Mute beauty

      — Кажется, тебе вообще надо навсегда забронировать этот номер, — Ханбин ухмыльнулся, увидев Энн, спускающуюся по лестнице. — Твой мужчина передал мне специально для тебя пачку денег. Возьмёшь?       Энн порылась в карманах и достала купюры, которые обнаружила рядом с собой по пробуждению. Видимо, Бобби оставил больше, чем в тот раз, и девушка задрожала. Он действительно вёл себя с ней, как самый настоящий покровитель, помогал ей, строил догадки, почему она пришла к такой жизни, вытирал её слёзы. Этот Бобби, господин Ким в регистрационном журнале, был какой-то… не такой, слишком отличался от всех мужчин, с которыми девушка имела дело, и лишние деньги, что умещались в руке Ханбина, это подтверждали.       — Господи, да ты у нас богатенькая, — Ким по-доброму улыбнулся и отдал ей купюры. — Может, съездишь в город, купишь себе тёплую одежду? В мороз ты не сможешь щеголять в сетке, обморозишь себе всё.       Ханбин заметил, как Энн побледнела и закачала головой на его предложение съездить в город. Девушка боялась больших огней, боялась, что там её точно найдут, отправят куда-то ещё и она больше никогда не увидит ни администратора мотеля, который относился к ней нормально, ни Бобби, к которому хотелось прибежать, ища защиты. Жаль, что она возносила его до уровня бога — увидев нутрянку, его чувства и эмоции, его намерения по отношению ко многим девушкам, она бы в страхе убежала, подтверждая собственную теорию, что все мужики одинаковые, всех тянет на что-то доступное.       — Ты что, в Сеуле никогда не была и не знаешь его? — задал вопрос Ким, и Энн вздохнула, ведь пришлось достать телефон и открыть заметки.       «Я не хочу туда ехать, — написала она и показала предложение. Ханбин прочитал и кивнул, наверно, хотел подбодрить её, чтобы девушка рассказала всю свою историю. — Меня могут найти, а я не хочу, чтобы меня нашли».       — Твой сутенёр? — поморщился Ким. Он ненавидел этих людей, потому что у них всегда были немытые руки и глаза, что могли за секунду определить, какую прибыль принесёт та или иная девушка. Бин встречался с ними часто — они шарились по всем мотелям, вынюхивали, где прятались их ночные бабочки, и всегда находили девушек, трясли с них деньги и жестоко избивали, если таковых у них не было.       Энн помотала головой — у неё не было сутенёра в общепринятом плане, были просто люди, которые заставили расплачиваться за грешки отца телом. Кредиторы в своё время подключили нужных людей, те выкинули изнасилованную девушку на улицу, сказав, что теперь она обязана выживать сама, а они найдут её, когда Энн им понадобится. Пока не находили, и проститутка более-менее держалась спокойно, но всё равно порой оглядывалась через плечо, мечтая, чтобы этот грёбаный кошмар, длящийся незнамо сколько лет, прекратился.       — Тогда кто? — Энн предпочла просто выйти на холод и таким способом закончить разговор, который не приносил ей ничего приятного, лишь омерзительные воспоминания, что заполняли голову.       У Энн было имя, но его забрали вместе с прошлым, оторвали от отца и заставили работать на трассе без возможности получения нормального образования. Она училась в школе, когда её за волосы выволокли из квартиры, носила новенькую школьную форму, на которую скопила деньги сама, при помощи подработок, и её звали… в принципе, имя её не важно — она буквально сменила личность, когда стала Энн, и больше ничего не вернёт её. Не сказать, что она была отличницей, но школьный материал быстро усваивался в голове, но те люди лишили её мечты поступить в университет и стать врачом. Как иронично — она мечтала помогать людям, но в конечном счёте сама в ней нуждалась.       В первый раз, когда её изнасиловали, было больно: девушка умоляла остановиться, плакала, и с каждой её слезинкой, с каждым стоном с неё срывали одежду, буквально рвали на мелкие клочки, стирали её прошлое и шептали в ухо, что теперь она — грязная потаскуха, она шлюха. Ей настолько искорёжили сознание, сломали волю и психику, что она перестала говорить вообще, покорно приняла то, что пышные волосы, её гордость, обрезали по плечи, дали одежду и сказали, что теперь её зовут Энн.       Сколько раз она пыталась просто убежать, скрыться, но у тех людей везде были связи, уши и глаза, потому её вечно хватали, говорили, что она больше не сбежит, а сейчас ей просто повезло — уже как год ушла с одной трассы на другую, смогла сменить номер телефона и завела самую настоящую дружбу. На такую роскошь могли рассчитывать не все проститутки, в основном ненавидящие мужчин, потому что они просто пользуются их телами и могут не доплатить, а вышвырнуть на обочину и резко газануть. Ханбин был именно другом, который мог прийти на помощь в трудные времена, укрыть, спрятать, сделать так, чтобы её не нашёл никто, и Энн в этом плане очень сильно его любила.       — Энн! — Ким оказался сзади, ведь юница до сих пор не покинула парковку — оцепенела от холода и собственных мыслей, что роились в голове. Он накинул ей на плечи тёплую куртку из числа тех, что девушка спрятала «на всякий случай» у него в каморке, и Энн зябко в неё закуталась. — Ну куда же ты. Если тебя никто не преследует, да и тебе самой некуда идти, зачем ты уходишь? Ты можешь здесь начать новую жизнь, отвязаться от своего сутенёра, а мы все вместе тебе поможем, если ты хочешь.       Энн действительно могла воспользоваться протянутой рукой помощи, но, наученная горьким опытом, она продолжала держать ладонь в кулаке и просто надеяться на то, что когда-нибудь её собьёт грузовик. Она грязная, недостойная общества Ханбина, зачем он вообще носится с ней, как с маленькой, нянькает буквально на руках? Не понимает, что, прикасаясь к ней, потопает в её тьме и марает себя? Ему надо срочно отойти, хорошенько вымыться и не подходить к ней на расстояние выстрела.       Телефон вновь показался в руках, девушка написала краткую заметку «я хочу побыть одна», и Бин не стал лишать её этого мига — просто развернулся и ушёл, напоследок сказав подумать. Она ведь умная девочка, примет правильное решение и не будет жалеть, что когда-то переписала свою жизнь с чистого листа.       Энн покрутила в руках мобильник и снова закинула его в карман, укутываясь в тёплую тёмную куртку, пропахшую одеколоном Ханбина из-за непосредственной близости к администратору, и прикрыла глаза. Он ей был как старший брат, которого хотелось обнимать и благодарить за существование. Энн бросилась бы сейчас в тёплый холл захолустного, никому не нужного мотеля, но ей надо было просто посмотреть наверх, на звёзды, и прийти в себя. Внутри шевелилось беспокойство — на одном месте она провела два полных дня, может, уже стоит пройти чуть дальше по трассе, написать Ханбину краткое «прости» и похоронить надежды на встречу с Бобби?       Она слишком часто мечтала о нём, непозволительно часто, из-за чего хотелось плакать и разрывать на себе одежду. Проститутке нельзя никем увлекаться, ничего хорошего из этого точно не выйдет. Нет любимого человека — нет ниточек давления, за которые можно дёрнуть, чтобы колени вывернулись, а плечи вылетели из суставов. У Энн как-то вылетело плечо из сустава — это случилось буквально пару лет назад, когда её похитил какой-то дальнобойщик, решивший, что истязания проститутки — это самое лучшее, что есть в жизни. Да, ей никто не помог, когда её, полуобнажённую, выкинули на проезжую часть, но именно тот момент стал поворотным и свёл в знакомстве две одинокие души: Ханбина и Энн.       На телефон пришло сообщение, и девушка, идущая по направлению к дороге, вздрогнула. Она знала, что её номер был всего у нескольких человек, и надеялась всем сердцем, что это был Бобби. Внутри потеплело, когда это действительно оказался он, а само сообщение было простым и многообещающим: «Приходи к тому же мотелю, в котором мы были вчерашней ночью». Девушка чувствовала, что Бобби уже на подъезде, можно просто выглядывать его из мимо проезжающих машин, а потом неподдельно радоваться его приезду.       Фары Энн заметила издали и буквально выбежала на обочину, но постаралась скрыть радость, что, к сожалению, не очень-то ей и удалось. Дживон остановился рядом, вновь открыл дверь, и проститутка уже без лишних телодвижений и эмоций присела рядом, не пристёгиваясь. Это пагубная привычка — пару раз такое было, что она попадала в не очень хорошую ситуацию, и девушку спасало лишь то, что она была не пристёгнутой — просто открывала дверь и выскакивала из машины на полном ходу, затем хромая в сторону леса или поля, дабы схорониться и пролежать там часа два, пока человек не уедет.       — Я рад тебя видеть, — Энн кивнула на это приветствие, щёки разгорелись от тепла, а мужчина, сидящий рядом, заставил сердце быстро биться. — Надо же, новая куртка?       Энн улыбнулась и кивнула, подтверждая догадки Бобби, который стал гордиться собственной догадливостью. Да, конечно, она не поедет в большой город, дабы там закупиться одеждой, потому что снова придётся напрягать Ханбина, прятаться в тени и смотреть в оба, чтобы никто не смотрел на девушку дольше, чем секунда. Такие, как она, сразу бросаются в глаза, Энн это знала, их выдаёт потухший взгляд, плетущиеся ноги и чешущиеся руки. Многие сидели на героине и носили одежду с длинным рукавом, дабы скрыть следы инъекций. Девушке в этом плане повезло, она не дошла ещё до той стадии отчаяния, что хотелось буквально забыться в параллельной вселенной. И пусть трахают во все возможные щели, пользуются, как салфеткой для подтирания рта, ей всё равно, она — пример идеальной шлюхи, которая ни на что не жалуется и не сидит на тяжёлых наркотиках, разрушающих организм.       — Надо же, какая неожиданность, — конечно, Ханбин не удивился, остановил Бобби, который потянулся регистрироваться и оплачивать ночь, и тот вопросительно посмотрел на него. — Господин Ким, ваша спутница внесла мне небольшой залог, буквально арендовав комнату на несколько дней, так что просто идите наверх.       Дживон почувствовал молчаливую благодарность к администратору, кивнул и повёл слегка улыбнувшуюся Энн наверх, к номеру. Они снова оказались там же, снова были вдвоём, и девушке почему-то нестерпимо захотелось прижаться к мужчине, обнять его, повиснуть на шее и наконец-то обрести давно потерянный голос. Он единственный вселял в неё тепло и чувство защищённости, и Энн хотела, чтобы они вечно так проводили вечера, обнимаясь и ни о чём не говоря.       — Я немного припозднился, наверно, — произнёс Бобби, но девушка на это лишь покачала головой. Нет, никак не поздно, наоборот, очень даже вовремя. — Но… чёрт побери, Энн. Я никогда такого не испытывал, потому что ты единственная во всём мире вызываешь у меня доверие.       Мужчина разлёгся на кровати, и девушка повторила за ним действия, слегка прикрывая глаза и намереваясь просто слушать. Её слишком хорошо научили держать язык за зубами — теперь вообще рта не открывает, чтобы заговорить хоть с кем-то. Привыкла уже молчать и слушать тишину рядом с собой, осталось сделать так, чтобы мысли не сносили на своём пути все барьеры мозга и оставили её в покое.       — У меня есть два друга, — Ким хотел сейчас напиться, очень сильно, потому что не понимал, какого чёрта рассказывает всё Энн, которая, возможно, просто хочет отдохнуть и поспать. — Надеюсь, ты понимаешь, почему я не называю их имён — наши семьи настолько богаты, что мы буквально можем купить Сеул и сделать его своим. И я не знаю, сама ты с кем-то дружишь или нет, но я… уверен, что эти шуты — действительно те люди, которым суждено быть рядом со мной на протяжении жизни. Я хотел задать вопрос, — кровать слегка скрипнула, когда Бобби повернулся к Энн и уставился на неё, не опуская взгляда ниже ключиц. — У тебя у самой кто-то есть, кто может вытащить тебя из этого дерьма?       Девушка вспомнила Ханбина, что сейчас скучал за стойкой администратора, его предложение и даже отсутствие презрения и ненависти по отношению к ней. Наверно, поэтому на вопрос Кима она кивнула, тоже поворачиваясь к нему, и в тот момент из декольте выпала пара подвесок, что была запрятана, как нежелательные воспоминания.       — Что это? — Бобби сделал попытку коснуться обручального кольца, что висело на серебряной цепочке, и небольшого медальона. — Ты… замужем? — Энн почти истерически закачала головой, но потом, обхватив своё добро рукой, одними губами произнесла: «Мама». — Значит, это обручальное кольцо твоей матери? — девушка кивнула и зажевала губу — ей было очень больно вспоминать семью. — А где она сейчас, раз её обручальное кольцо у тебя?       Энн указала наверх, показывая, что она на небесах, в лучшей жизни, и мужчина понимающе потупил взгляд. Он просто лёг, наблюдая за тем, как девушка вновь прятала ценные вещи подальше, а потом грустно улыбнулся, прижимая её к себе.       — Я не знаю, что ты чувствуешь, потому что у меня самого никто не умирал, сколько бы проклятий на головы родителей ни обрушивалось, но ты можешь мне доверять, — Энн повернулась к нему и просто уткнулась в мужское плечо.       Она чувствовала себя виноватой, что занимала место в его жизни, его личное время, которое он мог потратить на сон, на свою любовь или хобби, её разрывало на части от того, что им надо прекратить общение, иначе она остатки себя самой растеряет, но так не хотелось отпускать мужчину, который не бил её по щекам, не насиловал, не заставлял делать что-то против её воли.       Бобби действительно другой, он не погряз в адском дерьме, обладал спокойным характером, что позволял ему разбираться в людях и их ранах, из него вышел бы хороший доктор. Жаль только, что Энн не могла полноценно с ним побеседовать, ведь как только он попадался на глаза, горло сжималось и хотелось плакать.       Это ненормально, но как же приятно, когда он касался её волос, говорил с ней, но не лез, не толкал на кровать, а делал так, чтобы она по-настоящему доверилась и излечилась от собственных невыносимо больных ран. Энн знала его только пару дней, но хотелось продлевать это общение постоянно, чтобы Бобби знал — он ей больше не чужой, он может быть с ней столько, сколько душе угодно, может даже вовсе перестать сыпать деньгами и помогать, ведь она стала больше нуждаться в нём самом, чем в купюрах.       Пусть просто будет рядом, пусть просто обнимает, пусть просто болтает о всякой чепухе, дабы забить её разум, погрязший в мыслях о саморазрушении и смерти. Энн заслужила эти несколько дней отдыха, потому что осознавала, что дальше жить будет намного труднее.       За секундами блаженства всегда следуют долгие годы страданий.