Давай вспомним

По воле случая она сталкивается с рыжим бедствием уже на поле недавно отгремевшей битвы, где земля стала чёрная, как крылья кружащих над ними птиц, и где на редких листьях и травинках осела кровавая роса. Сатур застыл в объятии голой воющей долины молчаливой фигурой. Ничто не выдавало в нем привычного веселья, как будто он действительно поражён Падением. – Нет ничего постоянного, – уныло говорит Мэй, – боги тоже умирают. Гурата сжимает губы в тонкую линию, но кивает, то ли ей, то ли своим мыслям, и его взгляд, застрявший в финале истории, понемногу проясняется. Он поднимает его к тихому безоблачному небу, что-то высматривает среди нагромождения созвездий, а затем косится на неё. И словно уже догадывается, зачем судьба их столкнула в столь неправильном месте. –Что тебя гложет, Бин Хуа? – улыбка демона кажется грустной. Мэй пытается: – Хочу покончить со всем. И замолкает. Понятия не имеет, как объяснить чувство, когда душа обрастает вязью уродливых ноющих трещин, как облечь в слова пустоту дней, прожитых под стягом злой неприкаянности. Мэй раздражённо пинает носком сапога влажную землю и даже находит в этом что-то привлекательное – временами человеческие глупости бывают ей приятны. Сатур глядит на неё с лёгким упреком, как будто перед ним неразумное дитя. Однако он, видимо, терпелив – вновь кивает, огненные завитки, такая невообразимая редкость для континента, игриво танцуют в такт его движениям – и не ждет слов больше, чем она может предложить. – Но это сложно. Никому не должна достаться мощь моей души и... ядра, – её руки в материнском движении ложатся на живот, где, кажется, целую вечность назад, свернувшись тёплым комочком, дремало живое золото. Сейчас там – холод, стылая темница для океана. – Мэй, твоей души не станет. Взобраться так высоко и спрыгнуть, чтобы разбиться? - Сатур тоже пытается. Но, наверно, уже поздно. – Похоже так и есть. Маленький глупый конец. Мэй хмыкает, поднимая руки вверх, тонкие пальцы, сотканные из тяжёлой энергии смерти, мягко касаются звёздного полотна, и ей думается, будто по нему разбегается рябь из метеоров. Ей почти страшно. Её ждёт не Диюй, а само Небытие, обещавшее разорвать душу на частицы меньшие, чем прах, но вместе с тем и даровать вечную тишину без мук и боли, без этих...трещин-трещин-трещин. - Мне... очень жаль, Мэй. Что? Она внезапно нежно смеётся в ответ, и чёрной земле и сырому воздуху могильника приятен этот предсмертный перелив серебряных колокольчиков. Долина смеётся тоже - раскатистым рычанием грома, треском погребальных костров. ***