Покидая своих детей

1 декабря 1846 г.       Солнце скрылось за горизонтом и решило больше не появляться в поле зрения печальных бледных моряков, что некоторые восприняли на свой счет и опечалились ещё больше прежнего. Началась настоящая зима. Из-за сильнейших морозов вахты сократились, а люди на кораблях, несмотря на упорные попытки начальства чем-то их занять, преимущественно были предоставлены сами себе и получили время для духовного обогащения и всестороннего развития. — Трахаться охота, — вздохнул кто-то за спиной у Кроули, — А так всё ничего. Кроули, сидевший за столом в общей столовой и листавший Еврипида, медленно повернулся к соседям. Он уже почти месяц не появлялся на Эребусе, ловко избегая на пару с капитаном Крозье якобы обязательные воскресные службы, а соответственно и Азирафаэля. Последний окопался на дружественном корабле в компании Фитджеймса и его сучек и даже не думал оттуда вылезать навстречу Кроули, что весьма сильно ударило по всем чувствам демона. В связи со сложившейся ситуацией, Кроули заинтересовался, как испытание плотью проходят простые смертные. — Так ты когда в моряки шёл, о чем думал? — равнодушно отозвался грот-мачтовый Томас Фарр, штопая свои потрепанные штаны. — Так я ж думал, что год или два, может где у порта кого-то подцеплю, а тут… — вздохнул и сплюул в сторону человек, озабоченный отсуствием секусальной жизни. Им оказался мужчина средних лет с плохими зубами, рулевой Джон Уиллсон. Он испустил грустный вздох и в поисках поддержки взглянул на Кроули, который всё так же смотрел на моряков через очки. — Ну, всегда есть выход. Или вход, — задорно сообщил кочегар по имени Люк и хихикнул как девица, — Вон, Хикки твою проблему решил припеваючи. То Гибсона, то Мэнсона… — сказал он уже тише и стыдливо, как будто был как-то замешан в аморальные секусальные утехи помощника канопатчика. — Фу, — сморщил нос Джон Уиллсон. — Может и «фу», а случается даже с лучшими из нас, — отстраненно сообщил грот-мачтовый с шитьем. — Хикки не лучший из нас, — еще больше сморщился Уиллсон. Все трое закивали и замолкли. Кроули, впервые за день почувствовавший заигравший внутри него интерес, наконец захлопнул книгу и целиком повернулся к мужчинам. — И как же быть? — поинтересовался он с ухмылкой, но и неподдельным интересом, — Сидеть еще полгода, а потом еще плыть год… — А то и больше… — шепотом сказал кочегар, знавший, что за подрыв командного духа можно было получить не одну дополнительную вахту, а то и плеть. Томас Фарр оторвал взгляд от своих дырявых штанов и внимательно посмотрел на Кроули, как бы прикидывая, стоит ли делиться своими тайнами со странноватым типом. Чуть подумав, он сообщил: — Ну если же получится уединиться на нижней палубе или в оружейной, то можно и самому справиться. Правда сейчас там холодно. — Да и не особо это помогает, — добавил Джон Уиллсон, которого эта проблема явно волновала больше других на каком-то глубинном уровне. — Да, — вздохнул кочегар и шмыгнул носом, — У нас даже капеллана нет, чтобы исповедаться в грешных мыслях. Иногда расскажешь всё в подробностях, батюшка грехи отпустит и уже и получше будто… Кроули облегченно вздохнул — ему только капеллана в Арктике не хватало. Он уже собирался повернуться обратно и продолжить чтение, однако кочегар вдруг продолжил. — Хорошо, что есть нас на Эребусе доктор Бонсьер. Тот, который светлый и пухлый, — кочегар показал рукой куда-то на уровень своей подмышки, намекая на невысокий рост фальшивого доктора, — Когда совсем невмоготу с чем-то, если совсем грех одолевает, то к нему ребята даже с нашего корабля ходят — он всем помогает. Кроули молча уставился на вечно чумазого кочегара. — Говорят, придешь к нему со своей проблемой, поделишься — и всё как рукой снимет, — пояснил тот. — Как рукой? — повторил Кроули. — Ага, — подтвердил кочегар, — Выходишь потом — и хорошо, как Иисус босичком по душе прошелся… Кроули глубоко вздохнул, не в состоянии решить, что хуже: Иисус, прошедший босичком по душе или Азирафаэль, который оказывает психологические консультации по сублимации сексуальной неудовлетворенности зимними арктическими ночами. Кроули нацепил на голову шапку и, игнорируя удевленные взгляды мужчин, с остервенением кинулся по нижней палубе к лестнице, чтобы выбраться наверх. — Мистер Кроули? — окликнул его знакомый голос с едва уловимым ирландским акцентом, — Далеко ли? Кроули скрежетнул зубами — при всем его расположении к Крозье, тот умудрялся обозревать действия всей своей команды на корабле, как всевидящее око. Вполне возможно, что именно это и делало его хорошим капитаном, но Кроули сейчас не нужен был хороший капитан — ему нужно было на воздух. — Проверить обшивку, капитан, — бросил он, одной ногой уже наступив на лестницу, ведущую на верхнюю палубу. Отмазка эта была стара как вяленое мясо у них в кладовой, а проверять обшивку два раза в сутки не было никакой нужды, о чем Крозье, конечно, знал. — Будьте аккуратны, — скупо, но беззлобно сказал капитан, будто махнув рукой. — Конечно, сэр, — ответил Кроули, ухмыльнувшись, — Могу ли я зайти к вам вечером для доклада? Доклад этот пах обычно ячменем и спиртом и удивительным для доклада образом разливался по двум стаканам почти каждый вечер. — Сегодня я должен отправиться на собрание офицеров на Эребус, — Кроули был готов поклясться, что на долю секунды Крозье закатил глаза, — Посмотрим. Кроули кивнул и в два шага преодолел лестницу наверх. Сегодня испытание плотью придётся пройти ещё и без алкоголя, немилосердный Господь Бог явно его за что-то наказывал. Ах да… Кроули выпрыгнул в недружелюбный чёрный мороз, готовый к испытанию чем угодно. Капитан Крозье проследил взглядом за чёрной фигурой второго лоцмана, самовольно выпорхнувшего проверять обшивку в темноту арктического дня. Будь его воля, он сделал бы то же самое. *** Фрэнсис Крозье был католиком. Однако это был его не единственный недостаток. Еще он был крайне негалантен, с трудом цитировал Байрона, не умел вести светские беседы, а самое главное — имел по многим вопросам своё собственное мнение. В общем, человек он был, что называется, не сахар. Причиной тому были, возможно, череда разочарований, многолетняя борьба за право на жизнь и систематическое отвержение близости от тех людей, которые были ему симпатичны. Словом, то, что новомодные мозгоправы назвали «негативным опытом», а Фрэнсис Крозье называл своей жизнью. Ну, а кроме того, он был ирландцем, а значит изрядно мозолил своим существованием глаза английским сэрам, некоторые из которых сидели с ним за одним столом излишне декорированной столовой корабля Эребус. — Мистер Уолл решил нас побаловать тушеным говяжьим языком, — сообщил сэр Джон присутствующим в шикарной каюте старшим офицерам Эребуса и Террора. Мужчины одобрительно замычали, а Фрэнсис бросил короткий взгляд на своего главного помощника, лейтенанта Эдварда Литтла, всем своим видом показывая, что ему, Фрэнсису, уж не до баловства, тем более говяжьими языками мистера Уолла. Молодой лейтенант из солидарности со своим капитаном нахмурил черные брови, однако лицо его выдало неподдельную радость от того, ему удастся съесть что-то, кроме жаркого цвета асфальта, которое с поразительным упорством продолжал готовить корабельный кок Террора, мистер Дингл, лишь изредка снабжая своих корабельных товарищей беконом. Речь сэра Джона тем временем шла о дальнейшей судьбе экспедиции, и единственное, с чем Крозье был готов согласиться — это то, что они в полной жопе, потому как уже сейчас, в начале декабря, температура упала до — 45, а значит зима будет тяжелая, да и весны может и не быть вовсе. — Что же до наших планов, — размеренно вещал сэр Джон, аккуратно прожевав еду, — Мы ожидаем, что к апрелю температура поднимется до нуля, а к июню появятся первые разломы. Мы отправим три отряда на поиск признаков таяния льда в мае, после чего сможем продолжить путь. Фитцджеймс серьезно закивал, а Ле Висконт, как всегда рядышком, одобрительно постучал по столу кулаком, будто от его стука лёд должен был таять быстрее. Фрэнсису отчего-то очень захотелось подавиться языком, говяжьим или хоть собственным, лишь бы не слушать своего начальника. Если бы кто-нибудь спросил Фрэнсиса, как он себя ощущает, то он вряд ли бы мог описать доходчиво своё состояние — он не был силен на метафоры. А вот если б был, то сравнил бы себя с человеком, свалившимся с очень высокой колокольни. Да причем не просто какой-то колокольни, а той, на которую он карабкался долго и упорно, несмотря на боль в ногах, отсутствие представления, что там, наверху и какой-либо моральной поддержки из вне. И вот, сидя в шикарной каюте сэра Джона, где напоминанием о том, что они на корабле, а не в лондонских апартаментах, было только присутствие в каюте очка для испражнения, он, Фрэнсис Мойра Крозье, чувствовал, что летит с самой высокой колокольни в мире прямиком рожей в твердую землю. Летит он уже так долго, что инстинкт самосохранения чуть притупился и стало казаться, что главной проблемой является дискомфорт от очень быстрого полета и сопротивления воздуха, треплющего волосы в разные стороны. Спроси кто сейчас у Фрэнсиса, что происходит, он скорее всего сказал бы что-то вроде «все как обычно» или «здоровье в порядке, жаловаться не приходится». — Если позволите, — вдруг начал Фитцджеймс, а у Фрэнсиса по привычке заходили желваки под кожей. Крозье не ненавидел Фитцджеймса, просто сам факт его присутствия рядом раздражал его. По всему облику Фитцджеймса было видно, что у них с Крозье нет ничего общего. По самодовольной роже командора было ясно, что с самого рождения у него все легко получалось, о чем он без скромности рассказывал, а при возможности демонстрировал под овации публики. Он и дальше бы доил эту священную корову, если бы не связался с другим идиотом, Франклином. Теперь уж Фитцеймсу не поможет ни оптимизм, ни очарование. Если и вылезет из Арктики, то без половины зубов или уж точно без улыбки. Крозье даже с удивлением отметил, что Фитцджеймса немного жаль, он ведь достаточно молод, Он вроде бы был даже младше лейтенанта Литтла, а тот, несмотря на звание, мог вести себя как мальчишка. Тем временем Фитцджеймс внезапно для Фрэнсиса завёл разговор не о себе и даже не об Англии, а о продовольствии на корабле. — Есть основания полагать, что некоторые консервы были неверно запаяны и поэтому начали портиться, — было видно, что говорить о плохом командору нелегко и непривычно, будто что-то застряло в зубах. — В любой партии продуктов есть брак, Джеймс, — сэр Джон по-отечески снисходительно улыбнулся Фитцджеймсу, будто тот только что слез с игрушечного коня и начал раздавать стратегические советы по театру военных действий. Фитцджеймс на секунду замолчал, как бы раздумывая, не приткнуться ли ему (это не ускользнуло от Крозье, как бы Фитцджеймс не шифровался), но со сдержанной улыбкой всё же продолжил. — Я взял на себя смелость попросить помощи доктора Бонсьера, который обнаружил это досадное недоразумение, и предварительный анализ показал, что через год-максимум полтора все оставшиеся консервы могут быть окончательно испорчены. — Послушайте, Джеймс, мистер Бонсьер может быть прекрасным фельдшером, — слова сэра Джона прозвучали так брезгливо, что Фрэнсис вскинул брови — не ясно, чем досадил капитану Эребуса судовой врач помимо того, что выглядел как Ботичеллевский пидор. Сэр Джон продолжал: — … но он уж точно не является пищевым промышленником или даже коком. Кроме того, господа, — тут сэр Джон обратился уже ко всем присутствующим, которые с напряжением наблюдали за неубедительной попыткой Фитцджеймса что-то донести до своего любимого начальства, — Через год мы уже будем плыть по Тихому океану, где нет недостатка в рыбе и туземском промысле. Фитцджеймс все с тем же непроницаемым лицом улыбнулся и чуть погодя переглянулся с Ле Висконтом, который едва заметно пожал плечами. Сэр Джон продолжил излагать планы на следующий год, мысленно пребывая уже в Китае. Фрэнсис почувствовал невидимое дуновение ветра в лицо, отчего волосы на затылке встали дыбом. — А вы что же думаете, Фрэнсис? — внезапно спросил сэр Джон. — Уверен, всё наладится, — ответил Фрэнсис, , — Жаловаться пока не приходится. Запах сырой земли ударил ему в нос, готовясь принять его в свои объятья. ***       Вырвавшись из душных объятий корабля, Кроули с побрел до ближайшего холма, явившего собой две столкнувшиеся льдины, засыпанные толстым слоем снега. Он брел в темноте, смутно различая очертания окружавшего его пейзажа, надеясь, что именно ближайший холм избавит его от точащего изнутри чувства одиночества. Холм, однако, его подвел и не подарил ему ничего, кроме причудливо изуродованного рисунка льда на поверхности. Кроули решил попытать счастья у следующего холма. Казалось, это плохая идея уходить далеко от кораблей, когда его оставило солнце, луна и даже звезды не высовывались из-за невидимых в темноте облаков. Но Кроули беспокоило, только то, что его оставил Азирафаэль, а значит единственным решением было бежать подальше от этих проклятых кораблей. В конце концов, что ему грозит? Людей тут нет, его собратья из Преисподней, должно быть, и не знают о существовании такого ужасного места, иначе бы разбили здесь лагерь. Холод? Он ему не страшен. Белые медведи — возможная проблема, но пока он не встретил ни одного. Кара Божья? Всегда с ним. Словом, ему нечего было бояться, потому что он ровным счетом никого не волновал. Кроули застыл посреди звенящего холода и темноты, чтобы впитать эту мысль. Пустота из темноты легонько легла ему на лицо, проникла через ноздри, чтобы уютно устроится где-то на уровне желудка. Где-то недалеко раздался глухой срежет и чьи-то шаги. Пустота внутри содрогнулась — вдруг надо бежать? Кроули снял очки, наконец, в состоянии разглядеть темноту вокруг. Тут кто-то был. — Чего надо? — спросил Кроули, но голос его застыл в тишине и будто покрылся коркой льда. — Ничего, — ответило нечто поблизости, вдруг лизнув липким холодом щеки Кроули. Это была настоящая фамильярность, однако у Кроули перехватило дыхание. Нечто было совсем не видно, однако оно было тут. — Зачем привел человека? — уточнило оно вежливо, но строго. — Какого человека? — Кроули крутанул головой в поисках собеседника, но услышал лишь сиплый скрежет льда. Собеседник не ответил. Кроули стало холодно, холоднее, чем раньше, — Ты с нашими? — простучал он зубами. Челюсти начало сводить от холода. — О, — хохотнуло нечто, — Я не с вашими. У меня никого нет, и я никому не служу. «Такого не бывает», — хотел сказать Кроули, но его мышцы и кости сковало до боли морозом. «Бывает», — ответила шепотом пустота. Кроули попытался выдохнуть, но его легкие будто наполнились колотым льдом. Господи, что за тварь ты создал для моих мучений? Но даже для него это было слишком. Молитвы не помогали, нужно было бежать. — Беги, — вновь заговорило нечто, на этот раз будто изнутри его тела, — И забери своего человека. Кроули выдернул ноги изо льда и бросился в сторону кораблей.