Давай вспомним

Возможно, этот день мог бы быть неплохим. Погода благоволила. Возможно, ему нужно просто наслаждаться внезапным перерывом, которым он обязан капитану патруля, своему хорошему другу. Возможно, нужно отвернуться и отпустить поток мыслей в мирское русло: заменить броню, почистить меч. Но он не может. Расцветающий по мере приближения к Стеклянному городу Юн Кан приковывает, окунает в странные думы, и не замечает на себе чужой сверлящий анализирующий взгляд. Юн Гао видит... То, как зажигаются искрами-звездами эти голубые глаза. То, как в нежности оживает изгиб губ. То, как чудовищно легко разглаживаются серьёзность и жёсткость воина, уступая место чему-то простому и юному. То, как пропадает болезненное напряжение из линии плеч. То, как трепетно скользят пальцы по нефритовой продолговатой коробочке. И не хочет знать. Но знает. Совсем недавно пазл сложился, – а ведь надо было всего лишь всмотреться, – картина ужасающа и мерзка. О Небеса. В груди копошится неприятное, колючее. Юн Гао думает – все это неправильно, уродливо, отвратительно. Вокруг столько прекрасных, умных, талантливых и верных людей, а Юн Кан выбрал преступление – мужчина, одна кровь, чёртов Патриарх. Юн Гао думает – что ты натворил, Юн Сянцзян? Как посмел? Неужели оно того стоит? Юн Гао задыхается от злости и бессилия. *** Они прибывают к вечеру. Юн Кан торопливо, но не без изящности взбирается по мраморным ступеням резиденции клана, стуча ножнами и нефритовыми жетонами, ведёт через пустые залы и переходы, выводит в сад из стекла и света и останавливается перед массивными дверьми, украшенными росписью серебряных ветров. Над головой висит, подобно карающему мечу, табличка – Храм Предков. А Юн Гао думает, что это почти выше его сил. Храм Предков клана Юн большой и просторный, но не страдающий вычурностью и излишеством, в отличие от других. Это не помпезная выставка, а приют памяти, где тонко перекликаются стихия и человеческий дух. Не место для греха. Когда они входят в залу, он сразу замечает того, к кому так летел едва ли не через все княжество глупый, ослепленный светлым чувством Юн Сянцзян. Его сложно не заметить на самом деле, Патриарх Юн – высокий статный мужчина, облаченный в вечную зиму. По правилам оба воина приветственно наклоняются, держа полусогнутые руки перед собой и ладонь на ладонь, хотя Юн Сянцзян – краем глаза замечает Юн Гао – сгибается чуть сильнее, но и позволяет себе не до конца опускать голову, смотрит на главу, чьё одиночество они прервали. – Патриарх Юн. – Юн Кан говорит ровно, как полагается, однако Юн Гао теперь различает в этом приветствии и восторг, и восхищение, и...вольность. Почти кокетство. – Юн Кан, Юн Гао. Рад вас видеть. – Юн Ливэй подходит к ним поближе и склоняется в ответном жесте. – Добрались без происшествий? Пока Юн Кан полукокетничает-полудокладывает о поездке, Юн Гао осмеливается пойти дальше против своего омерзения и высматривает детали уже в поведении князя, что больше похоже на поиск трещин в цельном куске льда или швов на одежде небожителя. В какой-то момент Юн Гао начинает сомневаться во взаимности этой любви, паутиной его накрывает обида за друга, и он уж было порывается уйти, чтоб не чувствовать жалости к капитану. А потом сквозь прорези окон храма пробиваются всполохи заката: они скользят по стенам, табличкам с именами великих предков, подушкам, ещё не зажженным фонарям... и покрывают поцелуями искусную резьбу шпильки в волосах цвета снега, подсвечивают её хрустальные вставки. И он вспоминает, черт возьми, вспоминает эту шпильку в руках Юн Сянцзяна в один из особо холодных вечеров в Хиге и шутку, что с такой красивой и дорогой побрякушкой можно идти свататься к любой девице Лейбата. О Небеса. Всё сложнее, чем он думал. *** Когда Юн Кан улыбается, во взгляде Юн Ливэя сквозит нежность.