Женское счастье. Том 1.

Новость о смерти лекарши облетела весь гарем. Обеспокоенные и напуганные наложницы галдели пуще прежнего: в гареме завёлся убийца. Валиде Султан была шокирована, услышав последние новости от своей служанки. Мёге хатун была вызвана для отчёта. - Госпожа, - хазнедар низко поклонилась. Женщина была очень взволнована. На её памяти в гареме не случалось убийств. Драки, склоки - да, но не убийства. - Мёге, что происходит в гареме Топкапы? - сдвинув брови, вопросила султанша. Нельзя было позволить ужасу и панике распространиться по Топкапы. - Этим утром обнаружили мёртвую лекаршу Шакиру хатун. - тяжело вздохнув, ответила Мёге. - Её горло было перерезано осколком от зеркала. Комнату обыскали, но разбитого зеркала не нашли. Похоже, в гареме и правда завёлся убийца. - Ты хоть понимаешь что говоришь?! - вскрикнула Валиде. - В этом дворце проживает большая часть династии Османов! Зачем было убивать эту несчастную врачевательницу? - Мне кажется, это связано с тяжёлым состоянием Махидевран Султан. Шакира хатун каким-то образом была замешана в этом деле. Или же она знала то, что уличит преступника. - поделилась своими предположениями женщина. - Что я слышу? - изумлённо протянула Валиде Султан. - Кто мог быть замешан в тяжёлом состоянии Махидевран, если мне доложили, что это произошло из-за сильных волнений и беспокойств? Чего я не знаю, Мёге? - Мы должны быть объективными. Возможно, Махидевран Султан отравили. - нехотя открыла правду хазнедар. - Отравили?! - Айше Хафса Султан в ужасе раскрыла глаза. - Было совершено покушения на члена Династии, под угрозой была жизнь нерождённого ребёнка султана! Я узнаю об этом только сейчас! Сверкнув глазами, Валиде подошла к хазнедар и угрожающе нависла над ней: - Это слишком большая оплошность, Мёге, - шипела она. - Если ты не успокоишь девушек и не найдёшь убийцу - пеняй на себя. Отошлю всех наложниц и евнухов Манисы обратно, верну прежних слуг. Так и знай! - Султанша, моя шея тоньше волоса пред вами. - опустив глаза, но не теряя гордости, ответила Мёге. - Ступай. - смилостивилась Айше Хафса Султан. Мёге хатун, глубоко поклонившись, вылетела из покоев. Хазнедар покраснела. Ни разу не случалось с ней подобной ситуации, где ей угрожала сама Валиде Султан. Вернувшись в ташлык, Мёге сильно разозлилась. Евнухи и калфы беспомощно слонялись вокруг наложниц, не в силах совладать с бурной энергией. - Быстро замолчали! - закричала женщина. - Галдят, как перепёлки. О, Аллах! Дай мне сил, дай мне сил... Убийцы в гареме нет, было выяснено, что ныне покойная Шакира хатун сама порешила свою судьбу. Никто на вас нападать не собирается. - Откуда нам знать, что ты не лжёшь? - нервно крикнула Джухана хатун. - Ты смеешь сомневаться в моих словах, хатун? - глаза хазнедар блеснули опасным блеском, она подходила ближе. - Джухана, может быть фалака заставит поверить тебя, а? Сейчас же тридцать ударов! Ага, займись этим. Дыхание сплетницы участилось, глаза испуганно забегали. - Мёге хатун, пощади! Пощади, прошу тебя! - не раздумывая, наложница бросилась в ноги хазнедар. На её глазах блестели слёзы. Женщина с презрением посмотрела в покрасневшие глаза Джуханы: - Это будет уроком тебе и всем остальным. - ледяным голосом процедила она. - А потом, потом тебя бросят в темницу. Посидишь денёк в окружении огромных плотоядных крыс! И моли Аллаха, чтобы я не отрезала твой острый язык! Все наложницы присмирели. На их памяти Мёге хатун никогда не была так яростна и беспощадна. Женщина бывала строгой, могла прикрикнуть и лишить обеда, но никого за то время, что она была хазнедар, не наказывали фалакой.

***

"О, милостивый Боже!.. О, лукавая судьба!.. Как можно знать, что случится со мною завтра? К чему меня подтолкнут чужие руки и свои мысли? Что ещё мне придётся сделать ради своего счастья, ради своей жизни? Неужели мои руки пропитаны кровью, неужели нежная кожа обагрена кровью той, которая отнеслась ко мне хорошо, той которая единственная приняла меня в этом клубке змей?! Аллах-Аллах, я не знаю о чём тебя просить, я не знаю, что спасёт мою грешную душу! Я задыхаюсь в чужой крови, в собственной дерзости и лицемерии... Я Герда. Прибыв с германских земель, с присущим мне упорством и целомудренностью я решила добиться справедливости, добиться лучшей жизни. Я никогда не любила свободу, не жалею и сейчас, что стала рабыней, наложницей-фавориткой могущественного Повелителя всего света - Султана Сулеймана. Я Иффа. Нет во мне ни сострадания, ни понимания. Всё иссушено до дна. Я причиняю боль родной сестре, подчинив её себе. Обо мне сплетничают и клевещут. Махидевран Султан желает мне смерти. Мои попытки всегда были искоренены на корню. Убиенная доброта во мне переродилась в огненную страсть к султану. Я Иффа, сгораемая в собственном аду, причиняющая боль и страдания другим. Ах, если бы я могла замолить свои грехи". Внутри девушки бушевало пламя. Каждый вздох давался ей с трудом. Слёз она уже больше не могла сдерживать. Все заметили перемены в поведении Иффы, некоторым даже стало её жаль. Возможно, Шакира хатун была единственным человеком в гареме, который отнёсся к Иффе по-доброму сразу же, не раздумывая над собственной выгодой, косыми взглядами. Вот и сейчас, присутствуя на завтраке, и слыша напоминания об убийстве, Иффа сидела, не притронувшись к еде, хмурая и надломленная. Барика же наоборот цвела. Каждый день девушка выбирала новые наряды, обучалась плетению красивых причёсок, наносила на веки сурьму, и с каждым днём улыбалась больше и больше. В её глазах уже не было тоски по дому, обиды на сестру. Уже не было той запуганной Сары, не желавшей принимать ислам. Недавно Барика попросила Мхотепа показать, как правильно молиться. С самого рождения мать сумела привить Саре набожность. И теперь, с прежней искренностью и восторженностью, Барика совершала омовение и читала молитвы. - Иффа, доброе утро, - калфа присела рядом с сестрой. - Как же это ужасно... Шакира Хатун совершила большой грех. Бедная женщина, что могло натолкнуть её на это?.. Да простит ее Аллах! - Аминь... - слова давались с трудом. Иффу Аллах точно никогда не простит... - Сестра, что же ты не притронулась к пиде? Как вкусно Шекер-ага сегодня приготовил яйца... а какой запах у сыра! М-м-м... Посмотри-ка, здесь ещё и жареные баклажаны с оливками. - принялась расхваливать стряпню Барика, в надежде, что сестра попробует. - Мне кусок в горло не лезет. - хрипло ответила Иффа. - Сестрёнка, - Барика взяла Иффу за руки и доверчиво заглянула ей в глаза. - Шакира хатун очень хорошо отнеслась к тебе, это большая потеря... но долго скорбить нельзя. Жизнь должна продолжаться. - Она ушла лишь вчера, а ты мне уже говоришь что-то о жизни. - Иффа вырвала руки. - Мне жить незачем. У султана полно фавориток, Махидевран Султан желает моей смерти, а как меня ненавидишь ты, я и представить не могу. Я пойду с глаз долой. - быстрым шагом, утирая выступившие слёзы, Иффа покинула ташлык. Барика проводила её сочувствующим взглядом: - Ах, Иффа-Иффа, бедняжка, не ведаешь чего говоришь... разве когда-нибудь я от тебя отвернусь? Тем более сейчас...

***

В покоях Фюлане хатун было темно. Сама хозяйка комнат, одетая в дорожное одеяние, сидела у окна, за которым из небес извергался сильный ливень. Лицо молодой женщины было омрачено. Она вновь осунулась. На слёзы уже не было сил, её душа давно иссушилась. Раньше слёзы могли помочь. Помогали они тогда, когда в бессилии, в тёмных покоях Фюлане, ещё будучи султаншей, заходилась в беззвучных рыданиях, узнав о новой фаворитке шехзаде. Но не теперь. - Моя Госпожа, всё готово. - прошуршала Озай, одетая в траурные одеяния. Ничего не ответив, Фюлане быстрым шагом вышла из покоев. Предстояло несколько дней пути. Она направлялась в Стамбул. Близился год со смерти её детей - гордого, невинного шехзаде Махмуда и хрупкой, долгожданной Ислам Султан, которая прожила лишь пару дней... С самого утра живот ныл. Время родов явно подходило. Но пришедшая повитуха убедила Фюлане, что ещё есть пару дней. Успокоившись, беременная фаворитка с явным удовольствием отдала должное сладостям. Внезапно Фюлане почувствовала онемение в тазу. Ахнув, наложница снова послала за повитухой. Но к её приходу онемение прошло. Женщина лишь посмеялась: - Какая же ты беспокойная, хатун! Твой ребёночек скоро родится. Здоровый и горячо любимый. Только представь, какая тебе оказана честь! Родить первого ребёнка наследного шехзаде Сулеймана. Счастливица!.. А уж если родится шехзаде... Выслушав её, Фюлане тут же приосанилась и слегка надменно взглянула на повитуху. Гордую, пылкую, но ещё юную Фюлане беременность поменяла. Она стала пуглива и мнительна, и не будучи набожной, стала молиться чаще. Сам шехзаде часто посмеивался и шептал: "Моя любимая Фюлане, как же ты поменялась! Кажется, роза потеряла свои шипы, но я всегда буду любить её любую. Моя самая прекрасная роза, моя весна, моя сокровище". Но к вечеру фаворитка вновь позвала повитуху, на этот раз жалуясь на малоподвижность ребёночка. В этот раз повитуха долго успокаивала будущую маму. Ночью Фюлане проснулась от резкой пульсирующей боли в низу живота. Девушка схватилась за живот, чувствуя требовательные движения внутри. Не успела девушка умилиться, как вырвался непроизвольный крик от продолжительной боли. Запаниковав, Фюлане забыла как дышать. Прерывистое дыхание пугало её, от боли выступили слёзы. Роды длились долго, девушка задыхалась. Слова повитух звенели у неё в ушах, Фюлане даже не пыталась различать слова... - Шехзаде! Первый, здоровый, крепкий, красавец-шехзаде! - восторженно воскликнула лекарша, принимая ребёнка. Фюлане широко улыбнулась, и громко, не стыдясь, заплакала от счастья. - Султанша? Вы в порядке? - обеспокоенно спросила Озай, тревожно вглядываясь в измождённое лицо молодой женщины. - Да-да, всё хорошо, - Фюлане поправила сползший платок. - Когда у нас привал? - С наступлением темноты, госпожа, - услужливо ответила Озай, подавая меха. Фюлане была единственным спасением юной Мелестины, которая после принятия ислама стала называться Озай. Непонятно что привлекло волевую, дерзкую девушку в запуганной, угловатой, худенькой и смущенной Мелестине. Видя быстрое возвышение Фюлане, многие наложницы пытались с ней подружиться, надеясь, что и им перепадёт лакомый кусочек. Но их старания были тщетны. С того момента, Фюлане для Озай стала старшей сестрой, крепостью и опорой. Как горько было видеть Озай её страдания и падение. А её стоны матери, потерявшей детей, её слёзы, её надломленная душа, как они терзали сердце самой Озай. И сейчас... бедная женщина никогда не спасётся от своих воспоминаний, и сейчас, в забытье снова шепчет имена любимых детей. Сообщив Озай, что собирается уснуть, Фюлане улеглась, спрятав лицо в мехах, чтобы прислужница и верная подруга не заметила её слез. Ах, как были прекрасны и неоценимы те мгновения, когда прижимала к себе любимых деток!.. Родной запах, взгляд озорных, синих глаз, пухленькие детские ручки, обвивающие шею, озорной тон, рассказывающий о своих приключениях.

***

"Обрушились все стены мира. Нет отныне ни солнца, ни луны. Нет в моей жизни радости. Нет красок, нет звуков. Наступила вечная зима, которой не будет конца. Неутихающая боль... она разрывает всё внутри. Ах, как же я жалела, что более не смею сброситься с балкона или затянуть на своей шее шёлковый шнурок! О, Аллах! О, милостивый Всевышний! Не мне тебе рассказывать, как я упорно молилась, узнав о болезни моего единственного сына - моей единственной радости в этой жизни, моей мечты, моего счастья. Мой Мурад, мой невинный ангелочек ушёл. Больше никогда я его не вижу, никогда не взгляну в его рассудительные, но мечтательные глаза... ах, мой сын совсем не видел жизни! Он не насладился твоим белым светом Аллах... в те ужасные дни ожидания неизбежного я просила, что бы меня забрали небеса! Меня... Каждый вздох даётся мне с трудом, слёзы никогда не иссушатся. Каждый день я слышу речи моего смышлённого ребёночка, каждый день мне чудятся его прикосновения. Топкапы медленно душит меня воспоминаниями. Меня отравляют смехом и радостью, которые я никогда не испытаю. Моих просьб не слышно, неужели ты не слышишь моих молитв, великий Аллах?! Чем же я провинилась?.. Как мне искупить свои грехи, чтобы я покинула этот мир?.. Я Гюльфем... некогда дивный цветок шехзаде, а позже и султана Сулеймана. Наложница, фаворитка и рабыня, привезённая из Польшы. Гюльфем, которая всегда была покорна своей судьбе и смиренно сносила все удары. Что же теперь со мной? Я Гюльфем, та которая жаждет своей же смерти". Прошёл год, как Династия потеряла двух шехзаде и госпожу. Весь Топкапы облачился в траур. Каждый день слышны исправные молитвы об упокоении душ, сгубленных эпидемией оспы. На душе стало тягостно. Вновь чувствовалась устрашающее ледяное дыхание смерти. В душах заселился неведомый страх. Когда пришло время отправляться на кладбище к могилам, воспоминания оживились. Я вспомнила, как каждый день просыпалась в страхе. Боялась, что вот-вот лекарь оповестит о болезни моего Мустафы. Искренне взывала к Аллаху, рыдала по ночам. Шёл сильный ливень, когда мы стояли у надгробий. Не было слышно всхлипываний, не было видно слёз. Все смешалось. Каждый ушёл в себя. "За что? За что?" - вопрошала я. "Милостивый Аллах, почему это случилось? Как могли невинные ангелы заслужить смерти? За чьи грехи они расплатились? С кого теперь спрашивать? Как несчастным твоим поданным жить дальше?". - Будет земля им пухом, - проронил Мустафа, мужественно сдерживая слёзы. - Аминь, - раздался тревожный ответ. Ещё долго мы стояли молча, отдавая дань памяти невинно убиенным детям. Когда мы уже вышли за ограду, я обернулась. Гюльфем всё так же стояла у могилы сына на коленях... Обескровленные, искусанные до боли губы касаются холодного надгробия. - Мой сыночек... прости, не смогла я тебя уберечь, не смогла. Теперь сама же мучаюсь. Какая же я мать после этого... мой маленький ангел. Хорошо тебе в небесном чертоге? Мой Мурад, мой львёнок. Нет у меня больше слов, есть лишь моря слёз и небеса боли. Как же мне без тебя плохо... я отказалась бы от всего, лишь бы ты был сейчас со мной, лишь я могла тебя обнять, лишь бы я могла услышать твой голос. Ты ведь совсем не видел жизни. Совсем не насладился ею, суровой, но прекрасной во всех проявлениях. Мой Мурад... Мурад... Женщина прижалась к надгробию, обвила его руками, как будто бы обнимала собственного сына, и громко, безутешно зарыдала.

***

- Султанша, мы прибыли. - осторожно прошелестела Озай, выглядывая в окно. - Прибыли. - с горькой усмешкой повторила Фюлане. Молодая женщина вышла из кареты и направилась к могилам своих детей. Закусив губу, она вплотную подошла к надгробию сына и провела рукой по отшлифованным словам молитвы на нём. - Сыночек, мой шехзаде... вот я и здесь. Плутаю во тьме, молюсь за упокоение ваших душ... хорошо тебе под крылом Аллаха, мой Махмуд? Твоя грешная мать горит в адском огне, я погребена под слоем пеплом. Но я не феникс, я никогда не возрожусь. Каждый миг я слышу твой стон, твой хриплый кашель. О, мой львёнок! То, что перенёс ты, не перенёс никто из ныне живущих, никто не смог совладать с болезнью, а Аллах, словно бы отвернулся в тот миг. Махмуд, сынок! Фюлане прижалась к надгробию, появилась резь в глазах. Озай всхлипнула, наблюдая за страданиями несчастной матери. - Госпожа, прошу вас, не надо... - дрожащим голосом попросила прислужница. С сожалением Фюлане отошла от надгробия сына. Встав на колени перед могилой дочери, женщина заговорила: - Я так долго ждала тебя, моя Ислам Султан. Моя малышка Ислам. Сколько же ты вдохов успела сделать? Запомнила ли ты свою мать, моя ненаглядная госпожа? Как мало я тебя качала на руках... как мало я смотрела на мою красавицу... сколько я тебе колыбельных спела? Положив на могилу цветы, бывшая наложница прижала руки к лицу и затряслась в беззвучных рыданиях. - Фюлане?.. - послышался тихий голос. Поспешно утерев слёзы, женщина огляделась. За оградой стояла Гюльфем. Такая же изнуренная слезами и сгорбленная судьбой. - Здравствуй, Гюльфем. - Недоумеваю, почему Валиде не пригласила тебя, чтобы помолиться об упокоении душ погибших. - произнесла Гюльфем, подходя ближе. - Потому, что Валиде не всегда мудра. - Фюлане криво усмехнулась. Она возненавидела мать султана. - Осталась ли ты наложницей султана? Также ли к тебе относятся члены Династии? Хочешь ли ты находится в Топкапы, отравляясь чужим счастьем, а, Гюльфем? - Я благодарна Валиде Султан и Хатидже Султан за их неоценимую поддержку. Если бы не Хатидже, я бы давно предстала пред Аллахом. - сдержанно ответила Гюльфем. - А не об этом ли ты его молишь целыми днями? - Об этом. - женщина стыдливо опустила глаза. - Жить мне незачем. Я больше никогда не обрету счастья и не возьму на руки своего ребёнка. - Твоя драгоценннейшая Валиде лишила тебя этой возможности. Что если ты бы осталась на правах наложницы-фаворитки? Прошла бы ещё раз по золотому пути и вновь осчастливилась! - Может так, она уберегла нас обеих от ещё большей боли. - негромко проронила Гюльфем, смело смотря в глаза бывшей соперницы. Фюлане хмыкнула: - Конечно. Это она так перед тобой оправдалась? Она всегда любила Махидевран больше. Каково сейчас тебе находиться в этом проклятом месте? Там ещё не раз разродятся сыновьями султана Сулеймана, и кто знает, может быть, в память о своем мертвом сыне, он дарует новорождённому имя Мурад. - Не испытывай моё терпение, Фюлане! - Гюльфем гневно выдохнула. - И ты ещё спрашиваешь, почему Валиде выслала тебя из Топкапы? Да с твоим скверным характером она бы не оставила тебя в качестве младшей швеи! - Ты тоже не осталась наложницей-фавориткой. - Пустое всё это. Даже в горе ты завидуешь. Ступай с миром, Фюлане. Да поможет тебе Аллах пережить эту боль. - Аминь, Гюльфем, аминь. Ты ещё увидишь: каждому воздастся по заслугам. - сверкнув глазами, Фюлане отвернулась к надгробиям детей.

***

- МашАллах, МашАллах... что же это за красота такая? - довольно улыбаясь, говорил Мхотеп. - Барика, красавица моя, луноликая хатун, очаровавшая меня. Иди ко мне, моё счастье. - мужчина протянул руки. Смущённо улыбаясь, Барика обняла возлюбленного: - Как же не краснеет Мхотеп ага, когда ведёт такие льстивые речи? - Какие льстивые речи, моя Барика? - притворно удивился Мхотеп, покрывая шею девушки поцелуями. - Я хочу пригласить тебя на прогулку в город. - А нас отпустят? - с трудом отстранившись, спрашивает Барика. - Ты же калфа гарема. Сходи к старшей швее, спроси, нужно ли купить какие-либо ткани. Поверь, наложницы целыми днями осаждают швейную с разными просьбами. Благо, Валиде Султан умело распоряжается деньгами и пока этим капризным наложницам ни в чём не отказывают, только все разрываются - рук не хватает, чтобы всё покупать. Она тебе только обрадуется и похвалит, и перед Мёге хатун словечко может замолвить. Моему уходу никто не удивится. Скажу, что Махидевран Султан что-нибудь понадобилось. - спокойно сказал Мхотеп. - Эх ты, хитрюга! - Барика шутливо толкнула мужчину в бок, отчего у него сползла чалма. - Тогда я буду тебя ждать у торговца рыбой Булута аги. - Куда это уходит эта луноликая богиня? А как же одарить своего преданного слугу сладким медовым поцелуем? - шутливо вопрошал Мхотеп, притянув девушку к себе. С наслаждением коснувшись её губ своими, он нехотя отстранился. - Я буду ждать тебя хоть всю жизнь! - страстно проговорил мужчина. - Не надо всю жизнь, - Барика улыбнулась. - Совсем скоро мы снова будем вместе. Как и говорил Мхотеп, занятая портниха Ягмур хатун обрадовалась Барике. Прищурившись, пожилая женщина долгое время вглядывалась в пожелания гаремных наложниц. Составив список, Ягмур отпустила Барику. Влюбленные долго гуляли по городу. Барика радовалась, что благодаря своей религии она скрыла лицо, и при всём желании ни чей злой язык не мог донести на счастливых. Никто из них не жалел ни о чём. До заката Мхотеп и Барика развлекались, наслаждались долгожданным уединением, часами разговаривая о прошлом, настоящем и будущем. Наконец, когда последний луч солнца озарил миловидное лицо девушки, она обеспокоилась: - Надо же, как быстро стемнело... пора возвращаться. - Не стоит, - Мхотеп порывисто привлёк девушку к себе. - Надо же, даже поцеловать тебя не могу. В гареме целую, а на свободе нет. - Почему не стоит возвращаться, Мхотеп? Что ты опять задумал? - нахмурилась Барика. - Не хмурься, моя луна. Почему бы не сделать этот день самым счастливым в нашей жизни? Мы можем сегодня не возвращаться в гарем. Переночуем у моего знакомого Секани эфенди. - уговаривал Мхотеп. На миг Барика замялась. В эйфории она забылась. Сейчас у неё серьёзная связь с Мхотепом, и, наверняка не зря он увёл её из дворца... - Что же, пойдём. - шальная улыбка озарила её личико. Довольно улыбнувшись Мхотеп провёл свою спутницу к своему старому приятелю Серкани. Добродушный египтянин накормил влюбленных и предоставил лучшую комнату. Мхотеп ещё долго разговаривал с Серкани. Барика же поднялась на верх, готовясь ко сну. Когда девушка уже глубокой ночью стояла у окна, расчёсывая белокурые волосы, Мхотеп отправился в спальню. Неслышно он подошёл к ней и привлёк к себе. Почувствовав прикосновение, у Барики перехватило дыхание. Она шумно вдохнула. - Неужто ты боишься меня, моя любимая? - нежно прошептал он, покрывая её лицо поцелуями. Эту ночь девушка провела в объятьях Мхотепа.

***

Когда закончились дни памяти и гарем снова вернулся в прежнее русло, я решила спуститься в ташлык на ужин. Пожелав всем приятного аппетита, я принялась за хайдари, ребрышки, пахлаву, сютлач и шербет. Оставшись довольной, я наслаждалась музыкой. Наложницы очень хорошо играли на инструментах. Главной скандалистки Иффы не было видно и поэтому я могла отдохнуть. Оглядывая лица наложниц, я заметила в углу одну молодую женщину. Её каштановые волосы безвольно свисали, серо-голубые, неширокие глаза были полны тоски и отчаяния. Хатун не отличалась особой красотой. Мне стало её жаль. - Эмель, - тихо позвала я. - Видишь вон ту хатун? Подзови мне её. Послушно кивнув, Эмель оторвалась от разговора с Ёзге и направилась к молодой женщине. Та же, выслушав её просьбу изменилась в лице. Она стала выглядеть ещё более подавлено, взгляд стал затравленный. Сгорбившись, хатун направилась ко мне. - Госпожа, - дрожащим голосом произнесла она, склоняясь в поклоне. - Как твое имя, хатун? - нахмурившись, я задала вопрос. - Ксхевахайр, госпожа. Я из Албании. - не смея поднять на меня глаз, ответила хатун. - Ксхевахайр. - с трудом повторила я. - Красивое имя. Что тебя так печалит, хатун? - Госпожа, разве я смею?.. - удивившись, Ксхевахайр подняла на меня глаза. - Знай, любая из наложниц может обратиться ко мне с просьбой. По мере своих сил я постараюсь помочь. - нарочито громко произнесла я. - Говори, не стесняйся. - Султанша, я прибыла из гарема Коньи. Одна из фавориток обсмеяла меня. За себя я постоять умею, но что я могу сделать против фаворитки? Меня же не думая вышвырнут из дворца и бросят в Босфор. - заговорила она. - И какая такая фаворитка посмела обсмеять тебя? - Айсель хатун, госпожа. Эта наглая змеюка! - лицо женщины перекосило от гнева. - Вот значит как. - нахмурилась я, вспоминая всё то, что мне известно об азербайджанке. - Айсель хатун! - позвала я. Азербайджанка нехотя оторвалась от разговора с другой наложницей и подошла ко мне и поклонилась: - Что вам угодно, госпожа? - Какое право ты имеешь смеяться над Ксхевахайр? Посмотри на бедную хатун, как она подавлена! МашАллах... - На правду не обижаются. - едко отозвалась Айсель. - Замолчи! - вскрикнула я, угрожающе нависая над нахалкой. - Что ты о себе возомнила?! Да кто ты такая, хатун?! Если ты решила брать пример с Иффы, так и знай, кончишь так же как она. Прошла два раза по золотому пути и всё, султаншей себя возомнила, негодница! Я быстро охлажу твой пыл, бросив тебя в темницу, или того хуже - в Босфор! Немедленно извинись перед Ксхевахайр. Айсель закусила губу, сдерживая гнев. Затем, она развернулась к обиженной: - Извини. - это слово она выплюнула без искренности. - И если ещё раз я узнаю о подобном, то тебя не пощажу. Ступай. - распорядилась я. - Госпожа... - благодарно произнесла Ксхевахайр. - Как мне вас благодарить?.. Я предостерегающе подняла руку: - Это ещё не всё. Отныне твоё имя Гюльшах. Королевская роза. Йыгыт-ага распорядится о принятии тобой ислама. Также, ты служишь у меня. - Госпожа, госпожа, большое вам спасибо! Да продлятся ваши дни, да будут вами довольны небеса! - Гюльшах бросилась целовать мой подол. Я широко улыбнулась: - Аминь, Гюльшах, аминь.