Давай вспомним

Время течёт иначе, когда ты чёртова бессмертная тень. И чувствуется всё иначе. Твои будни – бесконечный унылый поток, периодически разбавляемый кровью, огнём и хрустом монет. Перед тобой целый мир, а смотреть-то и не на что, взгляд не цепляется за что-то конкретное, всё – смазанно, мимолетно. Иногда бывает больно(и ты вспоминаешь, что все таки живой). Но страшно – уже никогда. Или так только кажется? *** Сначала он не понимает. Ночью на его лицо падают первые крупные капли, что-то вязкое и пахнущее гнилью. На самом деле – Грис делает осторожный глубокий вдох – этот знакомый запах везде, вся гостиничная комната заполнена вонью смерти. Он думает, какой-то стремной херне тоже отчего-то не спится. И она точно на потолке – капает сверху, аккурат над ним, оттуда же слышится хриплое, выбиваемое рывками дыхание. Любой другой человек, может, испугался бы, ведь, как ни посмотри, это жутко. Грису плевать. Он знает, что надо действовать, – атаковать или бежать, – но окаменевшее тело совсем не слушается, о какая внезапность. Тянется душой к тяжёлому Минхо, лежащему совсем близко, но не чувствует ни ответной пульсации, ни тепла, хотя оно никогда не затухало. Серпы тоже не подчиняются призыву, и это значит, что ситуация становится патовой. Всё, что Грис может, это открыть глаза, и он открывает – не страшась, назло. Сердце пропускает удар, задушенно замирает вместе со всем его существом. Даже в темноте он легко различает: Мэй, Мэй, Мэй. Её изломанное тельце как-то неправильно прибито к потолку, оно бьётся в редких агонических конвульсиях, и из него, из всех уродливых гнилых ран, сочится густая чёрная слизь, лишь отдалённо отдающая железом. Дёргающиеся скрюченные пальцы скребут дерево, губы едва шевелятся, пытаясь произнести хоть слово, но с них только капает-капает-капает, прямо ему на лицо; остекленевшие глаза виднеются из-за занавеси слипшихся волос и лезут в душу. Она больше ничего не делает. Смотрит-смотрит-смотрит, и то беззвучно двигает почерневшими губами, то шумно втягивает воздух через рот, ломано трепыхается. Но на этом всё, лишь слизь тянется – комками, нитями. Грису ничего не остаётся, кроме как лежать парализованной куклой и задыхаться вместе с трупом, пока гнилая жижа паразитом заползает внутрь. Темнота настигает его долго. *** Когда он снова открывает глаза, на потолке ничего нет, однако выдохнуть Грис не успевает, чувствует, как по щекам слепо блуждают холодные скользкие пальцы – он узнаёт их, всегда будет узнавать.