Север|North

Утро выдалось жарким и солнечным. Стук небольших каблучков на чёрных сапожках принца и его спутника разрушали тишину дворцового сада, наполненного лишь шелестом деревьев и журчанием фонтанов. Фланируя по аллеям и наслаждаясь благоуханием цветов, здесь всегда можно было забыть о мирских заботах. Всё королевство, казалось бы, сокращалось до этого волшебного уголка исключительной красоты, наполненного свежестью, светом и жизненной силой лета. Но несмотря на цветущее великолепие вокруг, лицо Сокджина было бледным, словно фрейлины перед завтраком старательно натёрли его кожу известью. А под покрасневшими очами омеги, из-за всех пролитых им прошлым вечером горьких слёз, залегли мрачные, темные тени. Принц казался уставшим и осунувшимся, будто бы неожиданная болезнь плотно взялась за его душу. Но при этом он всё равно, несмотря ни на что, был одет с иголочки и выглядел замечательно. Как и в любой другой день, мало кто во дворце и за его приделами мог сравниться с красотой и очарованием Его Светлости. Сегодня на Сокджине были тёмные плотные брючки, белая шёлковая рубашечка с голубой цветочной вышивкой, плотный чёрный корсет на шнуровке и синий удлинённый бархатный пиджачок, накинутый принцем на плечи вместо плаща. Его угольно-чёрные волосы, собранные в тугую косу, легонько покачивались из стороны в сторону при каждом новом шаге, а серебряные заколки с драгоценными вставками, вплетённые в них, отправляли плясать на кусты и деревья сада игривых солнечных зайчиков. Принц был прекрасен. Но внутри у него зияла дыра. Остановившись у одной из цветочных клумб, старший сын Короля удостоил взглядом распустившиеся цветы циннии, принявшись внимательно рассматривать крупные, пышные красные, розовые, белые и оранжевые бутоны. Его спутник тоже остановился, укладывая на плечо деревянную палочку от небольшого кружевного зонтика и прячась в его тени от нагревающего землю солнца. Начало августа в Бирмингтоне всегда было особенно знойным. Сокджин вздохнул. — Вы устали? Быть может, нам отдохнуть у фонтана? Спросил принца хрупкий невысокий омега, что был младше его на три года. Стройный, с чуть вздернутым вверх прямым носиком, голубо-зелеными глазами и светлыми, почти белыми ресницами, бровками да волосами. — Не от усталости я вздыхаю. И отдыхать не желаю. Ответил принц, взглянув на своего компаньона. Тао Эдер — единственный наследник покойного лорда Воробьиного леса рос при дворе со своим папенькой, Риком Эдером, с самого своего рождения, и ни разу за все свои четырнадцать лет на родине отца так и не побывал. Ведь без всяких смотрин, будучи ещё совсем крошкой, был избран Королём в женихи для Эрби — будущего наследника Западного престола. И с тех времён постоянно находился под крылом дворцовых нянек, ежедневно посещая с аристократами церковь и штудируя от корки до корки правила этикета. Случилось это потому, что его скоропостижно почивший от чахотки отец — лорд Дио Эдер — однажды спас Короля на охоте, ловко подстрелив из лука разъяренного кабана, что смел угрожать жизни монарха. И потому, в благодарность за своё спасение, Король по доброй милости обещал лорду любое желание. Властитель Воробьиного леса не растерялся, тут же озвучив его при дворе, мол, родился у меня на днях сын, обещаю вырастить его покорным и добрым омегой, посему смею просить у Вас милости сделать его суженным Эрби, дабы не тревожиться мне никогда больше ни о будущем его, ни о судьбе. Король, коли уже дал обещание, долго не рассуждал, согласился. Священный совет, пусть и не был в восторге от столь поспешных королевских решений, особых возражений к выбору правителя всё-таки не имел. Так Тао и стал обещанным мужем Минсока — среднего брата Сокджина, наследника Западного пристола. Рос во дворце бок о бок с правящей семьей, иногда даже играл с королевскими детьми в детстве, но, как только достиг десятилетия, больше такой вольности не имел. Встречаясь с Минсоком отныне лишь на балах, званых ужинах да на праздничных службах. Но всё ещё носил право общаться с Сокджином, посещал разнообразные чаепития с остальными знатными омегами и прогуливался с принцем в саду хотя бы несколько раз на неделе, преимущественно по утрам, обсуждая с ним погоду, красоту цветов, последние новости королевства и прочие формальные скучные глупости, положенные по этикету. К Тао Сокджин всегда был достаточно благосклонен и никаких неприятных чувств к нему не питал, в отличие от остальных омег двора, коих принц на дух не переносил, вынужденно улыбаясь им при очередной встрече. Лорд Эдер был юношей достаточно скромным, имел тихий и спокойный характер, был со всеми крайне вежлив и мил, по-своему красив, умён и покладист. Сокджину он даже иногда казался каким-то слишком уж правильным. Но, несмотря на это, в роли жениха для Минсока, Тао его вполне устраивал. По крайней мере Эдер никогда не позволял себе обсуждать принца с кем-нибудь по углам и ни разу не пускал про него какие-нибудь гнусные сплетни, по сравнению с остальными детишками аристократов, которым дай только повод — все косточки перемоют. Оглянувшись на стоящих недалеко от них стражников, что всегда покорно следовали за сыном Короля, куда бы он не пошёл, сопровождая и готовясь отразить любую опасность, Тао подошёл к принцу ближе, скрывая их обоих в тени своего зонтика. И зашептал, приставив к устам обтянутую в алую шёлковую перчатку ладошку: — Не из-за предстоящих ли смотрин Вы такой грустный? Сокджин снова вздохнул. Всегда радующие его взор в начале августа цветы циннии теперь казались принцу до ужаса отвратительными. Впрочем, как и всё остальное вокруг. Даже собственная тень отчего-то его сегодня до невозможия раздражала. — Можешь не шептать. Разве ж то секрет, что я скоро уеду на Север? Кажется, что даже птицы в небе и то уже это знают. Юный лорд поджал губы, сочувственно опустив в землю глазки, но зонтик убирать не спешил. — Мне очень жаль, что Ваша помолвка с хугэ Востока была столь неожиданно расторгнута. Но… А что если Северный Князь окажется совсем не таким, каким все его представляют? Я слышал, что он достаточно молод… — Не пытайся меня утешить. Мне от этого только хуже. Отмахнулся от Эдера принц, продолжив свой путь, и вновь зашагал вперёд по узеньким садовым тропинкам. Тао засеменил следом. — Что толку от того молод он или стар? Красив или уродлив? Добр или безжалостен? Я ему обещан. И быть мне теперь ему мужем до самой смерти. Это приказ Короля и нет у меня ни воли, ни права его оспорить. — Но всё же… Не терял попыток хоть немного утешить Сокджина светловолосый омега. — Вдруг он и есть Ваша судьба? Только представьте! Вот приедет он и феромон его будет пахнуть… Ну, даже не знаю… К примеру, пшеницей? Или крапивой? А, может, циннией? Вы же любите эти цветы, Ваше Высочество? — Да хоть конским навозом. Фыркнул принц ядовито, пиная носиком сапога попавшийся под ноги камень. — Я ещё не расцвел, потому этого сейчас не узнаю. Даже своего собственного запаха ещё не услышал. Да и глупости всё это, детские сказки. С чего бы это Северному Князю пахнуть Западом? — А вот и не сказки. А правда. Много кто так считает. Что, если суженные из других королевств пахнут домом друг друга, то их сами Новые Боги свели. Я в это верю. Остановившись у одного из фонтанов, принц поднял свой взор на стекающую по мраморным лепнинам журчащую воду. Горячий летний воздух разбавила столь желанная прохлада. Сокджин вдохнул её полной грудью, но облегчения не почувствовал. В глубине его души, скрытой от внешнего мира дворцовых интриг, бушевала целая буря эмоций. Тихая внутренняя истерика пронизывала каждую клеточку его юного беззащитного естества. Неуловимость, неизведанность, неопределенность, нескончаемый огонь страха перед неминуемым будущим — всё это наполняло знойный августовский воздух вокруг принца, делая его ещё более густым и душным. Внутри Сокджина словно смешались и переплелись в страстном танце нежное пение птицы и рёв разъяренного дикого зверя. Подобно этому мраморному фонтану, поток его эмоций и мыслей был похож на стремительный водопад, пронзающий всё на своем пути и ниспадающий в самую глубокую, темную бездну, пока не настигнет полного изнеможения. И он не имел ни единого права позволить всем этим раздирающим его грудь чувствам вырваться наружу, стать заметными для других, вынужденно держа спину прямо и фланируя по королевскому саду, горделиво приподняв подбородок. Снаружи оставаясь всё такой же неприступной крепостью, готовой к любым атакам. Но внутри этой крепости всё было иначе — за высокой каменной стеной она полностью выгорела дотла, до серого пепла. В замке его души не осталось ничего, что можно было бы защищать. Но другим ни за что нельзя было об этом узнать. — Ты романтичен лишь потому, что знаешь, что твоя судьба и твой брак давно предрешены. В твоём будущем нет ни капли интриги. Вот и веришь во всякие глупости. Ответил Сокджин спустя минуту и молча двинулся дальше. По плечам его синего пиджака скользили полоски света, падавшего сквозь верхушки высоких деревьев. — Извольте… Поспешил выразить несогласие Тао, переложив зонтик на другое плечо. — Никто не может знать своей судьбы. Всё будет так, как решат Новые Боги. Вы ведь тоже, до недавних времен, были обещаны не Князю, а сыну Императора. А теперь, вот, как всё обернулось. Кто знает, что ждёт меня в будущем? Не настигнет ли меня какая-нибудь страшная хворь перед самым венчанием? Или всё, вдруг, сложится так, что Эрби… Будет вынужден взять себе в мужья другого омегу? Я не считаю свою судьбу решённой, Ваше Высочество. — Ну и глупец. Как по мне, то куда проще знать, что будет завтра, и быть к этому готовым. Хотя… Наверное, для тебя любой исход нельзя назвать благом. Светловолосый юноша остановился, в удивлении приподняв бровки. — Что Вы имеете в виду? Королевский сын окинул Эдера полным презрения взглядом. Колким и острым, как шпага. Сокджин вовсе не желал обидеть юного лорда, честно признаться, он вообще никого не хотел обижать. Но бурлящее внутри него чувство злобы и ужасной несправедливости рвалось наружу, требуя выхода и заставляя причинять другим боль. Лишь бы облегчить свою собственную невосполнимую горесть. — Ты сын лорда. Но не лорд. Наследник Воробьиного леса, но лишь на словах. Что ты имеешь, будучи омегой? Ничего. Громкое звание, которое унаследует лишь твой муж, ни оставив для тебя ни единого кусочка земли. Выйдешь ты за моего брата или за кого-то ещё — неважно. Твой муж — альфа — получит всё. И титул, и Воробьиный лес. А что останется тебе? Приставка рядом с именем, не имеющая ни грамма веса? Помещик, лорд, Квинген… Для омег всё это лишь красивые названия пустоты. Обозначение статуса, который без альфы рядом не имеет никакой цены. Даже став мужем Эрби, ты не станешь кем-либо значимым. Лишь украшением рядом с троном будущего Короля. Без голоса. Без мнения. Без права решать даже то, что кушать на завтрак. Каким Богам молиться, какие книги читать, что говорить и как думать… Всё это будет решать за тебя Священный совет и мой брат. Так какой смысл рассуждать о судьбе и её сплетениях, если твоя собственная судьба в любом случае заканчивается у ноги мужа? Тао замер на тропинке и захлопал своими светлыми ресничками, осмысливая сказанное принцем. Сокджин взглянул на юного лорда через плечо, чувствуя маленький укол вины за произнесённое ранее, но не спешил извиняться. Разве он сказал неправду? Вовсе нет. Быть может, младший омега и сам думал об этом, но еще не был готов осознать. Пусть так, — подумал сын Короля, — чем раньше, тем лучше. Не стоит надеяться на то, чего нет, и верить в выдуманные кем-то истории о больших и светлых чувствах. Эдеру, будучи сыном лорда, их на Западе не найти, как бы он не старался, впрочем, как и в остальных трёх королевствах. В их мире правит расчет, сухая выгода, звон монет и могущество, но никак не любовь. — Что же Вы… Испуганно зашептал Тао, озираясь по сторонам. Ничуть не выглядя обиженным или оскорбленным. — Что же Вы такое говорите, Ваше Высочество? Такие слова и рассуждения — опасны. А коли кто услышит? Чувствуя себя ещё хуже от того, что вместо злости юный лорд стал о нём волноваться, Сокджин громко фыркнул, продолжая путь по садовым дорожкам, и ускорил свой шаг. Как может он быть так жесток к тому, кто искренне о нём печалится и желает лишь только добра? Жалость к самому себе сжала в тиски сердце принца. Он хотел бы избавиться от этих колючих оков и вдохнуть наполненный ароматами цветов воздух полной грудью, но это никак ему не удавалось. Мешал туго затянутый на рёбрах корсет. — Чего мне теперь бояться? Разве сможет кто-нибудь придумать для меня большее, чем уже есть, наказание? Что может быть хуже ссылки в вечную мерзлоту к дикарям? Преодолев тягучий, как смола, стыд, прошипел сын Короля. И их прогулка продолжилась в тишине. Но лишь до тех пор, пока из-за высоких кустов, недалеко от беседки из белого камня, не послышался чужой смех и звонкие голоса. Сокджин вновь остановился, прислушался. И сжал кулаки. — А вот и поделом ему. Будет знать, как нос задирать. Ходил да хвастал всё время о том, что однажды станет Инимом. А Новые Боги они ведь всё видят, каждому за гордыню отплатят. Вот и получил наш принц по заслугам. — Правду говоришь, так оно и есть. Боги каждому за грехи воздадут. И лорду, и священнику, и Королевскому сыну. Несколько молодых омег-аристократов смеялись, сидя на каменных скамейках, обсуждая участь Сокджина. Был там и младший сын лорда Голубиного холма, и средний сын лорда Лебединой гавани — выходцы из семей самых богатых аристократов Западного Королевства. Вокруг них кружили и хихикали фрейлины, плетя венки из цветов и поддакивая лордам в нужный момент. Почувствовав нарастающую ярость принца от всего услышанного, Тао легонько коснулся его плеча и зашептал: — Не нужно, Ваше Высочество. Оставьте их тонуть в собственной желчи. Будьте умнее. Вы ведь сами мне говорили, что хуже разговоров о тебе может быть лишь их отсутствие. — О, конечно. Они в ней потонут. Обязательно потонут. Не сомневайся. Огрызнулся молодой принц, раздвигая колючие кусты руками и выходя к беседке, шагая прямиком по ухоженному газону. Эдер испуганно приложил ладошку ко рту, но, быстро опомнившись, тут же последовал за ним, так же бесцеремонно игнорируя специально выложенные для прогулок камнем тропинки. Завидев сына Короля, фрейлины сразу притихли, испуганно прижавшись друг к другу, а лорды отвели глаза в сторону, затеребив пальцами подолы своих шёлковых нарядов, не зная, куда спрятать руки и убежать от тревоги в виде приближающегося к ним всё ближе и ближе, словно страшная буря, принца. — Что же это Вы вдруг замолчали? Позвольте и мне присоединиться к столь интересной беседе. Сказал принц, фальшиво ласково улыбнувшись. Тао остановился у него за спиной, робко выглядывая на собравшихся из-под зонтика. — Что? Почему не продолжаете? Неужели больше не находите слов? — Простите нас, Ваше Высочество… Залепетал младший сын лорда Голубиного холма — Том Голдштейн, тут же лишившись всей уверенности в своём голосе и склонил голову. — Новости о Вашем замужестве нас всех так удивили, что мы до сих пор не отпустим эмоций. Мы вовсе не хотели Вас как-то обидеть… — Лорд Голдштейн, неужели Вы думаете, что Ваши слова хоть как-нибудь меня обижают? Изогнув бровь, спросил Сокджин. И взгляд его тут же сделался холодным и твёрдым. — Ох, я…. — Ваши слова, как и Ваше мнение, для меня — пустой звук. Меня печалит лишь то, что Вы имеете неосторожность часто забывать своё место. Не так ли? Лорд Голубиного холма издал короткий испуганный всхлип, больше похожий на мышиный писк, и тут же поспешил сползти с каменной скамьи прямо на пол беседки, встав перед сыном правителя на колени. Пачкая в уличной пыли свои белоснежные брюки. — Вы правы, Ваше Высочество. Я совсем сошёл с ума и совершенно забылся. Прошу Вас, простите меня… Простите… Затараторил юный омега и, вслед за ним, на колени опустился и второй лорд, а после и все присутствующие вокруг них фрейлины, больше не смея даже смотреть на Сокджина. Принц обвёл их всех медленным, пронзающим насквозь взглядом. Будто бы мысленно всаживая в сердце каждого из них по сто острых иголок. И лишь спустя минуту заговорил вновь. — Но, знаете, вот, что интересно. Возвращаясь к теме Вашей беседы, я, вдруг, вспомнил, что, проснувшись этим утром, столкнулся с неожиданно возникшей дилеммой… Сокджин скрестил руки за спиной, увлеченно разглядывая макушки склонившихся перед ним сынов аристократов, задерживая взгляд на их искусно уложенных причёсках, расшитых кружевом камзолах и множестве маленьких золотых украшений на тонких шеях и пальцах. — Кого же из фрейлин взять мне с собой в столь опасную и долгую дорогу? И фрейлин ли? Думается мне, что Королю будет спокойней, ежели я изволю пригласить в путь кого-то более высокого чина. Ведь так я всегда буду иметь рядом с собой подходящую мне компанию. Что думаете, лорд Голдштейн? Спросил принц наследника Голубиного Холма, склонившись над омегой и приподнял его вытянутое от страха лицо за подбородок двумя пальцами, пачкая свои шёлковые перчатки в каплях чужого холодного пота. В глазах юного лорда застыл ужас. — Быть может, Вас мне на Север и взять? Губы юного аристократа в миг побелели, румянец сошёл с его щёк, и ресницы задрожали в неверии. Страх сковал хрупкое тело омеги в тиски, не позволяя бедняжке пошевелить даже пальцем. И всё, что он мог, это закрывать и открывать рот, жадно глотая воздух, будто выброшенная на берег оглушённая рыба. В глазах Тома Голдштейна старший сын Короля видел собственное отражение. Ведь то же самое чувство паники, что овладело аристократом, испытал он на самом себе прошлым вечером, стоя у трона отца. Точно так же бледнея. Цепенея. И жадно глотая воздух, боясь задохнуться от сковавшего всё тело страха. — Нет, Ваше Высочество… Прошу, пощадите… Только не на Север… Только не… Сокджин одёрнул руку, выпуская лицо омеги из своих пальцев. Юноша, что ещё мгновение назад смеялся над ним и его участью, выл раненым зверем, уткнувшись лбом в землю. Глотал свои слёзы, не переставая умолять принца о милости и прощении. Сын Короля скривил лицо от отвращения, развернулся на каблучках сапогов и направился прочь от беседки. Прочь от собственного страха и бессилия. Но проходя мимо всё это время молча наблюдавшего за ним лорда Эдера, Сокджин на мгновение задержался на месте. — Спасибо за то, что составили мне компанию во время прогулки. Но теперь я бы хотел побыть в одиночестве. Сказал принц, и Тао учтиво поклонился ему, еле слышно благодаря омегу в ответ. Сокджин ступил на мощенную камнем тропинку, стремительно направляясь в самый дальний уголок Королевского сада. И лишь только верная, всегда молчаливая стража шла за ним следом, словно вторая тень. С самого детства оберегая его от стрелы врага, меча чьего-то возмездия или обманчивой сладости яда. Но больше, конечно же, не защищая наследника, а наблюдая за ним, чтобы доложить Королю или епископу о том, с кем и о чём юный принц ведет разговоры. Сокджин прознал об этом ещё совсем маленьким мальчиком и с тех пор понял, что золотые стены дворца — это ничто иное, как клетка. Волчья яма, в которой каждый из придворных дворян варится, словно мясо в кипящем котле. И он с самого рождения был частью этой игры. Выученный жить, как солдат, по уставу, что взрослые зовут этикетом. Дедушка говорил ему, что на Западе существует лишь три типа людей: те, кто молятся, те, кто воюют и те, кто работают. Но сам никогда не относил себя ни к одному из них. Сокджин лелеял надежду, что он, как и прошлый Квинген, тоже другой. Но в итоге молился. Усердно работал. А теперь, вот, стал разменной монетой в войне. Видимо, другим быть может не каждый. И юный принц, вопреки своим мечтаниям, тоже далеко не особенный. И как бы он не бился за право учиться врачеванию, ездить верхом или читать книги о тактике и истории трёх Королевств, в конце концов, даже выйдя замуж за Хугэ Востока, он никогда бы не смог эти умения применить. Ничего из этого не требуется для того, чтобы родить здоровых наследников и быть смиренным, покладистым мужем. Впрочем, теперь Сокджин и вовсе не знал, чего же ему ожидать. Каким супругом он должен быть для варвара с белых земель? Быть может, ответ и так ясен? Послушным, безвольным, дрожащим от страха и, в конце концов… мертвым? Отмахнув от себя тревожные мысли, омега вновь взглянул на выложенную камнем тропинку, по которой он шёл. Чем больше принц отдалялся от беседки, тем выше и старше становились деревья вокруг него и всё меньше попадались на глаза фонтаны или скамейки. Но вот — поворот, затем ещё один, десять шагов вглубь густых зарослей и вдали перед ним уже виднеется стеклянная крыша большого орнитария, выстроенного из белого камня. Гордость Королевской семьи. Ведь нет на Западе никого и ничего более святого, чем птицы. Крылатых созданий, коим Новые Боги даровали умение парить в небесах, здесь изображали на гербах домов, вышивали в узорах орнаментов, ковали из стали на доспехах и рукоятках мечей. Их именами называли города, порты и уезды. А всех птиц, даже утку и курицу, которых так любили яствовать на Востоке, было строго на строго запрещено убивать и потреблять в пищу. Дойдя до кованных из чёрного железа дверей орнитария, юный принц остановился и посмотрел на следующих за ним стражников через плечо. Воины тут же попрятали свои очи, покорно опустив голову, не смея смотреть на незамужнего сына своего Короля. — Внутри мне ваша защита без надобности. Останьтесь здесь. Спеша выполнить приказ принца, рыцари застыли на месте у самого входа, позволяя омеге уединиться в святыни. Лучи солнца пробивались в здание сверху, сквозь стеклянную крышу, освещая своим светом каждую железную клетку. Тысячи самых разных птиц жили здесь, радуя собой Короля и прочих гостей дворца. Гордые орлы, хищные ястребы, звонкие канарейки, яркие синички, маленькие ласточки и множество других видов пернатых, даже экзотических, привезенных ко двору с Востока и Юга послами заморских правителей в качестве дара. Но не на них принц пришел сюда посмотреть. Пройдя вглубь круглого зала, Сокджин остановился у небольшой клетки с маленькими серыми птичками, рядом с которой уже стоял хорошо знакомый принцу темноволосый мужчина, неспешно потягивая табак из излюбленной кисеру. — Я знал, что найду Вас здесь. Сказал Сокджин, не отрывая своего взгляда от крохотных хищных птиц за железными прутьями клетки. Лорд Хэлфит выдохнул дым из легких, пригладив двумя пальцами свои причудливые, тонкие усики и ответил: — Я знал, что Вы захотите меня найти. Омега стянул с ладошки шёлковую перчатку и протянул руку вперёд, кончиками пальцев прикасаясь к ледяному металлу. Птички сорокопуты, запертые внутри, тут же занервничали, заёрзали и опасливо оперились. От табачного дыма, что выдыхал из своего рта главный врачеватель, после каждой затяжки, у Сокджина чесалось в носу. Но за годы, проведенные рядом с этим знатным и одарённым талантом исцелять чужие тела альфой, принц вполне успел к этому чувству привыкнуть. Лорд Сорокопутово гнезда взглянул на своего воспитанника и тяжело вздохнул, совершенно растерявшись и не зная, как начать этот сложный, но нужный им разговор. — Говорят, что создав птиц, Новые Боги полюбили их и потому создали деревья и небеса. И тогда человек тоже полюбил птиц. И создал клетки… Ваша клетка отлита из золота, но это всё ещё клетка. — Совсем скоро моей клетке суждено стать кандалами. И хорошо, ежели Князь не изволит подрезать мне крылья. — Вы сильная птица, мой принц, но мне Вас жаль. Лорд Хэлфит глубоко затянулся, подняв голову, и выдохнул дым в стеклянный потолок орнитария. В голове у принца было так много вопросов, но он понимал, что времени у них с врачевателем совсем немного, ведь уже скоро служки и фрейлины начнут искать будущего жениха по всему дворцу, чтобы омыть его и подготовить к торжественному банкету, в честь прибытия гостей с белой земли. — Скажите, учитель, как давно Вам было известно об этом? О том, что Король и Священный Совет собираются выдать меня за Северного Князя? Прошу, ответьте мне честно. Альфа нахмурил брови, всем своим видом показывая, как же неприятен ему сей диалог, но всё же ответил: — Первое письмо пришло в начале апреля. — Апреля? Значит, Вам и Королю всё было известно уже четыре месяца как? И Вы ничего… Ничего не сказали мне? Почему же? Почему только сейчас? Обида у омеги в груди стала еще больше, чем раньше. Принц чувствовал, как горячо кипит она вместо крови в его жилах, словно раскалённый металл, испепеляющий всё на своем пути. Она выжигала его изнутри. И принцу хотелось жечь всех в ответ. — Потому что юное сердце изменчиво и бесстрашно, мой принц. — Что Вы хотите этим сказать? — Совет решил, что если Вы узнаете о помолвке заранее, то можете испугаться. А затем расхрабриться, желая избежать уготованной участи. — Ах, вот оно что… Промолвил Сокджин, и в его душе, помимо обиды, вдруг зародилось странное чувство абсурда, словно невидимая рука переплела в нём нити смеха и скорби. Слёзы начали бередить глаза омеги, наполняясь солью непонимания, но тут же сгорали до тла, высыхая на ресницах принца, оставляя после себя лишь горечь и боль внутри. — Совет решил, что я убегу? Куда? Разве существует такое место, где бы я мог укрыться? Выйти замуж за Князя, ради того, чтобы избежать войны — это мой долг. И как бы мне не было страшно или грустно, я бы не поступил так со своим народом. Скажите, учитель… Вы тоже так думали? Что я постараюсь сбежать? — Нет. Решительно отверг обвинение лорд, наконец, отыскав в себе достаточно мужества, чтобы заглянуть юному принцу в глаза. — Я думал, что если увижу в Ваших очах столько боли и отчаяния, как сейчас, то сам помогу Вам бежать. Спрячу ото всех в своём поместье. Не дам в обиду. Не позволю Вам умереть в руках дикаря. Но потом я понял, что тогда… Тогда я просто заменю одну Вашу клетку на другую. Свою. Сокджин поджал губы, но не посмел отвести взгляд. Это было признание мужчины. Искреннее и больное. И омега не мог и не желал обижать лорда своим безразличием. Хотя бы в знак их дружбы и взаимного уважения. В нежности и отеческой доброте Берта Хэлфита по отношению к ученику никогда не было ни грамма пошлости или грязного желания. Любовь врачевателя к нему всегда была чистой и непорочной. Такой, которой родители любят своих детей. И Сокджин всегда был ему за это по-настоящему благодарен. Но всё же это была любовь. Влечение не тела, но души альфы к омеге. Чувство, что не могло существовать между учителем и учеником. Взрослым лордом и совсем ещё юным сыном Короля. Потому принц и не видел нужды в том, чтобы отвечать на чужое признание. Они оба понимали, что сиё невозможно. Но и отмахнуться от чувств лорда, делая вид, что ничего не заметил — Сокджин не мог. Не имел права нанести своему наставнику столь глубокую рану. — Даже если и так… Теперь я понимаю, что руководило Советом и моим отцом. Но Вы, лорд! Вы! Почему скрыли? Почему не предупредили меня? Если бы я только знал… Если бы только у меня было чуть больше времени, то я… Я бы не потратил впустую все вчера. А теперь у меня в запасе не осталось ни единого завтра… Слуги говорят, что северяне уже совсем близко. Весь дворец на ушах. Прачки крахмалят шторы, стражники полируют доспехи, повара со вчерашнего дня не показывают носа из кухни. Готовятся к пиру. Хотят удивить дикарей чистотой и изысканной стряпней! Какая глупость… Мне готовят платье к ужину. Значит, они будут здесь к вечеру! Я узнал обо всём только вчера, а сегодня уже должен предстать перед Князем, чтобы помолвиться… Я… Я словно всё ещё сплю и никак не могу проснуться. — Простите меня, мой принц. Я, как и Ваш отец… Мы просто хотели, чтобы Вы провели эти месяцы в блаженном неведении. Чтобы Вы не тревожились и не плакали, размышляя о будущем. — Я бы предпочел знать свою судьбу, лорд Хэлфит, чтобы быть к ней готовым, а не надеяться на удачу. Ответил Сокджин, смерив врачевателя стальным взглядом. Альфа заслужил эту злость. Он понимал это и принимал. — Что ж, впрочем, я полагаю, что Вы сейчас расстроены не меньше меня. Ведь все Ваши переданные мне знания, окажутся не у дел. Так случилось бы в любом случае, будь моим мужем Хугэ или Князь — это не имеет значения. — Извольте не согласиться, Ваше Высочество. Я учил Вас врачеванию не потому что хотел дать науку, что сможет Вас прокормить. Вы принц и никогда бы в таком не нуждались. Я учил Вас в надежде, что однажды эти знания смогут спасти самую главную жизнь. Вашу. В королевском орнитарии повисло молчание, прерываемое лишь щебетанием птиц, запертых в железные клетки. Накатывающие с каждой секундой всё больше и больше туманное чувство опустошенности и безысходности окутывало Сокджина, словно мрак ночи или морок дьявола, готовый поглотить его целиком. Чем ближе казался вечер и солнце уходило вниз, к горизонту, тем сильнее было чувство его безутешной тревоги. Принц понимал, что неизбежное уже наступило, и ничто уже не могло изменить его трагичный финал. Грусть, тяжелая и густая, обволакивала сердце омеги, заливая его холодными волнами неразрешимого горя. В душе у королевского сына сквозило, словно в тёмном и сыром подвале, наполненном пустотой, в который не проникало ни единого луча надежды. Сокджин опустил плечи, убрал пальцы с холодного металла клетки, скрыл бледную ладонь от чужих глаз шелковой тканью перчатки и молча смирился с предстоящим ему замужеством, окончательно потеряв веру в чудо спасения. — Лорд Хэлфит, Вы сказали, что я сильная птица… Какая?  — Ласточка.  Омега удивленно вскинул брови, наблюдая за тем, как альфа убирает обратно за пазуху свою кисеру. Пепел из горлышка трубки упал на вымощенный гладким камнем пол, но лорд этого не заметил.  — Ласточка? Разве же это сильная птица? Или это от того, что мой отец — лорд Обители ласточек? — Владения Вашего отца здесь ни причём. Это очень красивая птица, мой принц. Как и Вы. А красота — разновидность таланта. Они малы, но грациозны. Подвержены жить по завету инстинкта, но очень умны. И, не смотря на свою внешнюю хрупкость, не боятся покидать свитые гнезда под конец лета, чтобы сквозь ветра и дожди отправиться на зимовку в теплые земли.  — Но я отправляюсь не в теплые земли, а в вечную мерзлоту. Я покидаю гнездо, чтобы отправиться в ад.  Лорд Хэлфит грустно улыбнулся, по привычке пригладив усы, а после дотянулся пальцами до маленькой задвижки на железной клетке с птичками сорокопутами и отворил её с тихим скрипом, выпуская пернатых наружу. Позволяя крошечным хищникам расправить закостенелые от заточения крылья и вспорхнуть ввысь, к круглому потолку, в наивной попытке коснуться небес.  — Ад — это то, чем мы сами его считаем, Ваше Высочество. Больше главный врачеватель ему ничего не сказал. На том они и простились. Ступая по зеленым цветущим аллеям в сопровождении стражи, возвращаясь во дворец, Сокджин снова вспомнил о дедушке. И тогда принцу опять сделалось грустно. Какое бы напутствие дал внуку бывший Квинген, если бы был сейчас жив? Наверняка мудрый Ким Мэй смог бы утешить его и поддержать так, как никогда не сможет никто другой. Или, быть может, всё это лишь его, Сокджина, фантазии? Ведь дедушка не был всемогущим и всезнающим, пусть и имел характер воина, да острый ум. Маленькому принцу он казался настоящим героем из книг, умеющим и знающим всё на свете. Но Сокджин уже не ребёнок, и ему давно бы уже пора перестать верить в наивные сказки, как и в то, что дедушка, будь он сейчас рядом, обязательно уберег бы своего любимого старшего внука от такой несчастной судьбы. Не посмел бы Ким Мэй пойти против воли и слова Короля. Так же, как и сам принц, он не имел на то прав. Но как же Сокджину хотелось, чтобы кто-нибудь, хотя бы одна живая душа, заступился за него в этом бою. Обнял крепко, утешил и унёс далеко-далеко, туда, где никто и никогда не сможет причинить ему боль.  Горько вздохнув, юноша машинально потянулся ладонью к своей груди, ощупывая ее в поиске маленького украшения — золотого медальона на тонкой цепочке, с изображением змеи, которая кусала собственный хвост, но не нашёл его. Медальон достался ему по наследству после дедушкиной смерти, и принц все эти годы носил его каждый день, не снимая, даже тогда, когда принимал ванну. Сокджин остановился на тропинке у входа во дворец, судорожно ощупал свою грудь и шею ещё раз, но украшения на ней так и не появилось. Сердце омеги забилось быстрее. Как же мог он потерять столь драгоценный подарок? Когда? Где? Обрывки воспоминаний о вчерашнем дне стали всплывать в голове принца, и тогда он подумал, что наверняка это всё фрейлины! Точно они, ну, а кто же ещё? Сняли медальон, когда готовили его к встрече с Королем и Священным советом, решив, что он не подходит к наряду, покрыли всю шею омеги жемчугом, а любимое украшение отложили в какой-нибудь сундучок. А принц и не заметил ничего, будучи слишком взволнованным! Полный смятения и растерянности, Сокджин поскорее поспешил вернуться в свои покои. До сих пор, после вчерашней истерики омеги, хлопотали в них служки, прибираясь. И не было в них более оставленных принцем разгрома и грязи, лишь только несколько неразобранных сундуков остались ждать своей очереди, пока омеги старательно укладывали у кровати новый белоснежный ковёр. — Ваше Высочество! Воскликнул один из слуг, увидев сына Кроля, что настоящей фурией влетел в комнату и тут же кинулся к золотому трюмо, не обращая ни на кого из слуг ни капли внимания. И высыпая на пол из всех шкатулок только-только аккуратно сложенные в них омегами украшения. — Ваше Высочество, что же Вы ищете?  Хлопотал вокруг принца слуга, чуть ли не плача из-за того, что за одну лишь минуту вся работа их пошла прахом. Наконец, упал на пол, вместе с кольцами да браслетами и дедушкин медальон. Сокджин облегченно выдохнул, сжимая украшение в руках. Провел кончиками пальцев по столь родному подарку и ощутил вдруг, как сразу же отступила от его сердца тревога. Плечи больше не казались принцу тяжелыми, и омега вдохнул полной грудью.  — Ваше Высочество… Вновь осторожно подал голос слуга. — Мы приготовили для Вас ванну, совсем скоро ко двору прибудет Князь со своим северным войском. Нам приказали омыть Вас да приготовить к встрече гостей. Позвольте, мы поможем раздеться.  Сокджин ловко застегнул цепочку на своей шее, смерил фрейлина полным безразличия взглядом, кивнул головой в знак молчаливого согласия и отдался слугам в руки, как и прежде. И пусть на плечи омеги вновь легла невидимая тяжесть, в груди у него теперь было гораздо спокойней. Её грело тепло золотого металла с изображением змеи, кусающей собственный хвост. И даже клетка, стоящая на столике рядом с его кроватью, с белым голубем внутри, больше не вызывала в нем злости, только лишь чувство горького смирения, смешанного с беспомощностью.  Погружаясь в мраморную ванну, наполненную холодной водой, позволяя фрейлинам мыть его тело и волосы, юный принц решил снова стать сильным, назло дворцовым сплетникам и священному совету старых вельмож. И ни за что не позволить ни Северу, ни Князю, сломать его. И что бы не случилось, через какую бы физическую боль не пришлось ему пройти, это будет лишь мука его тела, но не души. Её его суженный ни за что не получит. Сокджин не даст дикарю растерзать её или казнить. Он казнит себя сам. И лишь журчание ледяной воды, льющейся из кувшинов, и согревающий сердце золотой медальон теперь были его спутниками в этом новом и еще не знакомом для него мире, когда прошлое кажется сказкой, а будущее — загадкой.

──────── • ❆ ❆ ❆ • ────────

Деревья тревожно шелестели под вечерним ветром, а солнце приближалось к линии воды, спеша утонуть в ней и покинуть землю, погрузив столицу Западного Королевства в ночь. Взрослый, худощавый омега с отдающими медью рыжими волосами, в последний раз взглянул на озерную гладь, прежде чем вернуться к своему коню. До Бирменгтона оставалось всего полдня пути, и, в сравнении с тем, какую длинную дорогу они уже преодолели, это казалось песчинкой в море, но почему-то время теперь тянулось для Кизира Князя бесконечно долго, особенно в такие моменты, когда они вынуждены были остановиться, чтобы отдохнуть и напоить лошадей. Омега взглянул на альфу, стоящего рядом с собой, и тут же нахмурился. Натянув тетиву деревянного лука, широкоплечий мужчина, готовясь выпустить острую стрелу в воздух, сказал:  — Птицы низко летают. К дождю.  Пихнув альфу в бок, рыжеволосый недовольно посмотрел на него снизу вверх и прошипел: — Тут птиц стрелять нельзя! Мы совсем близко к столице, я ведь об этом уже много раз говорил.  — Не рычи на меня, ведьма.  Оскалился в ответ альфа, но лук всё-таки опустил, продолжая бодаться с земляком скорее по старой привычке, нежели всерьёз.  — Вон их как много, пернатых. Жалко упускать такую добычу. — На Западе птицы святы, пристрелишь одну и тем самым оскорбишь весь народ. Фыркнув, воин повесил лук на плечо, убирая стрелу в колчан, и зачесал пятерней назад слипшиеся от грязи и пота темно-каштановые волосы. Плохо давалась ему, как и всем остальным северянам, Западная жара. Непривычно было щеголять в одной лишь льняной рубахе, без тяжелого меха и вареной кожи на теле.  — Глупцы они. Нет ничего лучше горячей похлёбки из птичьего мяса. — На Севере. Но не здесь.  Вздохнул омега, давно смирившись с воинственным нравом второго Кизира. Совсем не нравился альфе Запад, не вызывали в нём чувств местные города и деревни, выстроенные людьми из камня и дерева. Не поражали его ум их обычаи, учения и законы. И не видел он смысла в том, чтобы тратить всю жизнь на изучение букв из их книг, ведь считал, что никак не смогут помочь они им в настоящем бою.  — Помни, ради чего мы здесь, Седжин. Когда мы пересечём ворота дворца, я больше не смогу тебе ничем помочь и ничего подсказать. Ты будешь говорить с Королём от имени Князя и не дай Старый Бог, ляпнешь чего дурного.  — Сказал же — глупцы. Какая разница, с кем говорить, с альфой или с омегой?  Устав от очередного бессмысленного спора с упрямым кабаном, омега вздохнул, с каждым днём всё больше и больше переживая за успех их визита. И осмотрев уже успевших забраться на лошадей и в повозки остальных северян, тоже уселся верхом. — Вы все!  Крикнул рыжеволосый громко, как мог, привлекая внимание альф. И каждый из сынов белой земли взглянул на омегу, внемля слову его и приказу.  — Как только мы окажемся в Бирмингтоне, не вздумайте чего учудить! Сидеть всем тихо, как мышки! Ничего не ломать! Рыцарей на бой не вызывать! И омег их не трогать!  — Как это не трогать, Кизир? А ежели сами попросят? Возразил рыжеволосому молодой воин, вызвав тем самым поддерживающий гул братьев по племени и их одобрительный смех.  — Ну, уж ежели попросят, то трогай. Да вот только не удивляйся потом, что я тебе лично то, что так чешется между ног, откушу.  И засмеялись северяне теперь пуще прежнего, наблюдая за покрасневшим юнцом, пристыженным Кизиром. И смех их был похож на раскатистый гром. Рыжеволосый посланник Князя поднял голову, взглянул на сгущающиеся над ещё несколько минут назад чистым небом тёмные тучи и дернул поводья, продолжая их путь. Уже совсем скоро они доберутся до Бирмингтона, Орлиного Приюта, сердца Западного Королевства. Главное успеть до того, как пойдет дождь. Да помогут им Старые Боги.