Покидая своих детей

       Ноябрь, 1946       Итак, Кроули осознал, что при таком раскладе ему придется сидеть в плавучем гробу еще одну зиму, а затем, если они поплывут, то и еще работать за сомнительное жалованье, на которое в Арктике можно было разве что выменять у какого-то инуита кусок тюленьего сала. Что, скажите пожалуйста, делать Кроули с тюленьим салом? Оба корабля с каждым днем всё глубже вмерзали в толщу льда словно нахальная, но неудачливая муха, увязшая лапками в варенье и уже не в силах ими пошевелить. Лёд нарастал вокруг, хрустел обшивкой корабля и озорно посверкивал на угасающем ежедневно солнце. Многочасовые усердные работы людей по очищению поверхностей корабля от ледяной корки играючи устранялись одним ночным порывом ветра, с хохотом приносящего килограммы снега и льда вопреки желанию командования флота Её Величества. Некоторые моряки даже стали предполагать, что холод и снег и вовсе не принимают желания командования военно-морского флота во внимание, что вполне тянуло на десять плетей. Холод щипал людям носы и щеки, будто заигрывая перед тем как проявить себя в полную мощь и начать отнимать конечности. Кроули всерьез задумался отчего в Преисподней предпочли огонь холоду, который казался ему куда мучительнее. Кроули принял решение, что оставаться на севере еще год он не намерен. Надо было действовать. — Разверзни воды, — сказал Кроули, без стука внезапным образом материализовавшийся в каюте Азирафаэля в середине ночи. Последний писал что-то в записной книге и чуть не взвизгнул от неожиданности. — Что? — переспросил он и глаза его обеспокоено забегали по представшему перед ним темному образу Кроули, едва освещаемого масляной лампой. Кроули терпеливо вздохнул, сдержанно снял с переносицы очки и повторил: — Воды, говорю, разверзни, дорогуша. — Какие воды?! — огрызнулся ангел в непривычной для него манере. Сразу видно — связался с плохой компанией. — Разверзни льды, — Кроули развёл руками перед собой, — Вот так. Раз — и можно плыть. Как Моисей, только можно без публичного освещения этого события. Вы же это уже проделывали. Азирафаэль захлопнул книгу и начал ходить от койки к стене и обратно, периодически поглядывая на Кроули, будто надеясь, что тот исчезнет так же, как появился. Кроули не исчезал. — Это было не моих рук дело, — сообщил он, наконец, — Стихийные бедствия — это по части Всевышнего, сам знаешь. Азирафаэль остановился и посмотрел на Кроули с видом печальным, но не раскаявшимся, что Кроули нашёл возмутительным. В конце-концов, чья это была вина, что Кроули был тут? Выглядел Азирафаэль слегка измученным, но абсолютно здоровым и румяным, что на фоне остальных людей было всё равно вопиющей наглостью. — Раздвинуть льдины — это не стихийное бедствие, — пробормотал Кроули. — Почему бы тебе самому это не сделать в таком случае? Азирафаэль скрестил руки на груди и сдвинул брови. — Потому что я не умею это делать, — прошипел Кроули и в горле неприятно защекотало горечью собственной беспомощности, будто у демон не мог управиться с шнурками на ботинках, — И потому что для того, чтобы такое провернуть, мне нужно связываться со своими. А последнее, что я хочу — это чтобы в Преисподней знали, что я морожу зад во льдах, потому что… Лицо Азирафаэль вдруг разгладилось и взгляд ласково пролетел по лицу Кроули. Потому что — что? — И вообще, это же твоя была идея — ты и иди к своим, — Кроули махнул рукой, будто прогоняя любой намек на личные причины его здесь появления. — Я не буду это делать, — обрезал Азирафаэль, тоже махнув рукой, и по лицу ангела Кроули понял, что помогать им никто не станет, даже если вдруг Азирафаэль будет молиться усерднее сэра Джона Франклина по воскресеньям. — Мы можем убраться отсюда прямо сейчас, — сообщил Кроули, будто это было новой информацией. — И оставить их тут страдать? — Азирафаэль резко вскинул руку, указывая за стену каюты, где находились «они». В повисшей паузе раздался гулкий храп, разверзнувший тихое сопение каюты, как похоронный колокол. Вслед за этим кто-то кашлянул и тихо выматерился. — В мире сейчас страдают миллионы людей, но ты почему-то выбрал именно эти двести человек, что прилипают кожей к металлическим поверхностям и за столом себя вести не умеют. Как насчёт того, чтобы спасать от страданий детей где-нибудь в Африке? — Кроули щёлкнул пальцами, будто показывая, как легко они могли бы переместиться в пространстве и облегчать долю несчастных в местах более тёплых. — Я их не оставлю, — повторил Азирафаэль. Кроули отметил невероятное равнодушие Азирафаэля к несчастным африканским детям. Кроули еще раз взглянул на дверь каюты, прикидывая, чем запали в душу ангелу моряки и офицеры Эребуса. Уж не на форму ли повелся ангел? В Раю вообще склонны к почитанию военной эстетики и формализму. В голове вдруг всё быстро встало на свои места. — Их? Это кого? Фитцджеймса? — Кроули почти выплюнул эту фамилию, как если бы ему на язык попал опарыш, — Этот засранец наслаждается собой и своей властью даже когда спит, а не страдает. Или Франклина? — Сэр Джон — глубоко верующий и высоко моральный человек, — резко одёрнул Кроули Азирафаэль, опасаясь как бы их не услышали, — Для команды сэр Джон почти как отец! — Не он ли своих сыновей обрек на страдания своей дуростью? — скорчил печальную гримасу Кроули, чувствуя впервые за долгое время приятное клокочущее возбуждение от того, что он явно оказался прав. — Он верит в эту экспедицию и в эту команду, — уже не так уверенно сказал Азирафаэль. Он отвел глаза и отвернулся, что обычно свидетельствовало о том, что разговор окончен. — Не забудь сказать об этом следующему пареньку, которому будешь отпиливать пальцы, — шикнул Кроули и беззвучно вышел из каюты. Оставшись незаметным, Кроули успешно выбрался из каюты и в кромешной тьме направился в сторону своего корабля. Во льдах была прорублена тропа между суднами, которую изо всех сил поддерживали в порядке по очереди обе команды. У Кроули не было никакой нужды идти по темному ледяному лабиринту в смертельном холоде. Некоторые люди более равнодушного склада характера могли бы даже подумать, что второй лоцман излишне драматичен и склонен к театральным жестам, однако Кроули бы им быстро объяснил, что они допускают критическую ошибку в суждениях о нем и прописал бы им хорошего леща. Дойдя до середины пути, Кроули остановился. В небе сияли созвездия — те самые, которые он знал до единой звездочки, недоступной человеческому взгляду. Самые яркие звезды подмигнули ему в ответ. Большая Медведица, она же Катафалк и Плакальщицы. Почему-то второе название созвездия не прижилось. Наверное, людям приятнее видеть каждую ночь медведицу, чем катафалк, хотя, спроси кто Кроули, созвездие это было не похоже ни на медведя, ни на похоронную процессию. В лицо ему дунул ветер, просочившись сквозь слои одежды и кожу до самых костей. Где-то вдалеке раздался громкий утробный скрежет, возвещающий о неминуемой смерти. Это мог быть лед, а мог быть и полярный медведь — оба одинаково смертельные. И хоть Кроули не была страшна никакая смерть, он почувствовал досадное и туманное чувство страха. Он удивленно хмыкнул сам себе и побрел дальше. Пройдя несколько миль по холоду, Кроули окончательно утвердился в мысли, что в очередной раз стал жертвой коварства ангела и всей его поганой райской шайки. Прям так и запишите — пал жертвой иллюзорной доброты, теплоты и праведности, которая исходила от Азирафаэля как дурманящий запах свежеиспеченной сдобы. А стоило Кроули протянуть ручки, как он тут же получал по пальцам и низводился до статуса паскудной собаки, которая пускает слюни на хозяйскую еду. Кроули беззвучно пробрался на жилую палубу, где заканчивалась власть холода и начиналось царство матросского храпа и запахов разного происхождения. Он снял шапку и стряхнул с себя снег, заодно пытаясь избавиться от пагубных размышлений, которые всегда приводили его к дурным мыслям. Казалось бы, чего плохого в дурных мыслях, коль уж ты стал демоном? И Кроули бы согласился, если бы в ход шел разврат или ярость, однако по какой-то усмешке Господа (он Кроули никогда не любил), им овладевали не веселые грехи, а тоска и зависть. Готовый опустится в пучину несбыточных щемящих мечтаний, Кроули чуть не врезался в чью-то основательную фигуру. — Капитан, — Кроули козырнул и собрался идти дальше, как ни в чем не бывало, однако капитан Фрэнсис Крозье будто расширился до габаритов прохода, ведущего к каютам младшего офицерского состава, и отодвигаться не собирался. Извечно недовольное лицо его выражало фирменное недовольство и едва заметное удивление. — Мистер Кроули, — цыкнул Крозье, обнажив щербатые зубы. Руки, сложенные до этого за спиной, он сложил теперь на груди, из чего Кроули сделал вывод, что от него ждут каких-то объяснений. — Я услышал нетипичный скрежет за бортом и решил проверить, не произошло ли какого-то движения льда, которое может нанести непоправимый вред обшивке корабля, — непринужденно сообщил Кроули с блестящей уверенностью. Лицо Крозье осталось неизменным. — Вы в курсе, мистер Кроули, что выход на палубу ночью в одиночестве запрещен в целях безопасности? Кроули, конечно, был не в курсе. — Конечно в курсе, капитан, — с чувством и надеждой, что Крозье от него отцепится, сказал Кроули, — Однако, при всем уважении, капитан, если вовремя не засечь пробоину, то о безопасности на корабле речи уже не будет. Кроме того, учитывая сложившиеся обстоятельства, я не хотел бы рисковать еще и обшивкой корабля, если нам улыбнется удача и мы все же поплывем. Крозье удивленно похлопал глазами, которые оказались даже в полумраке ярко голубыми. Поразмыслив пару секунд над тем, наказать ли второго лоцмана за такую дерзость или похвалить, капитан ухмыльнулся: — Советую Вам, мистер Кроули, не формулировать мысли таким образом в присутствии командования. Кроули улыбнулся, пригладив назад рыжие волосы. — Я вижу, что Вами двигали те же мысли, капитан, — Кроули окинул взглядом теплое уличное одеяние капитана, небрежно накинутое поверх формы. Крозье перестал улыбаться и лицо его вновь приняло недовольный вид человека, озабоченного выживанием. — И как обшивка? — спросил капитан и в голосе вдруг послышалась едва заметная нежность. — В порядке, сэр, — улыбнулся Кроули, и Крозье удовлетворенно кивнул. Внутри капитана затеплилась приятная мысль о том, что не он один искренне заботится о состоянии корабля. Заостренное, наглое и хитрое лицо второго лоцмана вдруг обрело для капитана приятные черты, и он решил чуть внимательнее приглядеться к Кроули на предмет включения его в список возможных толковых союзников на ближайшие пару лет во льдах. Крозье знал отличный способ отличить человека достойного и умного от человека убого и дрянного, не достойного его внимания. Он спросил: — А что же вы предпочитаете выпить, мистер Кроули? — Пожалуй, что виски, — честно ответил Кроули, а капитан Крозье удовлетворённо улыбнулся. Так Кроули завел неожиданную дружбу с самым отчаявшимся ирландцем во всей Арктике, полюбил виски и выучил картографию.