влечение

Чонгук рассматривает ночью профиль Хосока, едва выделяющийся из полумрака под светом луны, и боится даже пошевелиться. Хосок сказал, что влюблён в него. Хосок сказал ему да. Это кажется сном, и Чонгук очень боится проснуться. Он-то думал, что у Хосока кризис самоопределения. Предполагал, что у него проблема под названием «я трахаюсь с Чонгуком, зачем я это делаю». Но о действительности Чонгук совсем не мог помыслить: у Хосока страх безответной любви, боязнь перед разбитым сердцем, да ещё и пессимистичность выкручена на максимально. Слава Богу. Чонгук просто не может удержать себя от эгоистичного облегчения. Он весь вечер выцеловывает благодарности на его плечах, шее и щеках. И шепчет без разбора что-то обнадёживающее. Хосок позволяет ему остаться на ночь. Чонгук цепляется за него крепче, краснеет отчего-то и жмётся ближе, наплевав на жару под одеялом. — Я такими темпами сварюсь к утру, — неожиданно ворчит Хосок. Оказывается, не спит. Чонгук улыбается широко и слюняво чмокает его в оголённое плечо прямо над сползшим воротом футболки. Хосок пыхтит недовольно и разворачивается в его руках. Вот только не избавляется от объятий, а льнёт ближе и утыкается носом в грудь. Лезет ловкими пальцами под майку и лениво щекочет кожу на пояснице. — Мне казалось, ты хотел спать, — тяжело выдыхает Чонгук и закусывает губу. Он зажмуривается и замирает, боясь лишним движением распалить самого себя. — Я всё ещё хочу, — отвечает Хосок, вот только в его голосе ни сонливости, ни усталости: лишь игривая провокация. Оказывается, под покровом тьмы он становится в разы смелее и наглее. Чонгук усмехается в ответ, опрокидывает его на спину и вовлекает в глубокий поцелуй. Как же Чонгуку нравится целоваться с Хосоком страстно и бездумно, не возвращаясь при этом постоянно к опостылевшим мыслям о смирении с тем, что однажды придётся всё это отпустить. Они сталкиваются языками, глотают дыхание друг друга, и Чонгука всего трясёт от переизбытка эмоций. Они трутся, кусаются, сплетаются конечностями. У Чонгука в голове звенит после оргазма так, словно больше он никогда не сможет думать. — Только давай пока никому не будем говорить, — шепчет Хосок под утро припухшими алыми губами. Чонгук проводит разгорячённой ладонью по его оголённому животу и кивает. — Конечно. Чонгук всё понимает. Он и сам не то чтобы готов так быстро подставляться под словесный обстрел друзей. Им нужно время, чтобы привыкнуть к их новому статусу. Привыкнуть жить с этим сначала для себя, и уже после вовлекать всех остальных. Хосок затихает и как-то сливается с беспечностью весенних дней. Он улыбается тихо по вечерам и попивает пивко, не вслушиваясь в гомон друзей. Изредка Хосок задерживает на Чонгуке долгие пронзительные взгляды, и по спине у того пробегаются мурашки, когда он это замечает. И вроде ничего почти не меняется в их повседневности, но всё мнится иным. Они привыкают тихо разговаривать у Тэхёна на балконе, отмораживая задницы на холодной плитке в объятиях ещё не прогретых ночей. Привыкают тайком запираться в комнате Намджуна, когда все остальные напиваются вусмерть, чтобы целоваться отчаянно и влажно, до стёртых губ. Хосок остаётся на ночь у Чонгука, когда ему не нужно с утра в студию, а тот остаётся у Хосока, когда на утро не приходится бежать на занятия. И порой Чонгуку начинает казаться, что вот-вот он задохнётся от переполняющих его грудь чувств, но он лишь продолжает дышать. И каждый порыв его души не убивает, а становится неотъемлемой частью самого существования. В Хосоке просыпается что-то завораживающее. Он будто заново изучает Чонгука, пробегаясь мягкими подушечками пальцев и разгорячённым дыханием по каждому миллиметру оголённой кожи. Ощупывает невесомо все выпирающие косточки и касается внимательным взглядом, сохраняя каждый момент и каждый томный выдох в своей памяти. Это заставляет Чонгука чувствовать себя так, словно его никто никогда не любил прежде. — Не думал, что ты такой, — говорит Чонгук как-то, пока они лежат на разложенном диване в его квартире в окружении скомканных одеял. Хосок оглаживает осторожно его переносицу, брови и линию челюсти. Чонгук ощущает себя купающимся в солнечных лучах. — Какой? — хмурится Хосок, и движение его руки становится ломанным и дёрганным из-за навеянных мрачных догадок. Чонгук хмыкает невесело, но решает не комментировать лишний раз его низкую самооценку. Вместо этого он хватает Хосока за руку, громко чмокает его в запястье и смыкает веки, пока на лице сама собой расползается широкая улыбка. — Такой неженка, — сообщает он весело и немного приоткрывает один глаз, чтобы тайком понаблюдать за хосоковским смущением. — А ты и рад, — фыркает Хосок, но, как Чонгук и ожидал, выглядит скорее взволнованно, нежели возмущённо. От недавнего тревожного ожидания не остаётся и следа. — Ну, жаловаться я точно не собираюсь, — хихикает Чонгук и заваливает Хосока, обнимая его и руками, и ногами. И, возможно, Чонгуку немного сносит крышу. Он и раньше был не то чтобы примером адекватного восприятия мира, учитывая всё произошедшее после его знакомства с Хосоком, но теперь, видимо, для него настаёт время выйти на новый уровень. — Чонгук, солнце, — вопрошает однажды Чимин в неверии, наблюдая, как хихикающий Чонгук почти полчаса не может запомнить куда его тащат друзья: он постоянно переспрашивает и забывает выслушать ответ. — Ты что, влюбился наконец-то? У Чонгука воздух спирает в груди. Он смотрит на Чимина широко раскрытыми глазами и заливается краской, кажется, с головы до ног. — Нет, с чего ты взял. А у самого в висках пульсирует мысль о том, что Чимин даже представить не может, насколько сильно. Чимин же поворачивается к Тэхёну, и они таращатся друг на друга многозначительно у Чонгука за спиной и пихаются локтями, пока тот снова абстрагируется от реальности в своих счастливых воспоминаниях. — Я думаю, что «мы с Тамарой ходим парой» скоро могут догадаться о нас, — делится своими наблюдениями Чонгук как-то вечером, нагло залезая прохладными после прогулки ладонями Хосоку под футболку. — Ты про Чимина с Тэхёном? — уточняет Хосок и дёргается, пытаясь избежать прикосновений холодной кожи. Он чуть не летит с лестницы, но Чонгук ловко хватает его за талию, провоцируя Хосока на недовольный стон, и посмеивается самодовольно ему в затылок. — Ага. Хосок морщится и зарывается в рюкзак в поисках ключей от квартиры. — Это было бы фигово. То, что знают эти двое, сразу же становится общественным достоянием. Чонгук огорчённо вздыхает, раздосадованный то ли хосоковской оценкой их друзей, то ли его желанием и дальше оставаться в тени, скрывая правду. Но скорее всем и сразу. — Вообще-то, — решает он остановиться на самом безопасном варианте, — они до сих пор никому не рассказали ни про меня, ни про тебя. Не такие уж они и болтливые. — Скорее всего мы просто ещё не догадываемся, что все остальные уже догадались без нашей помощи. Эти двое не хранят тайны. Они всего лишь не говорят о них прямо. Хосок выпутывается из объятий Чонгука и разворачивается к нему лицом, словно почувствовав его недовольство. — А вот намёками они раскидываются направо и налево. И прежде чем Чонгук открывает рот, чтобы продолжить дискуссию, Хосок наклоняется и чмокает его сначала в кончик носа, а затем в губы. Чонгук, стоящий на две ступени ниже, невольно морщит переносицу от щекотных прикосновений губ, и его раздражение само собой сходит на нет. — Я, конечно, всё ещё не согласен, но мне уже немного на это всё равно, — прыскает Чонгук и, заметив удовлетворение во взгляде напротив, кладёт ладонь Хосоку на шею и снова наклоняет его к себе, чтобы вовлечь в более глубокий поцелуй. Тот опускает руки к нему на плечи и охотно отвечает, зарываясь пальцами в волосы на чонгуковской макушке. — Блин, — хнычет Хосок прямо в губы Чонгука несколько минут спустя, — отпусти, мне надо найти ключи. Чонгук убирает руки от Хосока и демонстративно сцепляет ладони в замок за собственной спиной. — А я тебя и не держу, — ухмыляется он в поцелуй, не прекращая после этого Хосока целовать. Тот чертыхается, но Чонгук сцеловывает каждое ропотное слово. А Хосок не может оторваться от его лица, всё больше вовлекаясь в движения губ, зубов и влажного языка. — Ладно, будем искать прямо так, — бормочет Хосок, опускаясь поцелуем по линии челюсти и прикусывая мочку уха. Чонгук вздрагивает в его руках и отстранённо замечает, как тот продолжает рыться в своем рюкзаке. Когда Хосок принимается обмусоливать его шею, Чонгук понимает, что у него подкашиваются ноги. Он берёт Хосока за талию и слабым толчком намекает, что было бы неплохо, если бы они уже завершили подъём по последнему для них лестничному пролёту. — Ага, — мычит Хосок ему в кожу. Он начинает нерасторопно идти спиной вперед, ухватившись за рукава чонгуковской толстовки, и упорно тянет его за собой. Чонгук и сам не понимает, как Хосок зажимает его у двери в собственную квартиру. В мыслях перекати поле от нахлынувшего возбуждения, и хочется разве что тихонечко поскуливать от удовольствия, позволяя Хосоку делать всё, что ему только вздумается. — Блять, мне кажется, если я прямо сейчас не найду ключ в этом дебильном рюкзаке, я трахну тебя прямо здесь, — рычит Хосок почти неразборчиво и оттягивает зубами нижнюю губу парня. А Чонгуку только что и хочется: расползтись вдоль стеночки и прочувствовать на себе все непотребства, которые Хосок удумал воплотить в реальность. — Мальчики, а что это вы тут делаете? — раздаётся неподалёку любопытный старческий голос. Хосок подпрыгивает от испуга и, резко за плечи отпихивая Чонгука от себя, разворачивается. Чонгук шипит у Хосока за спиной и потирает затылок, которым приложился о дверь по хосоковской воле. — Здравствуйте, бабушка Чхве. Неужели вы только с вечерней прогулки? — У меня тоже, знаешь ли, есть друзья, негодник. То, что я стара, не мешает мне иногда заходить к ним на чай. Хосок давится немного истеричным смешком и принимается настырно поддакивать и расспрашивать бабушку о её посиделках. Чонгук выглядывает из-за его плеча и моргает оторопело. Хосок болтает с ней так непосредственно, а Чонгук даже не слышал о ней ни разу. И кажется, бабушку Чхве любопытство тоже сжигает куда сильнее любезности Хосока. — Да что ты всё заладил… не будь таким невежливым. Представь мне лучше своего друга. Хосок давится слюной на полуслове и неуклюже поворачивается, почти заезжая своему парню по лицу. — Это Чонгук. Чонгук, он… просто провожал меня домой, — Хосок округляет глаза в панике, а Чонгук, всё ещё не понимая, что же происходит, активно трясёт головой в согласии, лишь бы только не портить легенду. — И сейчас Чонгук пойдёт домой к себе. В свой дом. А я пойду, — Хосок нелепо взмахивает руками, — вот сюда, да. — Ой, да не ври мне! — старушка недовольно фыркает. — Видела я, как он у тебя постоянно отирается. На ночевки ваши. Ты же не думал, что я перестану интересоваться жизнью соседей, если ты меня стороной обходить начнёшь! Хосок виновато втягивает голову в плечи. — Я всё думала, как же хорошо, что у Хосока, наконец, появился такой близкий друг, — бабушка хитро сверкает глазами. — Но так, наверное, даже лучше. Я же всё видела, не настолько я и слепая. Хоть и старая. И, видимо, ошарашенность и плохое понимание ситуации спасают, ибо у Чонгука всё ещё нет слов. Зато вот у Хосока, напротив, их нет уже. Он стоит весь красный и хрипит что-то неразборчивое, то ли продолжая оправдываться, то ли смирясь с ситуацией и умоляя закончить этот разговор. — Я живу тут по соседству, — доверительно сообщает старушка Чонгуку, игнорируя вселенское смятение Хосока. Она указывает на свою дверь с красной обивкой и подмигивает парню. — Если что-то будет нужно, ты всегда заходи. Дождавшись, пока Чонгук ей неуверенно кивнёт, она поворачивается к Хосоку и заканчивает уже не настолько дружелюбно: — Совсем заходить перестал. Только посмотрите, гормоны в голову вдарили и забыл про бабушку. Даже форму из-под пирога не вернул! — Я занесу, — бормочет Хосок себе под нос и прячет глаза за чёлкой. — Завтра. Наверное, да, завтра. — Твой, — старушка невинно моргает глазами, — друг может занести вместо тебя, если он никуда не будет торопиться. Заодно познакомится со мной поближе. — Друг мой, ты же будешь торопиться? Чонгук думает о том, что это похоже на предостережение, вот только он не привык отказывать старшим. — Да, я смогу занести, бабушка, — сообщает он к великому неудовольствию Хосока. — Вот и славненько. А мне пора домой: попить чайку и ложиться. Это вы, молодые, можете ночами не спать, а меня режим уже не щадит, знаете ли. Соседка подходит к своей квартире и громко лязгает замком. Хосоку кажется, что проходит целая вечность, прежде чем она наконец переступает порог. И перед тем, как закрыть за собой дверь, она добавляет с наигранной невинностью: — Только не шумите слишком сильно. Помните о соседях. — Да когда мы!.. — вскрикивает Хосок, но уже слишком поздно, ибо бабушка Чхве, бросив колкость напоследок, уже торопливо скрылась в своей обители. На короткое мгновение на лестничной площадке повисает тишина. Но Чонгук, всё же осознавший происходящее, довольно быстро её нарушает, сотрясаясь в едва приглушённом хохоте. — Я сейчас сквозь землю провалюсь, — сообщает Хосок чуть ли не плача и снова пихает Чонгука. — Да хватит ржать, это вообще не смешно. Она же теперь меня в покое не оставит… — А мне показалось, что бабушка… эм… — Чхве, — подсказывает Хосок. — Что бабушка Чхве была очень мила, — Чонгук улыбается широко и машет красной двери, догадываясь, что за ними могут подглядывать через дверной глазок. — Если вы подружитесь, я тебя брошу, — ворчит Хосок и возвращается к своему рюкзаку в поисках ключей. — Потому что подобного тандема я не вынесу. Она ещё хуже, чем Чимин с Тэхёном: я уже боюсь, что она сумеет пустить сплетни так далеко, что узнают все наши знакомые. Да даже родители! Чонгук наблюдает за его копошениями, и тут озарение укалывает его чувством вины. — Слушай, — он шмыгает носом и вытягивает гремящую связку ключей из толстовки. — Кажется, они всё это время были у меня в кармане.