Давай вспомним

Отточенно шагая в строе, Сион думает, что ему это все ужасно надоело. Уставы, приказы, команды - идеально ровные шахматные фигуры, ладно сидящая - но абсолютно бесполезная - безликая солдатская форма, манящий блеск оружия, насмешливые взгляды и болтовня за спиной, мерзкие приставания, похоть, презрение, драки, кровь, крики, пощечины, вытрезвляющая боль, выговоры, "Есть, сэр", нескончаемые стопки документов, ингалятор. Надоело пялиться каждую ночь в потолок, а засыпать лишь под это странное подобие утра, окруженный по-прежнему чужими, девственно-белыми стенами. Надоело баюкать незаживающие раны. Надоело вспоминать родное лицо и невероятно теплые руки. Надоело цепляться за прошлое, за это по-детски наивное: "мы встретимся, я обещаю"; надоело именоваться смиренным, но писать письма. Без адреса. Надоело крутить в замерзших пальцах последний подарок, глупо полагая, что сможет идти вперед, без смысла и без цели. Надоело умирать изнутри - кормя пустоту, глубоко пустившую корни. Надоело. - Деукалион. Он считает каждый шаг и оступается. Он не знает, как быть дальше. Это определенно не начало новой жизни. - Блять, Кадзука. Сиона хватает за рукав смутно знакомый солдат и грубо тянет обратно в ряд. Несмотря на всю бестактность, Сион даже не сопротивляется. Покорно отбивает ритм каблуками сапогов. *** Все происходит слишком быстро. Парень не успевает понять, что ряд сместился, и его одного сдвинули в самый конец. Не успевает понять, зачем обернулся и застыл, словно вкопанный. Не успевает понять, как его крепко ухватили под локоть и с рывком втолкнули в первое попавшееся пустое помещение, притаранивая к стене, чтобы рефлекторно не вывернул нападавшему руки. Все и без того приглушенные звуки полностью перекрывает бешеный стук крови в ушах, знакомый до боли в сердце запах что-то в нем с треском ломает. Лицо обжигает судорожное дыхание солдата напротив. - Сион. Ему страшно открывать глаза. Это не может быть правдой. - Сион. Сион, посмотри на меня, прошу, - юноша с невероятно теплыми руками неуверенно касается его щек. И Кадзука смотрит. И задыхается. Он же ничуть не изменился: все та же добрая улыбка и восхитительные, внимательные глаза...Он будто сошел с фотографий, будто никогда и не было пропасти длиною в тринадцать долгих лет. Так не бывает. - Рин, - сил не хватает, чтобы произнести это громко, в подтверждение самому себе, в подтверждение расстерянному командиру. Вдох-выдох. Имя соскальзывает с губ беззвучной мольбой и тонет в сдавленных всхлипах. Это не может быть правдой. Это жестоко. Так не бывает. Он резко подается вперед и, на свое удивление, утыкается носом в безумно теплое плечо. Вдох-выдох. Кладет ладонь на чужую грудь, замирает, когда ощущает под ней сбивчивое сердцебиение. И перестает дышать, как только сильные руки смыкаются на спине. Так не бывает. Не в этом мире, не с ними. - Боже, Рин, - Кадзука тихо плачет, цепляясь другой рукой за жесткую ткань командирской формы. - Скажи что-нибудь. - Привет?...- грустно улыбается Миямо. - Да, привет, - отвечает юноша, понимая, что плачет и смеется одновременно. Их обоих нещадно трясет.