Давай вспомним

Когда в ничем не защищённое(тонкая тряпица, именуемая платьем, за защиту не считается) тело входит первая игла, Мэй все ещё лишь предполагает, гадает, откуда же вот так прилетело, и её захлестывает удивление на пару с ужасом –если подобные ей вообще могут испытывать все это. Что-то маленькое чудовищно вспыхивает внутри проклятым священным пламенем, и она впервые за долгое время чувствует настоящую боль, которую не отключить по желанию. Не замечает, как толкает напарника в сторону. Мир сужается, дрожит, а собственная сущность истерично вопит-вопит об опасности, о том, что надо срочно убраться с открытого пространства, спрятаться в тень, бросить Гриса. Чужое желание убийства колюче обволакивает со всех сторон, дизориентируя. Она успевает только потерянно скользнуть пальцами по горящей болью ране и совсем не изящно стукнуться плечом о Гриса, который кричит ей что-то в лицо, когда в неё вгрызаются ещё несколько таких же огненных игл. Она не слышит Гриса. Каждое ранение ощущается цветущим пожарищем, и это настолько безумно и всепоглощающе, что Мэй не сдерживается и издаёт сдавленный покореженный вопль, а затем оседает куклой, которой обрезали ниточки. И свет, и бледное лицо друга-охотника меркнут вместе со слишком громким стуком колен о землю. Однако она все ещё в сознании и чувствует присутствие кого-то третьего. *** Основные события Мэй таки пропускает, потому что, захлебываясь злобой и болью, занимается вырыванием из собственной плоти той дряни, что выжигает ей внутренности. Когда чьи-то горячие ладони судорожным хватом смыкаются на её запястьях, силой отрывая от развороченной груди, на земле дымятся только две золотистые иголочки. – Идти можешь? – разворачивает и приподнимает, чтобы заглянуть в рубиновые глаза, найти в их мертвой глади отклик. Мэй хочет ответить или хотя бы кивнуть, но вместо этого зачем-то отточенно тянется душой к обнаруженному на чужих губах отпечатку и ожидаемо окунается в блаженное забытье омута памяти, оставив Грису баюкать её оболочку. – Пиздец, каждый раз одно и то же. Мэй! *** Танцы во времени. Облачиться в человека. Вспомнить. Там Мэй придавлена чем-то тяжелым, большим и очень-очень-очень горячим. Мирно сопящим. Голым. Однозначно. Та Она лениво высовывает конечности из под –о, ну кто бы сомневался – Гриса и по-собственнически закидывает их на него, оплетает, прижимается, утыкается носом в шею, хотя ситуация не располагает к такому: в комнатке жарко. Простыни под ними неприятно влажные и сбитые, льнут к телу, длинные волосы тоже липнут ко всему, до чего дотянутся. Некоторые пряди Мэй даже перекочевали на лицо партнера, но как-то... естественно? В любом случае вопросов это не вызывает. Какое-то время Она просто лежит, слушая размеренное дыхание и толчки пульса под кожей большого тёплого тела, едва ощутимо выводя подушечками пальцев незамысловатые узоры там, где может достать. Из узкого окошка, сквозь щёлочки ставней, льётся золото утреннего света, и в нем звездами кружится пыль. А Тот Грис просыпается долго, что-то невнятно бормоча ей в густую копну, слепо смахивает со своих щёк и свои, и чужие прилипшие локоны, а потом неловко клюёт Мэй в макушку с протяжным выдохом. Мэй на этот скупой поцелуй тихо хихикает, – счастье щекочет нутро крылышками бабочек –, ерзает, отодвигаясь, чтобы посмотреть на сонное беззащитное личико Гриса. Тот смешно морщит нос и шумно, наверно возмущённо, сопит. Девушка указательным проходится по его лбу, отодвинув занавес темно-соломенных прядок, обводит брови, распушившиеся как придётся, переносицу, недолго помассировав её центр, гладит одно веко, затем другое, и веерок подрагивающих ресниц, и нежную кожу под глазами, заново считает родинки, соединяет их незримыми мостиками, очерчивает линию скулы, колючий подбородок и контуры тонких губ. Напоследок возвращает поцелуй – в уголочек этих самых губ. А Он улыбается ей, совсем мягко, живо, так, что Сюэ запоминает навечно. И теперь разница между прошлым и настоящим видится ей особенно чёткой. Ужасной. Уродливой. "Небо и земля" – так говорят люди. И всё же. Всё же.. Мэй думает, что ему до невозможности идёт вот такая улыбка – похожая на свет. Мэй хотела бы её увидеть снова, правда. Глядя на неё, она чувствует, как душу искрами обдает что-то до боли знакомое, и голодная пустота, подаренная ей смертью, с трепетом замолкает. ***