-глазницы, но и лица людей. Антон первым делом встретил по периметру ограждения внешнюю, как себя называли сами ребята в форме, охрану. За ней — внутренняя. Средств в защиту Богдановы вложили достаточно. Настолько, что недоверие начало напрягать жителей улья.       — О, Антон! Давненько не виделись, — полетело в Горячева, как только он пробрался на территорию после долгого осмотра на посту и созвона со владельцами. Лиза из застенчивой трусливой барышни внезапно превратилась в усталую злобную девку, зыркающую по сторонам и воровато сжимающую папку с документами. — Богдановы совсем озверели. Мы все это время бесконечно перебираем эту суч… сволочную документацию. Где какие несостыковки — дерут как собак, — скулила девушка.       Апатичные настроения сохраняли многие ведущие фигуры Nature's Touch. Прежде чем Антон сумел добраться до кабинета главнокомандующего этим кораблем, о том, как озверели Богдановы, да и о том, что стоит увольняться, ему рассказали в общем-то все. Лев был прав, говоря, что люди глупы, когда счастливы; — возникшие трудности заставляли мыслить критически, задумываться о будущем и прогнозировать варианты — а потому и задавать неудобные вопросы. По углам то и дело слышались шепотки: зачем Богдановым два поста охраны и два сисадмина; сколько будет продолжаться бесполезная реструктуризация и фатальное недоверие подчиненным; зачем поменяли пластиковые окна во всем здании, хотя прошлые были относительно новыми; куда уходят крупные суммы со счетов компании и какого черта они переносят денежные ликвиды в иностранные банки практически нелегальным образом? Крысы чуяли неладное, мачта корабля стонала, безжалостно сгибаемая налетевшим порывом ветра. Что заставляло оставаться? Выгода, ведь продажи уходовой косметики не упали ни на долю процента, а благодаря успешной рекламной кампании — даже повысились. Пока слышался запах денег в стенах резиденции, все невзгоды казались временными и превозмогаемыми.       Кабинет Богданова, как нерушимая столица спокойствия и уверенности, своего настроения никак не поменял, приняв всех его гостей с привычным теплым радушием. Изменилось только одно: окно было плотно занавешено. Лев яростно закрывал спину даже на своей территории. Елена казалась обеспокоенной, но собранной: в ее взгляде читалось желание действовать, а в позе — жажда перемен, которые она готова была вырвать из глотки врага собственными руками, но пока добралась только до бумажки. Настя потеряла в лице и походила теперь не на компьютерного фрика, а на серьезного киберпанкового хакера, который мог взломать не только сеть, но и мозг — противнику. Роман из общей картины мира выбивался: он, фривольно развалившись на стуле и забросив ноги на круглый стол переговоров, крутил на пальце ключи. Казалось, сисадмин единственный чувствовал себя менее беззащитным, чем до этого. Антон по просьбе запер за собой дверь, чтобы никто «случайно» не прервал совещание, а затем, не нарушая тишины, подошел ближе. Все собрались вокруг Настиного открытого ноутбука. Первыми в глаза бросились окно почты и развернутый рядом текстовый редактор.       — В общем, вы помните переписки Ромочки, — начала хакерша с тяжелым вздохом. — И, как вы понимаете, его возвращение позволило нам их расшифровать… Я хотела бы извиниться за то, что мы дотянули с результатами до сегодняшнего дня — но беда в том, что этим все не ограничивалось и нужно было закончить проверку, которую мы с Еленой Денисовной проводили на той неделе. В общем… Вот, — она махнула рукой Роме — рассказывай, мол.       — Со мной диалог вели через зашифрованные письма. Сам шифр я Насте предоставил, и мы все перевели. Он придумывался для меня лично, следовательно, расшифровать его было бы невозможно через стороннюю организацию… В основном там команды: сходи туда, сделай то, сделай это. Еще просьбы позвонить, но, для безопасности, ничего конкретного. Вел со мной диалог тот амбал, которого видел Антон, так что… Я был уверен, что переписываются из компании только со мной, но… Но.       Роман открыл почту, показал расшифрованную переписку, а после еще одну выборку, в которой находилось бесконечное множество файлов и электронные почты, на которые они пришли. Все тексты казались случайным набором цифр и букв, разбросанных словно в хаотичном порядке; одни письма попали в спам, вторые были открыты и удалены, третьи не открыты вовсе.       — Настя нашла, — уточнил Роман. — Почти всем в организации приходили такие. Всем верхушкам. И точно всем, кто находится в резиденции. Но мой шифр им не подходит. Письмо одно или два, где-то три. Ответа на них не исходило. Что это значит — я не понимаю. А вы? — Роман обратился к Богдановым, но те по-родственному синхронно отрицательно замотали головами.       — Это либо попытка связаться еще с кем-то, либо — пошатнуть нашу уверенность в себе в том случае, если мы найдем письмо и вскроем ситуацию с Романом, — Лев поправил галстук. — Я думаю, второе. Зная этого человека…       — Зная его, я уверена, он вообще не ожидал, что мы что-то найдем, — фыркнула Елена. — Ой, я думаю, мы зря это все…       — Дело в том, что все даты совершенно разные, — перехватила Настя. — Беда в том, что если даже Рома был на связи полтора года, аналогичная ситуация могла повториться с кем угодно из ваших сотрудников. Наши руки связаны дальше корпоративной сети. Я не знаю, как эти люди обычно работают, но, имея доступ к данным ваших кадров, с отдельными они могли связываться и по личной почте, и по телефону. А теперь давайте рассмотрим худший вариант. Сколько инфы о внутренних делах компании слил ты? — она снова вернула внимание к сисадмину. Роман вытаращил глаза, словно его ошпарило это заявление.       — Что сразу слил? — возмутился тот. — Информацию о кадрах они запрашивали изредка. То, что я им предоставил — это вашу систему безопасности, а конкретно фирмы, к которой вы обращаетесь, расположение охраны, и, — Рома замялся, — расписание Льва Денисовича. А еще… — он замялся еще сильнее.       Антон, почуяв, вокруг какой темы ходит Роман, недобро на него покосился.       — Не продолжай, — выдохнул Лев. — В общем, это моя личная информация. Ты, выходит, за мной следил?       — В основном, но не только. Немного за Еленой, немного за делами фирмы… Еще ваши деловые встречи освещал и результаты договоров, — Роман многозначительно взглянул на Антона. — Самые разные встречи.       — Ну ладно, — кивнул Горячев, прерывая поток намеков. Он как мог делал вид, что их и вовсе не было — все возмущение и страх скопились вокруг судьбы компании. — Результаты договоров, охрана… Только за перемещениями следили, выходит? За кругом знакомств?       — Не думаю, — качнула головой Настя. — Просто это то, что легче было Роману доставить в чистом виде, пользуясь должностью сисадмина. Так или иначе, это все напоминает поиск слабых мест. А теперь подумайте, где еще они могут быть. Или, вернее, где могут появиться — раз уж аналогичная ситуация произошла с каждым из начальников отделов…       — Бесполезно думать, где они были еще, могли быть или появились. Работа уже проведена. И, судя по всему, проводилась годами, изучалось наше поведение, психология сотрудничества, закладывались бомбы замедленного реагирования. Если я сейчас же поменяю всю голову компании, это будет разорение. То, что мы знаем о Романе — они в курсе. Нам остается только ждать удара, — Лев выдохнул, но улыбнулся, — и готовиться к нему. Мы уже начали и провели большую работу за эту неделю. Спасибо Насте и Роману, Елене. Ваша задача докладывать обо всем, что вам кажется подозрительным. Никому не доверяйте, я верю только вам в компании. И, если что, обязательно уведомляйте, мы приставим к вам личную охрану. На это денег я не пожалею. Если собираетесь уйти теперь, я пойму. И стоит это сделать сейчас, в самое логичное время, чтобы вас не задело слишком сильно. Это только наше с Еленой сражение, и новенькие, — Лев посмотрел на Антона и Настю, — могут уходить.       У Горячева внутри, под горлом, словно стальной канат затянули. Он понимал умом, что в этой ситуации ничего не может сделать. Ничем не может помочь. Антон был все той же мелкой рыбкой, заплывшей в мир большого бизнеса — и закрепившейся на спине у кита. Теперь Лев не виделся акулой. Богданов в своем мире по-прежнему был велик и опасен, но за их с Еленой суровыми взглядами пряталось лишь неисполнимое желание покоя и свободы. Не хищники охотились на них, а охотники с гарпунами. От таких не было защиты, а снизу, из-под толщи воды, не удалось заметить приблизившегося браконьерского судна. Могло статься, что удар пройдет мимо, Богдановых оставят до поры и Антона не заденет. Тогда все они продолжат просто плыть по течению. Но это напоминало сказку — хорошую, добрую, светлую сказку. А жизнь показывала, что все добрые сказки — это чья-то блажь, созданная для того, чтобы уберечь маленьких детей от жестокой мудрости в народной молве. Только вырастали они покалеченными — потому что вышли в большой мир, не зная об опасности.       — Я закончу работу, — качнул головой Антон, упрямо поджав губы. Он не хотел показаться трусом, не мог позволить себе просто развернуться и сбежать в первых рядах. Несколько недель закончить большое дело — это все, что он мог дать. Быть рядом, подставлять плечо — только это.       — Ну а я, — подхватила Настя, — останусь здесь как минимум до тех пор, пока он не соберет шмотки. Но если вы захотите продолжить сотрудничать неофициально…       Хакерша тряхнула в воздухе телефоном, намекнув, что остается на связи, и Антон улыбнулся теплее. Он был рад, что рядом есть совестливые люди, выбравшие сторону. Одно подтачивало внутри: даже Настя погрузилась в эту ситуацию, знала, как тяжело в компании; но продолжала ли она рассказывать об этом Владу? Горячев боялся, что его друзья уже знали многое, но терпеливо молчали, дожидаясь новостей из первых рук. Не меньший страх приносила мысль о том, что они не знали ничего — и мучились от неизвестности, как недавно мучился сам Антон. Это верно, что он не мог рассказывать о Льве, если тот сам не позволит, однако делать вид, будто все в порядке, прикрываясь болезнями, было лицемерием.       «А если отчим Богдановых следил за их партнерами, значит, и Леха в том же списке…»

Тот же день. Сомнения

      «Бермуда» в понедельник была совсем другим местом, нежели в выходные. Первое утро после двух дней бессонного кутежа выглядело, как нечто среднее между сценой без декораций — и квартирой, в которой недавно закончилась бурная вечеринка. До самого открытия здесь кипела спешная уборка, вовсю шла ревизия продуктов для кухни и бара. Антону было стыдно, что он явился в такое время. Но у него появился повод не медлить, когда он узнал, что Влад навещал здесь Леху, а это значило — почти все в сборе. Да и пространство клуба всегда удивительным образом отражало то, что происходило у Горячева на душе. Сейчас он чувствовал себя именно так: будто внутри кто-то истерически оттирает предназначенные для новых гостей кожаные сиденья с моющим средством, перетаскивает туда-сюда ящики и пытается починить слетевшие базы данных с бронью столов… А вот-вот нужно показывать это людям. Вот-вот они заглянут и заметят, что твоя безукоризненность — не жизненная константа, а результат работы в условиях убойного стресса.       — Антоха! Сколько лет! — кинулся Котков на Горячева, стоило тому переступить порог почти всегда пустующего в открытые часы начальственного кабинета. — Впервые, сука, показался с рождения — ни за уши не оттягали тебя, ни по заднице не треснули…       — Вот да, Горячев! Так что берегись там, когда праздновать будем, я лично тебя буду и шлепать, и тягать, чтобы не выпендривался больше, — заулыбался Влад и налетел на Антона и Леху сверху, стискивая в удушающих ревностных объятиях.       Горячев выдохнул и рассмеялся. Под ключицами расплывалось странное щекотное чувство. Ему казалось, что вот он, вернулся домой из долгой, может, месячной поездки. И если оглянуться — так и получалось. Почти месяц Антон был чужим человеком — прятался, пропадал… Все было не так, как должно. А теперь? Ему предстояло самое трудное: посадить новую версию себя на старое место.       — Я тоже охренеть как по вам скучал, — усмехался Антон. — И поговорить хотел с вами как раз об этом… Насчет того, когда будем праздновать. И как. Ну, я обещал сюрпризы… Но кое-какие детали я должен вам открыть.       Открывать детали порожняком, конечно, было бы неправильно. Горячев чувствовал себя чертовски благодарным перед Лехой: тот достал им виски (кроме Влада, который вовсю сосал какой-то особенный китайский чай). Вместе с теплом в желудке и по языку растеклась приятная расслабленность. Нервничал Антон не меньше, но говорить было — точно легче.       — В общем, я уже упоминал, что к нам кое-кто присоединится, — объявил он после первого стакана, когда все братские прелюдии окончились, а тост «С наступившим, красава, и не смей превращаться в деда!» был успешно обмыт. — Ну и во-первых, конечно, я надеюсь, что вы будете не против увидеть Богдановых… Лев Денисович спонсировал.       «Что же ты за человек такой, что тебя по имени-отчеству до сих пор называть так легко?» — ухмылялся про себя Горячев, пытаясь определить, сделал он так вынужденно — или с естественной иронией?       — Что это Богданов так расщедрился? — неуверенно переспросил Влад. После он окинул взглядом Леху, сделал свои выводы и посмурнел. — Я, конечно, не против, они в целом кажутся приятными ребятами… Но прямо чтобы на день рождения? Еще и такой подарок? Простому сотруднику?       — Ну, это не за то, что я их сотрудник, — Антон спрятал взгляд в стакане. Он не собирался врать. Просто действовал, как настоящий пиарщик: выставлял вперед только то, что могло сработать с этой аудиторией. — Я не хотел вам рассказывать этого всего раньше, волновать… Переживал сам слишком сильно. Мы с ними («Особенно с ним», — думал Горячев и не произносил.) сблизились, но не на почве сотрудничества, там, или чего-то в этом духе… Это, знаете, что-то из серии «друг познается в беде». Вы же помните, я рассказывал про подброшенные документы, про какую-то слежку, про их сисадмина, который пропал?       Горячев поднял голову. На него напряженно и выжидательно смотрели две пары глаз. Конечно, они помнили — и наверняка надеялись скоро забыть, потому что Антон обещал закончить все по истечении контракта. А теперь он в представлении друзей словно пытался запрыгнуть в уходящий поезд, пункт назначения которого — совсем не райский уголок. Возможно, отчасти это и правда было так.       И все же Антон продолжил рассказ. Начал с того, что с его влюбленностью что-то пошло не так («Все было странно и неясно, я стреманулся и психовал».), — и после сразу переключился на эпизод, произошедший дома у Горячева в день, когда они с Владом утром встретили возле подъезда Льва. О нем, впрочем, ни слова — детали о «хозяйке» остались за закрытыми дверями. К Антону домой пришел Роман, рассказал о произошедшем с ним, о слежке. Возникли новые вопросы к Богдановым.       — Они сами испугались, что возле них появились жертвы. Это их давняя война, как они говорят… — объяснял Горячев. — Я не думаю, что могу делиться деталями, это их секреты… Но, так или иначе, я оказался там, я совал в это нос, я помог им, чем мог. Хотя бы приютил человека… Мы сцепились, сблизились. Так вышло. Я понимаю, что со стороны это звучит, как будто я крепко встрял…       — Так ты и встрял, — Котков со вздохом хлопнул дном стакана по столу. — Горячев, зачем ты вообще к ним полез? Не совсем разумно говорить с людьми, которых винит избитый до полусмерти парень, а?       — Он тоже оступался достаточно, чтобы оказаться в итоге в этой ситуации, — Антон дернулся. — Если это и вина, то только общая. Я Богдановым доверял, знал, что Лев переживал из-за Романа. Ну… Точно был уверен. И теперь я им доверяю. Каждому из них. Просто поверьте мне — там невозможно было сомневаться…       Горячев потупился и покачал головой. Рассказ выходил нескладным. Реальность тоже не выглядела, как ровное полотно повествования, но все же была последовательнее. Горячев уповал лишь на то, что друзья дадут ему право переживать настолько, чтобы откровенно недоговаривать — от волнения, от страха.       — Ну хорошо… Хорошо, допустим, — нехотя соглашался Леха. Антон узнавал этот тон: Котков вел себя так, когда превращался в «старшего» в семье и начинал напряженно думать, как бы исправить чужой косяк. — Но ты все равно на каждом этапе имел возможность отказаться от всего, Антон. Откреститься. Если у тебя там даже с бабой твоей, вроде, все кончилось, так какая связь…       Горячев молчал. Он не знал, как отвечать. Казалось бы, скажи правду целиком — все склеится, сложится. Но язык словно онемел во рту. Теперь, выдав все плохое, Антон боялся, что вещи, которые он для себя считал хорошими, другим покажутся чем-то больным. Как он в первое признание принял Богданова за извращенца и манипулятора — так и друзья имели право думать подобным образом. Горячев думал, что со стороны он может выглядеть павшим. Купленным. Привязанным к ситуации всеми правдами и неправдами, одурманенным. Здесь никто не рассудит, что это любовь. Потерять снова — эта мысль пугала Антона больше всего.       — Значит, — сканировал взглядом Горячева Вовин, — с бабой ничего не кончилось, я так понимаю. Вот он туда и лезет. Мне кажется, или там, где Богдановы, везде проблемы и все идет по одному месту?       — Ну, скажем, не везде… — задумчиво качнул головой Леха, потирая подбородок. На его стороне еще была мощная сила — благодарность. — Хотя и с этим теперь могут быть проблемы, так, Антон?       Горячев отвечал честно: «Я не знаю», — и вместе с тем передал все, что сегодня услышал от Насти и Романа.       — Такого развития событий никто не ожидал, Лех. Но я уверен, если появятся какие-то проблемы, они сделают все, что можно. У Богдановых в порядке с ответственностью и с тем, чтобы держать слово. Они не кинут своих.       Антон сделал недолгую паузу, позволяя себе и другим переварить рассказ. Глотнул еще виски — а после виновато улыбнулся и добавил:       — В любом случае пока все относительно спокойно. Мне сделали такой подарок, и я хочу, чтобы вы с Аленой приехали. Настя тоже будет, свои как-никак. Рома — я их зову… И Богдановы. Мы проведем какое-то время вместе, пообщаемся. Вы сами все увидите. Они хорошие люди, просто со своими обстоятельствами.       — Слишком много обстоятельств для двух человек, — выдохнул Вовин, недоверчиво зыркнул, подумал немного... и смирился. — Но ладно, не отказываться же. Тем более, похоже, теперь видеть тебя чаще я могу только с прицепом в виде Богдановых…       — Какие у тебя планы на будущее? После этого? — поинтересовался неожиданно Леха, подперев голову рукой. Он задал настолько общий вопрос, что Горячев почти физически ощутил, как его насаживают на булавку. Дернешься не в ту сторону, сболтнешь лишнего — не выживешь.       — В плане? — решил уточнить Антон.       — Ну, на них. На работу, на отношения.       — Работа закончится. Отношения останутся. Надеюсь.       Этот ответ тоже был уверенным, несмотря на неизвестность, которую мог скрывать ближайший поворот. Антон глядел на Коткова с Вовиным прямо, хоть и исподлобья. И все молился, чтобы они не стали расспрашивать его про «хозяйку». Чтобы сами ответили на свои вопросы, продолжали мыслить в устоявшемся русле — а там будет встреча, там все сложится. Горячев сам себе ничего не гарантировал: обретенное в один момент могло рухнуть. Могло утечь сквозь пальцы все, включая сокровища, которыми он владел издавна, чем дорожил больше всего: дружба, семейственность, живущие одной только правдой. Но Антон верил в чудо. И в то, что у него достанет сил быть откровенным, как раньше.       До самого позднего вечера Горячев не видел Льва в сети. До самого позднего вечера не решался написать сам. Он знал, что у Богданова теперь еще больше забот — и мысль об этом причиняла лишь тоску и боль. Потому Антон помалу восстанавливал свой быт — и возвращался в социальные сети. Наконец он мог ответить всем, кто его ждал. Наконец мог привести в полный порядок свое жилище. Убийственная непредсказуемость последних месяцев вызвала острое желание тщательнее строить планы, и Горячев впервые за три года забил блокнот в смартфоне чем-то помимо коротких напоминаний о работе. Ему казалось, что если он не успеет разобраться со своей жизнью до конца месяца, то не успеет уже ничего и никогда.       А еще Горячев поймал себя на желании во что бы то ни стало, каким угодно способом стать сильнее. В то время как Богданов ставил пуленепробиваемые стекла в окна (это он узнал еще днем, переспросив у Елены) и реформировал службу безопасности, Антон владел только навыками боя. Но что такое порядочная спортивная борьба против уличной драки или вооруженного нападения? Что такое атлетичное тело против людей, которые готовы упрятать свою жертву в подвал на месяц, избивая и насилуя? Не защитишь ни себя, ни тех, кого любишь. Эти метания были запоздалы и почти бессмысленны, но все же Горячев вписал на каждый день усиленные тренировки, маякнул паре своих знакомых и нынешнему тренеру — не посоветуют ли они кого-то для дополнительных занятий по самообороне.       Оставалось только ждать.       Ночь тем временем накрывала город своим теплым покрывалом. Антон уже лежал в постели, зачем-то тиская в руках одну из футболок, которые купил ему Богданов. Не было нужды надевать ее на ночь. Но и убрать вещь в шкаф вместе с остальными Горячев не захотел. Он испытывал потребность в чем-то физическом, осязаемом, что помогло бы ему заземлиться в зыбких, но дорогих сердцу отношениях. Лишь бы снова не ощущать себя брошенным.       Гравированная спинка смартфона легко щекотала подушечки пальцев, когда Горячев гладил ее, пересматривая общие кадры, уничтожающие своей чувственностью. Снова хотелось прикосновений, поцелуев… Забыться от наркотического передоза серотонина и дофамина. И в то же время хотелось говорить. Подставлять мятущееся сердце: вот, вытащи из него все булавки, скажи, что все хорошо.       «Я за тебя боюсь», — это было первое, что написал Антон в чат. Он так и не решил, с чего лучше начать столь позднюю переписку после целого дня врозь — посему вывалил все накипевшее по порядку собственных переживаний. Лев появился в сети не сразу, так что было время забросать его сообщениями.       «А еще виделся сегодня со своими… Рассказать, с кем они будут отдыхать на базе отдыха. Они теперь знают. Правда, только об уровне опасности и о Роме. Я не делился твоей биографией. И про нас не признался».       «Что ты вообще сам думаешь? Елена теперь знает, а стоит ли говорить моим?»       «А еще решил, что буду учиться точнее бить в голову…»       «И ты монстр, Богданов. У меня сзади до сих пор тянет мышцы. Ты на первый взгляд такой душка, а сам можешь душу вытрахать…»       «Если что, я не к тому, что мне не понравилось. Меня пугает то, насколько мне это нравится. Ты же не будешь считать, что я какой-то педик?»       «Ты вообще-то должен чувствовать себя самым мужественным мужиком на свете, потому что выебал другого самого мужественного мужика. =)»       «А еще у тебя красивый член. Я говорю это в первый и последний раз в жизни, забудь, что я это написал».       «Все равно избить тебя хочу, когда ты не отвечаешь…»       «Вообще держу твой подарок в руках и думаю: а ты не встроил мне туда жучка, чтобы следить, где я?.. =)» — на этой полусерьезной ноте Антон замялся. Богданов наконец зашел в сеть, сообщения начали отмечаться как прочитанные. Лев вышел минут на двадцать, но, перед тем как начать переживать, Горячев получил уведомление:       «Нечего бояться. Если тебе будет комфортнее, чтобы они знали — рассказывай. Будет им еще один повод меня ненавидеть, я испортил их мальчика.) Бьешь в голову ты отлично, я до сих пор не оправился. А я правда монстр, чем добрее морда — тем острее зубы. Нет, педик у нас я, не переживай. Чувствую себя самым мужественным, а про член уже забыл. Нет, ты что, я уважаю твое личное пространство.) Я тоже соскучился, Антон.)» — речитативом ответил Лев, а после отправил фотографию: на темном столе уютно собрались, подпирая друг друга сытыми округлыми боками, бутылочки детского масла. Богданов спешно пояснил: «А это то, чем я тебя поливал в прошлый раз. Сделал запас, мало ли… Могу полноправно называть тебя своим малышом!»       У Горячева дыхание перехватило, обожгло легкие. Он пытался уложить все ответы, как и все вопросы, и эмоции, но выходило только одно — возбуждение. Второй раз Антону было за это стыдно. Они не отрывались друг от друга фактически все выходные, а тело, как обезумевшее, просило еще. Что бы ни происходило вокруг. А это значило, что сон был отложен еще на полчаса…       В отместку Богданову через пять минут прилетело фото от Горячева: тюбик разогревающей смазки и прозрачный, как стекло, флешлайт на смятых белых простынях.       «Хорошо, папочка. Тогда я буду ждать следующего раза. =))» — бросил Антон вдогонку. Самому было стыдно и смешно — но что тут еще делать? Он не хотел бороться со своей фантазией один.       «А первое потом скажешь мне лично? — не унимался Лев. — А то слышать подобное от самых мужественных мужчин в неестественной для них ситуации — это же вообще. Невообразимое удовольствие».       Горячев ухмыльнулся, уже не пытаясь бороться с приливающим к лицу жаром. Дурея, он отрепетировал это обращение вслух. Выходило, с одной стороны, смешно — как и любой фарс. Но в то же время это звучало так сексуально-грязно, что ответить «нет» было бы преступлением.       «Может быть, разок. =))» — кокетливо пообещал Антон. А потом, пожелав Богданову доброй ночи, отдался объятиям влажных предсонных ласк.

18-20.04. Заметая следы

      Увы, новое утро началось с новой разлуки. Антон чистил зубы, когда позади на стиральной машинке брякнул телефон. Лев сообщил, что весь день потратит на перенос своих личных накоплений в иностранные банки по совету Эли, а также что собирается проверить все счета и погасить долговые обязательства компании, даже самые незначительные. Богдановы прятали все, что можно спрятать, заделывали дыры.       «Значит, тебя сегодня не будет в резиденции?» — переспросил Горячев.       Ответ был отрицательным.       «Может, перехватить тебя где-нибудь в городе между делом? Ты же будешь обедать?»       И снова ответ был — нет. Богданов также сразу предупредил, что вряд ли сможет писать Антону в течение дня. Тот понимал: дела очень серьезные — и пообещал не отвлекать, только пожелал удачи. А уже за завтраком заполнил пустые окошки в планере, которые на каждый день оставлял специально для Льва, другими деталями.       То же самое повторилось и на следующий день, только в основном Богданов планировал заниматься договорами компании. И снова он был вне зоны досягаемости, снова Горячев вынужден был вычеркивать его из своих планов на день. Утешало только одно: вечерами Лев тоже отчитывался, сообщая в десятом-одиннадцатом часу, что вернулся домой, что все идет по плану. И что соскучился.       Антон сам не знал, что бы он мог думать, если бы не слышал этого «соскучился». Иногда его поражали приступы паники: что если все его решения — ошибка? Если Лев решает все дела, чтобы потом все же воспользоваться фальшивыми паспортами и скрыться, оставив после себя пустоту? Весь город мог забыть имя Богданова, только не Горячев. Но он верил, пока слышал, что нужен. До глупого наивно верил в свою первую любовь и продолжал выгрызать в действительности маленький, тесный, хоть сколько-то безопасный уголок для нее.       Потому неделя Антона состояла из поездок в агентство (он уже подыскал дополнительную небольшую работу — чтобы и себе обеспечить подушку безопасности), потом — в спортзал, потом — в бойцовский клуб. Тренера он все-таки нашел — по легенде, бывшего спецназовца — и после первого же, пробного занятия прислал Богданову фото синяков на ногах и сбитых локтей.       «Это меня тестировали. Ты знал, что двухметровые в кубе мужики умеют быть быстрыми? Я теперь знаю… А еще знаю, что сегодня меня „убили“ раз пятнадцать. =(»       Зато в четверг, в час, когда солнце гордо стояло в зените, не по-весеннему жарко выжигая людей с тротуаров, мобильный телефон Антона радостно булькнул, сообщая о новом уведомлении. На удивление Горячева, в их с Богдановым общем чате висело непрослушанным голосовое сообщение.       «Антон! — весело поприветствовал Лев, перекрикивая рев машин, бубнеж оживленной улицы и ветер. — Я вырвался от злых усатых дядек, которые хотели мои деньги, и теперь мы с Еленой идем пить кофе».       «Привет, Антон, — теплел голос Елены улыбкой где-то на заднем плане. — Я слежу за ним, он никуда налево не идет».       «Ну что ты такое говоришь, а, — фыркнул Богданов, но быстро нашелся и продолжил: — Наверное, встретимся уже только на твой праздник. Очень много дел, ничего не успеваю. Жалко, что так, но как есть… Зато освобожу все выходные под… Ну, освобожу все выходные. И эти, и следующие. Просто. Чтобы ты имел в виду, если будешь строить планы…»       «А, значит воскресный просмотр фильмов отменяется в любом случае, да? — наигранно удивилась Елена. — Ну? Скажи, что соскучился».       Послышался смех, сконфуженное бормотание Льва, смазанное «удачи» и совсем уже смешливое от Елены «И что любишь — тоже не сказал!» с визгом от, вероятно, полученного подзатыльника. Антон в тот момент как раз одиноко сидел в раздевалке после спарринга, снимал фиксирующие бинты с запястий. У него словно вся боль, скопившаяся в теле и в душе, разом прошла: ничто не могло стать лучшей панацеей, чем смех и улыбки дорогих людей в темное время. Хотелось видеть в этом хороший знак. Богдановы к тому же впервые звучали настолько близкими, настолько по-семейному, что в одном этом забрезжила новая надежда. Пускай у Горячева не было ни денег, ни власти, но если он смог принести мир в чужой дом — для него это значило большое счастье.       — Ладно, Лев, я тебе сейчас помогу, покажу, как это говорится, — сразу же стал записывать Антон в ответ, смеясь. — Вот так просто берешь, набираешь в легкие побольше воздуха — нагрузка ведь сильная, сердце может не выдержать. А потом медленно выдыхаешь… И говоришь потише, совсем незаметно, когда от тебя уже после вздохов твоих никто ничего не ждет: «люблю тебя»… Как кулачок под ребра, ну! Сильно бьет, между прочим!