Давай вспомним

Этот небольшой непримечательный коридорчик в самой укромной части Лабиринтовой обители завернут в кокон из гладких белых стен и мрамора, что щедро облит холодным, неживым светом ламп. Выбиваются из строгости лишь средних размеров портреты по всей стене, друг за другом запертые в дорогие посеребренные узорчатые рамы. От них веет большой забытой в веках историей, ураганом, в эпицентре которого выжил только один. Небольшой коридорчик – импровизированный музей памяти и пристанище проклятой души, такая её маленькая прихоть, от которой больше злости, чем удовлетворения, но она чувствует... чувствует, что ей нужно. Этому нет оправдания, логичного объяснения. Нет выгоды, выигрыша. Это просто есть. Она приходит послушать, как внутри зашевелятся отголоски минувших лет, как в ней зачем-то проснется тоска, глухо заскребется под ребрами застарелая боль. Пустующее место в центре галереи ждет свой последний кусочек паззла, который все ещё где-то там, в мастерской, упрятаный под толщей грубых тканей, в запахах красок и пыли он горит невидимым пламенем, протяжно и раненно зовёт. А она не идёт, не может. То, что это воспоминание порождает, очень похоже на искажение, сумасшествие, искрами падающее на голову, – Мэй подходит близко, берет ласково кисти, вспоминает, воскрешает в памяти... и обжигается, и падает под лёд. Внутри – крошево из чего-то маленького, человеческого. Осколок любви внутри неё молчит. Именно так, как молчат мёртвые. *** За разглядыванием дыры в ряду лиц Сатур и застает хрупкую фигурку Мэй. Ему почти неловко. – Что ж, Лабиринтовая обитель и впрямь заслуживает это имя. Он не будет упоминать, что потратил непозволительно много времени, разбираясь с безумными и точно не человеческой рукой созданными устройством и планировкой. Также он не будет упоминать, что строил маршрут до совершенно другого помещения. Хотя чему удивляться, если все норы ведут к кролику. Девушка в центре коридора не выглядит польщенной, скорее маленькой и уставшей. Она изящно чуть отклоняет голову в его сторону, тихо звеня тонкими серьгами, медленно моргает. Видимо, ждёт, когда он продолжит, пояснит причину своего пребывания здесь. – Мэй-Мэй, я ждал в зале для гостей, но, видимо, ты забыла обо мне, – он наигранно драматично кладёт руку на сердце, которого у него нет, и преодолевает расстояние между ними, встаёт рядышком, манерно отбрасывая рыжие колечки волос за спину, упирается острым взглядом в заметную брешь коллекции. – Это тебя так озадачило? Хотя ему и не отвечают, в глубине его глаз сквозит понимание, и, может быть, даже намёк на сочувствие. В конце концов, он давно в этом драмкружке. И он хочет сказать, что вместо картины здесь бы отлично смотрелась замороженная голова с волосами цвета тёмной соломы, но это то редкое, о чем не следует говорить даже ему. В мыслях Сатур разбирает одного человека на атомы. *** Первым, как всегда, подаёт голос информатор, но как-то неуверенно и вроде полушутя: – А если повесить здесь зеркало? По восковому, почти кукольному лицу Мэй как будто тянутся трещины, и в их просветах он вроде может увидеть что-то. Что-то голодное, страшное и безутешное. В такие моменты Сатур вспоминает, что они всего лишь злые духи – поломаные, одержимые, чью чашу никогда не наполнить. – Почему нет? – затянутые в белую ткань пиджака плечи лениво поднимаются и опускаются. Маленькие украшения на одежде блестят редкими звездами. На том и заканчивают. Когда Мэй уводит его прочь из этой гробницы, Сатур думает о том, что в её родных краях белый – цвет траура. ***