Покидая своих детей

— Похоже на коловратку! Не думал, что они есть так глубоко на Севере! — воскликнул Азирафаэль. Командор Фитцджеймс, находившийся, подобно коловратке, глубоко на Севере, а кроме того, глубоко в своих мыслях, вздрогнул и чуть не испачкал чернилами свой дневник. — В самом деле? — спросил командор, с ухмылкой, — Дайте-ка глянуть. Фитцджеймс поднялся из-за письменного стола и подошёл к импровизированному исследовательскому месту Азирафаэля, в другое время имевшему статус обеденного стола. Азирафаэль отодвинулся от микроскопа, предоставляя командору место для удовлетворения его исследовательского любопытства. Фитцджеймс заглянул в микроскоп и увидел что-то смутно похожее на микроскопический слоновий хобот с ресничками, если ни что похуже. Поскольку командор никогда в жизни не видел коловратку, он удивленно хмыкнул, и принял решение никогда больше на них не смотреть. — Разве не удивительно Господь задумал природу? Вам понравилось? — Азирафаэль аккуратно пододвинул микроскоп обратно к себе и взглянул на командора. Глядя в такие небесно голубые восторженные глаза, командора так и тянуло сказать «да», но Фитцджеймс отчего-то выбрал стратегию полной откровенности с судовым помощником доктора и пока не разочаровался в ней. — Удивительно, — согласился Фитцджеймс, — но она ужасна, доктор, — заявил он с улыбкой, возвращаясь к своему дневнику. Азирафаэль состроил разочарованное лицо и ещё раз взглянул на существо. Право, удивительно. Фитцджеймс тем временем вновь склонился над своими записями и поскрипывал пером. Его темные волосы периодически выпадали из-за уха, и офицер, не поднимая головы, ловко их поправлял. Азирафаэль также сделал запись в своём журнале. Впрочем, поддавшись исследовательскому порыву, он снова вернул взгляд к Фитцджеймсу. Тот был даже интереснее коловратки, и по многим параметрам красивее. Азирафаэль слышал даже, как многие назвали командора «самым красивым офицером военно-морского флота Её Величества», хотя это, пожалуй, было спорное утверждение. И всё же удивительно… Удивительно было хотя бы то, что командор вопреки традициям и приличиям, разрешил Азирафаэлю рассматривать свои объекты научных изысканий у себя в каюте. Сэр Джон это не одобрял, но разрешал, размышляя так: «чем бы офицер не тешился, лишь бы не пил и не кутил». Ещё более удивительно было то, что Фитцджеймс всегда оставался в каюте на время натуралистических штудий Азирафаэля, и либо активно участвовал в осмотре очередного улова, либо строчил что-то в своём дневнике. Они иногда разговаривали, но даже в тишине Азирафаэль чувствовал себя спокойно, почти как дома. Азирафаэль поймал себя на мысли, что бездумно улыбается. — Ваш подопытный сейчас уползёт, доктор, — не поднимая головы, но очевидно чувствуя на взгляд, сообщил Фитцджеймс и ухмыльнулся. Азирафаэль страшно смутился, боясь, что его поведение будет воспринято, как нарушение субординации и гостеприимства. — Я не доктор, командор, — заявил Азирафаэль, мастерски переводя тему, — Я просил Вас так не назвать меня, я каждый раз чувствую себя самозванцем. Командор нахмурил брови, и его чёрные глаза со всей серьезностью уставились на Азирафаэля, поблескивая в мерцании масляной лампы. — Вы кто угодно, но не самозванец, — наконец сказал он, — Я слышу, что говорят о вас люди. — И что же? — Азирафаэль напрягся всем телом, от былого спокойствия не осталось и следа. Даже огонь лампы затрясся будто от напряжения. - Они говорят, что вы прекрасно их лечите, будь то боль в ногах или душевная боль, — командор вновь улыбнулся, и в этот раз его улыбка не казалась блестящей или заискивающей, но была легкой и мягкой, — Излечить от душевной боли может только истинный доктор. Отрезать ногу и дать опия может и плотник. Азирафаэль с трудом улыбнулся в ответ и потупил взор. С наступлением тепла (то есть погоды выше -10 градусов), случаи обморожения и переломов стали редки, и у Азирафаэля появилось время хоть как-то облегчить долю моряков, истосковавшихся по дому. Он старался вселить в них надежду, веру и уверенность в собственных силах, и эти грубые на первый взгляд люди всегда уходили со слезами на глазах, стоило проявить к ним хоть чуть-чуть сострадания. Кроули говорил, что ангел даёт им ложные надежды, но тот все же продолжал свои приемы в лазарете, чем страшно раздражал доктора Стэнли жаждущего уединения и покоя. — Если кого и можно назвать самозванцем, так это меня, — тихо, но четко сказал командор, коротко поднял глаза на Азирафаэля и вернулся к дневнику. Азирафаэль похлопал глазами. К чему это? Ни у кого не оставалось сомнений, что командор Фитцджеймс на своём месте. Люди в массе своей любили его, он всегда ловко и четко управлял командой, играючи решал конфликты, радовал сэра Джона как сын, которого у того никогда не было, и заставлял офицеров смотреть на себя восхищенными взглядами. Кроме капитана Крозье, конечно, но тот имел весьма лимитированный список симпатий. — Простите, командор, но это глупость. Я не понимаю, с чего вы это взяли… — Я ненавижу холод, доктор. В отличие от британцев, я люблю жару, — зачем-то сообщил Фитцджеймс, и рука его более резко, чем обычно убрала пряди с лица. Перо остановилось, — Я ведь с юга, — улыбнулся он. — Из Плимута? — сказал Азирафаэль, мгновенно поняв, что сморозил глупость. — Нет, — все так же улыбнулся Фитцджеймс и замолк, погрузившись с головой в записи. Азирафаэлю показалось, что от командора откололся какой-то кусок облицовки, как от красивой и изящной скульптуры по неаккуратности откалывают искусную деталь по камню. Трещина зияла тонкой, но яркой линией по всему телу Фитцджеймса. — Говорят, на канадских островах можно найти копытных леммингов — они интереснее коловраток, — сообщил Азирафаэль, но командор ничего не ответил. Через две недели они застряли во льдах неподалёку от острова Кинг-Уильям. Поначалу сэр Джон отказывался признать поражение природе, посылая десятками людей взрывать настилы пакового льда, через которые Эребус не мог прорваться даже на паровом двигателе. Люди рубили ледоколами путь, закладывали динамит, пилили плиты льда, но корабли продолжали продвигаться всё медленнее. Температура падала, а вместе с этим в лазарет Азирафаэлю начали поступать матросы и младшие офицеры с обмороженными пальцами, щеками и ушами, которые не спасали даже уэльские парики и шерстяные носки. Азирафаэль изо всех сил старался им помочь, прибегая к разного рода ангельским уловкам, и буквально оживляя почерневшие конечности некоторых из бедолаг. И всё же доктор Стэнли безапелляционно с такой же скоростью отпиливал обмороженные пальцы. — Не переживайте, мистер Азирафаэль. Во флоте это почитается почти как медали, — говорил он, перекрикивая стоны матроса Билли Марка, — Чем меньше пальцев, тем лучше выслужился. Вот и всё, не переживай, парень. Размышления доктора Стэнли не успокоили ни Азирафаэля, ни Билли, который закрыл лицо руками и громко заплакал с ремнём в зубах. Азирафаэль положил руку на лоб парню, пытаясь облегчить тому страдания. Тем временем сэр Джон уверенной походкой ходил по льду вокруг корабля среди своих людей, подбадривая их редкими похвалами, однако в его тёмных библейских глазах проглядывались печаль и едва уловимые крупицы страха и злости. По виду капитана было ясно, что он недоумевал, как природа посмела пойти наперекор плану рыцарю Её Величества и Господу Богу. Ведь они с сэром Джоном были за одно, только если не… нет, любые вероломные и богохульные мысли сэр Джон отрекал. Капитан Крозье предпочитал не появляться в поле зрения сэра Джона, но когда все же оказывался рядом, лицо его пылало раздражением. Какая бы фраза ни вырывалось у него изо рта, все они звучали как одна: «я же говорил — я же говорил — я же говорил». Как в последних конвульсиях 21 сентября они бросили все силы на то, чтобы протолкнуть Эребус ещё на 10 метров, пока один из матросов с Террора не упал без сил на груду битого льда и расшиб себе висок. После этого сэр Джон объявил о вынужденной зимовке на ближайшие 6 месяцев, а командор Фитцджеймс отправил офицеров «раздевать» рангоут Эребуса, чтобы защитить такелаж и паруса от наслоения многих килограммов льда. Азирафаэль знал, что нужно что-то делать.