Dios de la muerte

Вороны вышли встречать холодный рассвет, они сидят на крышах башен и смотрят вдаль. Молчат. Дают время отоспаться перед новым днем. Они сидят на голых ветках деревьев, которые все ещё тянуться к солнцу. Вот-вот взойдет. Большие темные тучи нависли над землей, поток ветра их медленно уносит вдаль. И их они провожают безмолвным взглядом. С каждым днем становится все холоднее. Дни благоденствия и теплого лета постепенно покидают людей на несколько лет. Сколько никто не знает. Придет время суровой и долгой зимы. Холода покроют землю, она уснет на два десятка, а может три, лет. Зима придет ко всем, постучится во все двери. Но никто не поспешит их ей открыть, никто не встретит её с раскинутыми в стороны руками, а она заползет через щели. Чьи сердца тверже камня — заледенеют навечно, а может, найдется тот, кто их растопит. Ворон слетает с ветки. Летя навстречу ветру, он поднимается к постепенно светлеющему небу, где звезды и темные облака уступают ясному небу, где луна даёт место солнцу. И глядит оттуда, с вышины, зорким глазом как живность просыпается ото сна. Минует большие поля, оставляет позади Черный замок. Он долетает до Туманных гор, а за ними Пустая земля, некогда населенная людьми, теперь от них одни останки. Минует Восток, где все ещё цветет и зеленеет. Там Дом Доранов, их дворец виден издалека. Он возвышается над городом, где повсюду уже снуют торговцы, слышит громкие разговоры и улетает оттуда. Садится на одну из башен Южного дворца. Утро настало.

***

Тэхен просыпается ещё на рассвете. Впервые за столько дней он высыпается, голова не болела, будто по ней стучали кувалдой, глаза не слипались. В целом, он чувствовал себя хорошо, но вставать не хотелось совсем. Он подтянул теплый и длинный плед до шеи, удобнее укутываясь в нем. За окном медленно взбиралось на небо солнце. Его огненные лучи легли на каменный пол у постели, постепенно поднимаясь выше и уже касаясь его. Тэхен любил смотреть на рассвет, когда-то он даже специально просыпался раньше, выходил во двор и шел к дереву на холме. Оттуда вид был завораживающий. Теперь это осталось только в воспоминаниях, от которых веет теплом и домом. Ночью, как только он ушел с богорощи, он чуть ли не бегом добрался до своей палаты, и только оказавшись внутри смог, наконец, выдохнуть. Сердце словно пустилось в пляс, так бешено оно колотилось. Тогда он утомленный сразу вырубился, стоило головы коснуться постели. А сейчас Тэхен прокручивает в голове их короткий разговор, становится стыдно за свои слова, отчего щеки окрашивает румянец, а от его раскатистого и бархатистого смеха, который до сих пор в ушах играл, кожа покрывалась мурашками и внутри живота что-то приятно щекотало. Там он хорошо разглядел альфу при свете луны. У него черные вороные волосы, чернее он не видел ни у кого, на вид жесткие и такие же глаза цвета ночи, словно два мориона, смотрящие на него и он готов поклясться, что в них сами бесы скрываются, густые темные брови, большой крупный нос и губы, чуть припухлые. Он был намного выше него, широкий и крепкий. Рядом с такими и вправду не по себе. У него сердце ходуном бьется то ли от страха, то ли от смущения. Этот альфа заставляет его биться из одного края в другой. Такие мысли стоит гнать от греха подальше. Пока полностью власть не обрели. Ещё он много думает. Пока есть время. Обо всем происходящем, он понял, что это нельзя откладывать все время и просто забыть. На них ещё никто здесь не показывал пальцем, как на прокаженных. Их тепло одели и сытно накормили, но как бы он благодарен не был, сомнения на их счет все ещё остаются. Наверно, они и правду не желают им зла. А с чего бы собственно? Скоро наступят холода и им некуда больше идти, кроме как остаться здесь, пока их не выгонят. Аина говорила, что они были рады принять вольных людей у себя, ведь Север добро не забывает. Ей он верит, ведь в ней он увидел тот самый свет, которого лишился, когда она с теплой улыбкой потрепала его волосы, как родного сына. Спустя некоторое время ему надоедает долго лежать на одном месте, и он выбирается из кокона, которым себя замотал. На нем утепленные штанины из кожи и телесного цвета рубаха из грубой ткани, рядом с кроватью стояли его сапоги, которые им выдала Аина. Он поскорее оделся и вышел в темный коридор. Не став стучаться, Тэхен отворил тяжелую дверь комнаты Мино, войдя, тихо закрыл, стараясь не разбудить спящего. Мино свернулся калачиком и тихо сопел. Тэхен обошел его кровать и сел перед ним на корточки, уложив подбородок на сложенные на кровать руки. Во сне младший выглядел таким безмятежным и умиротворенным, кажись, не только Тэхен сегодня выспался. Он смотрел на него и не мог наглядеться. Это как папа смотрит на своего ребенка. Он чувствует безграничную любовь к нему, как к младшему брату. Он — причина того, почему Тэхен ещё живет. За дверью послышались неторопливые шаги, они медленно приближались к ним, и остановилась у их двери, отворилась. Это была Аина. На ней все та же одежда, она ничуть не удивилась, увидев его, поприветствовала и оповестила, чтобы те потом спускались на завтрак, в кухню, подробно объяснив, как до неё дойти. Тэхен согласно кивнул и тихо поблагодарил её, но та лишь отмахнулась по-доброму улыбаясь. И ушла также, быстро, как и пришла. Тем временем Мино ворочается во сне, его ресницы еле заметно шевелятся, и вскоре омега разлепляет сонные глаза. Сначала он непонимающе уставился на него, а потом полез обниматься. Тэхен поднялся с колен, из-за чего у него затекли ноги, он чуть пошатнулся и сел на постель рядом с ним, обнимая. — Доброе утро, — тихо сказал Тэ, ероша его и так спутанные волосы. Мино в ответ что-то невнятно промычал, сильнее прижимаясь к нему, сцепляя руки за его шеей. Тэхен ласково улыбнулся на это и все-таки отстранился, заглядывая в его глаза. Он выглядел до жути милым с припухлыми щеками и надутыми губами, еле держа глаза открытыми. — Долго же ты спал, — заметил Тэ. — Я и сейчас хочу, — лениво улыбнулся омега и начал одеваться. Его одежда почти ничем не отличалась от той, что была на Тэхена, разве что размером чуть поменьше. Ему понадобилось больше времени на неё, и Тэ услужливо принялся помогать ему. Закончив, они вышли и оказались в коридоре. Тэ пытался вспомнить, что говорила ему Аина, и старался не заплутать. Не замок, а лабиринт. Спустя некоторое время они почувствовали запах свежих, только выпеченных лепешек, горячего мяса и чая из душистых трав. В кухне кипела жизнь, стоял пар и запахи различных блюд. Женщина встретила их на пороге и отвела их в маленькую комнатку, которая служила им столовой. Там посередине стоял деревянный стол, накрытый мясом и душистым хлебом. Хену и ещё двое омег уже были там, они смотрели на них не читающим взглядом, Тэ не понимал, что он означает. Они выглядели отстраненно, когда он попытался с ними поговорить, но те лишь коротко отвечали и снова не обращали на него внимания, словно его здесь и нет. Тогда он оставил все попытки. Через некоторое время он услышал вой. Громкий, пробирающий до мурашек. Тэ вздрогнул от неожиданности, как и все присутствующие, кроме Аины. — Вот же прохвост, с самого утра говорю кормить их, сам не заметит, как загрызут, — проворчала она, смотря из маленького окошка, как мальчик бежит с мясом в руках к волкам. Тэ от последних слов и вовсе побледнел, есть перестал. — А они могут? Загрызть… — Они тебе не дворовые псины, если разозлить, то и могут, — простодушно ответила она, — а вот что — голодом их морить точно не надо, — все смотрела в окно. — Тогда почему вы их держите, раз они так опасны? — удивлялся он. — Лорд Гук нашел их в Черном лесу ещё детенышами, они не обычные волки — это лютоволки, они покрупнее тех, их род почти истребили, возможно, они последние. Да и слушаются они только своего хозяина и нашего Бина, который кормит их. Но все же, как любой разумный человек, он их боялся. Любая животина подстать своему хозяину. Как некстати, пришел в голову Чонгук и Тэхен вздрогнул, отгоняя прочь всякие мысли. После сытной еды Аина предложила им прогуляться по двору, но ни Тэхен, ни Мино не хотели туда выходить. Еще бы встретиться нос к носу со зверем, поди, и вправду загрызет, по их душу никто и плакать не станет. Они вежливо отказались и ушли к себе, как и остальные. Они молча шли к своим палатам, Тэхен все думал, как бы заговорить, чтобы те ответили. — У вас все хорошо? — спросил он, Тэхен и вправду сильно беспокоился за них, они с тех самых дней, когда был в Вестмаре, ни разу не заговорили и это настораживало. Тэхен знал не очень хорошо, с ними он никогда не общался и лишь изредка пересекался раньше. — Конечно, с чего бы нам не быть хорошо? — Хену остановился и улыбнулся. — После всего произошедшего нам всем не по себе. — Впервые за всю свою жизнь я, наконец, вздохнул спокойно, — говорит Хену, приблизившись на шаг, — Не жалею, что отец там сдох и слава богу, всю жизнь с ним я бы не вытерпел, сам бы убил, надеюсь, он там в котле варится, — хмыкает омега, — Не у всех была такая жизнь, как у тебя. — Что ты говоришь? — пораженно выдохнул Тэ. — Тебя-то отец никогда не избивал до полусмерти и уж точно не насиловал, — он горько улыбается сквозь слезы, — Тебе повезло с семьей, а нам нет. Они ушли, оставив их одних посередине темного коридора. У Хену не было матери или папы, которые заботились бы о нем, только отец, который периодически избивал сына, но никто этого не видел, все считали его чуть ли святым. Это же надо в одиночку растить ребенка омегу. Но за стенами дома иная реальность, где альфа ненавидит сына, который убил его мужа при родах. Он называл его чудовищем, но сам в отражении его глаз выглядел не иначе. Хену один раз попробовал рассказать об этом, но его тогда назвали лгуном и выгнали как дворовую шавку за такие слова. Тогда он понял, что его жизнь не хуже той, что за стеной. Каждый день он видит маленькую войну, с кровью и синяками между сыном и отцом, однако нападающий здесь один, а другой же лишь мешок для битья. Больше он никогда не говорил об этом. Ему никто бы не поверил. Он просыпался с мыслью, что вот сегодня он умрет, может завтра, когда в один день альфа не сумеет рассчитать силу. Он боялся этого, в то же время и желал все покончить. Это нескончаемые дни, все похожие на один. Пока однажды к ним не вторглись. Хену видел, как его отца зарезал один как свинью, он хрипел и держался за шею, откуда рекой хлестала багровая кровь. Тогда он почувствовал как цепи на руках и ногах спадают с него. И будучи в плену у Востока, он чувствовал себя куда свободнее, нежели дома, а когда он увидел короля Севера, обрел надежду на лучшее будущее, ведь тот забрал их к себе. Что насчет других омег: Шина и Лиена, то они сразу прониклись жалостью к Хену и всячески его подбадривали, что же до него самого, он не один — что уже хорошо. Жалость ему не сдалась, а поддержка кстати. Тэхен смотрел им вслед, думал, почему же сразу этого не заметил. Что ему было плохо, надо было всего лишь поговорить, если бы кто-нибудь заметил на нем синяки, кто-то поддержал, но вместо этого его лишь сильнее окунули в грязь. Может он его не понимал, он правду сказал, ему повезло с семьей, чего не скажешь о нем. Мино грустно смотрел на него, они единственные, кто остались и им стоит быть ближе друг к другу, но вместо этого они ссорятся. Он коснулся предплечья Тэхена, привлекая внимание к себе. — Не вини себя, — сказал он и увидел, наконец, ясность в его глазах. Старший ничего не ответил, только кивнул и на этом они вернулись к палатам. Оба молчали. Как же тишина убивает, раньше они без умолку могли говорить часами, теперь же единое безмолвие сопровождает их несколько дней. Правда, слова им не нужны вовсе. Они и так понимают. То, что случилось с ними тремя ужасно, бесчеловечно, прошло много лет с тех пор и их вряд ли чем-то убедишь, что в жизни не бывает абсолютной тьмы, как и света. Но если человек, что-то решил для себя, то его трудно переубедить в обратном, а если это сделал отчаянный и сломленный — почти невозможно. Мино остался у него. В помещении уже не так темно, но все равно мрачновато. Они просто легли на кровать, прижимаясь ближе из-за того что она одноместная, бездумно смотря в потолок. — Никогда не думал, что мы и вправду когда-нибудь окажемся за стеной, — вдруг произнес Мино, — Здесь и вправду все по-другому, — Тэхен согласно промычал, прикрывая глаза, когда младший запустил пальцы в шелковистые волосы и начал их перебирать. — Зло есть всегда, даже у нас оно поселилось, но не всегда оно абсолютное. Никто ведь даже не подозревал, что с Хену могло такое случиться, — он закусил губу, стараясь сдержать поступающие слезы. Он всегда думал, что их дом — рай, место, где царит покой и умиротворение. Как оказалось, нет. До самого вечера они не покидают палату Тэхена, к ужину их снова зовет Аина, за это время они обо всем поговорили и все обсудили. Женщина накормила их свининой и напоила отваром из душистых трав, которые они выращивают специально в теплицах. На Севере их самих не найдешь. Хену с Шином и Лиеном справившись с едой, поблагодарили её и тут же ушли. Тэхен с Мино остались, устав сидеть весь день в заточении четырех стен. Аина сразу прониклась к ним, они казались ей несмышлёными маленькими детьми, которые совершенно ничего не знали о мире, что в нем происходит. Может это и к лучшему. Она много чего рассказала им про Север и её они слушали с удовольствием: про то, как Гук вернул народу империю, про тогдашних правителей и нынешних, про лордов и про долгую наступающую зиму. От нее Тэхен узнал больше, чем ему рассказывал отец. Все, что знала, поведала. Так и пролетело время ужина за маленьким деревянным столом. Впервые он почувствовал себя как дома. В коридорах уже кто-то зажег факелы, его тень послушно шла за ним. В комнате стояла темнота, все также неизменно свет луны освещал столик у окна, на котором стояла свеча. Он зажег её, стало светлее. Медленно стянул с себя сапоги и штанины, оставаясь в одной рубахе, которая доходила ему до середины бедер, и лег в постель, укрываясь теплым пледом. Очередной день подошел к концу. Наутро он снова просыпается раньше рассвета и на этот раз решает все-таки прогуляться. Не может же он вечно скрываться здесь. Выйдя во двор, его встречает прохладный ветер.

***

Чонгук с самого утра сам не свой уже второй день, закрыв глаза, он видит его, везде чувствует его запах, будто витавший по всему замку. Его тянет к нему, сильно. Хочется видеть его перед собой, слушать его нежный и бархатистый голос. Ночью он только на секунду смог его забыть, как ему казалось. Вчера он весь день занимал себя делами, хоть бы не думать о нем. А вечером он заглянул в лупанар, своего рода дом терпимости, а если человеческим языком — бордель. Секс помог, но ненадолго. Потом снова появился его образ. Это сводило его с ума. Какой-то незнакомый мальчишка тревожит его. Трудно в это поверить. Думается ему, что это просто обычное влечение. Кого бы не привлек симпатичный омега? А себе он ни в чем отказывать не привык. Он выходит на улицу, снова чувствуя его аромат, и идет за ним. Омега снова гуляет в роще, как и в прошлый раз. У того волосы взъерошены и стремительно краснеющиеся щеки от ветра. Милый. Он медленно подходит к нему сзади, чувствует, как внутри все теплеет. Омега хлопает своими длинными и пушистыми ресницами удивленно, увидев его, губы свои медовые закусывает, глазами бегает, в него смотреть боится. Чонгук поначалу взгляд от него отвести не может, все на чудо перед собой наглядеться не может, а потом отмирает словно, когда слышит его голос. — Господин? — не знает, куда деться от неловкости, витавшей между ними, но неловко похоже только ему, ведь он видит, как тот на него смотрит, и глаза его блестят. — Отпустим формальности, можешь звать просто Чонгук, — улыбается альфа, — А вот твое имя я так и не узнал, золотце, — мысленно его красотой восхищается, вспоминает его обнаженные ноги на пиру и чуть ли не воет. В его глаза смотрит и в их омуты больше падает. Тэхен краснеет, когда он его так зовет и стыдливо опускает голову, прикусывая губу. — Тэхен, — еле слышно говорит он, но Чонгук услышал, он вообще теперь и слова из его уст не пропустит. Альфа с наслаждением смакует его имя на языке, такое же нежное на звучание, как и сам его обладатель. — Прекрасное имя для столь очаровательного создания, — все ближе подходит, с теплой улыбкой наблюдает за краснеющимися щеками. Тэхен чуть не задыхается от удивления, слыша от него такое. Люди молвят, что Гук — жестокий король Севера, чье сердце холоднее льда, а он смущать его не перестает и улыбается так хитро и игриво, что омега не знает, куда себя деть. — Вы смущаете меня, — Тэхен осмеливается посмотреть на него и тут же жалеет, он теряется перед ним и снова отводит взгляд. — Разве? — якобы удивляется он, альфа словно под чарами, собой не владеет. — Почему ты не оставил нас там? — задает главный волнующий его вопрос. А, правда, почему не оставил? Чонгук и сам в смятении, он не знает, увидел эту омегу и в голове красным загорело «мое», которому он не в силах был противиться. — А ты бы хотел остаться? Тэхен ничего не отвечает. От его хриплого голоса у него будто стадо мелких мушек по спине пробежало. Его щеки обдает жаром и глубоко вдыхает, запах альфы забивается в его легкие, он очень приятный и легкий. Пахнет домом. Вдруг он слышит как кто-то или что-то бежит к ним, быстро приближаясь, Тэхен оборачивается и видит волка черного, размером чуть ли не с лошадь. У страха глаза велики. Он неожиданно для себя боком прижимается к Гуку от испуга, а Чонгук внутри торжествует, волка благодарит, что так вовремя появился, его теплом сквозь толстые ткани все равно чувствует. Омега тихо пищит, когда волк прыжком останавливается прямо перед ним и отступает назад резко, чуть не падая, но крепкие руки тут же ухватили его за талию. — Осторожнее, — мягко придерживает, руки с талии убирать не хочет, но надо. — Он не тронет пока я рядом. Тэхен с опаской смотрит на волка, когда Чонгук одобрительно кивает, осторожно присаживается перед ним на корточки, касаясь. Его шерсть мягкая, она струится меж его пальцев, он ее почти не чувствует. От него исходит тепло, волк подставляет голову под ласковые руки омеги и Тэхен смелеет, треплет его за ухом, восхищенно глядя на него. Чонгук с улыбкой наблюдает за омегой, гордится его смелостью, а еще жалеет, что на месте волка не он. Он бы тоже хотел почувствовать его нежные прикосновения к себе. С тяжелым вздохом он отгоняет порочные мысли, переводя взгляд на небо, что уже окрашивается красным, его лучи ложатся на волосы омеги, путаясь в них. От этого он выглядит еще более красивым. Он создан из красоты. — Он любит пугать, — усмехается Чонгук, а волк чуть ли не воет от приятной ласки, повиливая хвостом. И это страшный лютоволк, точно от своего хозяина не отличается, оба без ума от одного омеги. — А много волков? — он встает рядом и поднимает на него свои глаза. — Семь, — с легкой улыбкой говорит альфа, радуясь, что он не убегает от него как в прошлый раз. Почему-то от короткого разговора с ним ему стало легче, он не чувствовал себя загруженным как обычно, наоборот в теле была необычайная легкость, как после проведения ночи с омегой. Ворон, наблюдавший за ними, слетает с голой ветви, сотрясая своим громким карканьем весь воздух, что эхом разносится по всей округе. К себе Тэхен возвращается воодушевленным и уже ждет следующей встречи, этим вечером Чонгук впервые показал себя настоящего.

***

— Сынок, — зовет его папа и, увидев его, садится рядом. Юнги сидел на своей постели, прижав к себе острые коленки, и пустым взглядом смотрел в окно, где по улице повсюду были люди, звонкий смех детей звенел в ушах. Беззаботные. Счастливые. Не отягощенные суровой жизнью. Женщина явно ругает их, когда те начинают путаться у них под ногами, судя по ее строгому лицу, а потом она неожиданно смеется и сзади нее появляется высокий мужчина. На этом омега отворачивается от окна и упирается взглядом на свои прижатые к груди колени и прикрывает глаза. Кажется, никто не теряет веру в будущее или кому-то уже все равно. Только он уже лишился. — Ты делаешь благое дело, ты спасешь нас, мальчик мой, — папа взял его лицо в ладони и начал поглаживать по впалым щекам. Он смотрел на его спокойное и умиротворенное лицо, на котором впервые появилась улыбка, яркая, та, что надежду дает и руки не отпускать убеждает, но ответную дать не смог. Ему хотелось разрыдаться, спрятаться ото всех. В первый раз папа так ласково обращался к нему и, кажется, в последний. Он видит краем глаза остановившуюся повозку у их дома, из нее выходит мужчина средних лет, на нем дорогая ткань обшитая золотыми узорами и такие же дорогие украшения на руках. За ним пришли. Он в последний раз смотрит на своих братьев, которые и внимания на него не обращают. Они поглощены новыми подарками, которые принес с собой мужчина, им и дела нет, куда их брата забирают, как и его родителям, которые слишком радостно смотрят на то, как он уходит. Он чувствует, как теряет самое важное, а может и не такое важное… За последние два года больше он домой не возвращался. Дом борделя стоял на главной улице города Вегейра. Большое двухэтажное здание, вымощенное из камня и из дорого стекла, который поблескивал на солнце, к себе внимание привлекал, над дверью тихо покачивался небольшой, но красивый фонарь из позолоченного металла и алого стекла. Его окна были из цветных стекол. В самом борделе пахло диковинными специями, вкусными маслами, пол из мозаик, где изображены два обнаженных тела женщин и омег парней, сплетенных в любовном соитии. На каменных стенах висели изображения голых и извивающихся тел, занимающихся сексом. На второй этаж вела витиеватая лестница, там то и ублажали клиентов проститутки. В большой комнате стояла огромная кровать под бордовым балдахином, на полу красный ковер с узорами любовных сцен. Он был скован и стеснителен, заведующий борделем омега лишь обреченно вздыхал, смотря на то, как тот краснеет, видя только картинки на стенах, не представляя, как тот сможет удовлетворить альфу. — Не будь таким зажатым, альфам нравятся омеги раскованные, — сказал заведующий. — Я боюсь, я никогда не делал этого, я хочу домой, — шепчет он, будто их кто-то услышит, на самом же деле, он и с места сдвинуться боится не то, что говорить. — Не бойся, это не больно, — поглаживал его по дрожащей коленке, успокаивая, — Просто стони громче, им это нравится, — подмигивает ему, — Ты сможешь заплатить за себя и уйти, когда заработаешь достаточно или тебя кто-то купит. Но Юнги здесь навечно, он не может ни за себя заплатить, ни уйти, таков договор. Его первым клиентом был альфа лет около сорока. Юнги, как только увидел его на входе, почувствовал отвращение. А потом сказали, что к нему пойдет он, начнет отрабатывать деньги. От мужчины с версту разило чем-то отвратительным, он жирными руками нетерпеливо сдирал с него тонкую полупрозрачную накидку, громко хрипел при виде его голого тела и жадно рассматривал его, пока Юнги и пальцем шевелить не хотел. Слишком мерзко. Альфа слюнявил его острые ключицы, грудь и впалый живот. Он совсем не обращал внимания, что омега никак не реагирует на его прикосновения, ему было все равно. Его только волновало юное и прекрасное тело под собой. Он начал быстро снимать с себя одежду и лег на него, притираясь и громко дыша в шею, периодически целуя ее. А Юнги дышать трудно, оттого что тот сдавил его, омега задрал голову, жадно ловя воздух, а альфа думал, тот от удовольствия и еще больше возбудился. Стал в нетерпении пихать в него пальцы, стараясь быстрее разработать девственную дырку. Юнги прикусил нижнюю губу, чтобы не разрыдаться и почувствовал кровь на кончике языка, он смотрел куда угодно, но не нависшего над ним альфу, что уже входил в него. Он приглушенно простонал от щиплющей и распирающей боли, крепко зажмурил глаза до искр перед ними. Так, казалось, продолжалось долго и бесконечно. Его хотели заполучить все альфы, а хозяин борделя только радовался такой большой прибыли и с каждым разом повышал цену. Каждый день и каждую ночь он проходил через ад на шелковых простынях, кто-то даже умудрялся признаваться в любви, говорил, что выкупит, а когда цену за него узнавали, шептали, что выкрадут. Никто так и не выкрал до сих пор, Хвина все уважали за качественный товар, против него никто не шел. Всех их Юнги тут же забывал, он научился скрывать свои эмоции, но когда оставался один кричал в подушку, размазывал слезы по лицу, а потом собирал себя заново, крупица за крупицей. Если бы он мог, Юнги бы солнце спрятал, чтобы день новый не наступал, луну бы у себя держал, ведь каждую ночь часть него потихоньку мучительно умирает. Так было, пока на пороге не появился Хосок. Он сразу понял, что с ним будет все по-другому, как только они глазами встретились, и Юнги его восхищением чуть не захлебнулся, его глаза говорили совсем другое, там не было животной похоти, как у тех, кто сюда за ним приходил, там горел алый костер, тот самый, который бы тьму изгонял, ярче солнца бы светил и в тепле своем купал. От его касаний не хотелось уходить и изворачиваться, он сам тянулся к ним, подставлялся, млел от его умелых действий, от его хитрой ухмылки. Он был нежным и диким одновременно, это сводило с ума. После первой ночи он стал приходить в каждую и только к нему, а Юнги ждал. Потом узнал, что альфа выкупил его тогда же. Никто кроме него теперь не мог к нему прикасаться. В нем он нашел свое спасение. Но надолго ли? Разве можно полюбить шлюху, которую полгорода перетрахало. Вот и он так думал. Поглубже свои никому ненужные чувства пихал и моментами с ним наслаждался. Неважно, что будет потом, главное, что сейчас ему хорошо. В этом мире никто в будущее не заглядывает, берут все и сразу сейчас. Из постели слышны громкие стоны, хрипы и шлепки голых тел. Омега оперся руками в твердую и мощную грудь мужчины, мерно двигаясь на его члене. Альфа сжал его бедра до синяков, рыча и толкаясь навстречу нетерпеливо, кусая его острые выступающие ключицы, но юноша только хитро улыбался и специально замедлился, дразня. Знает, как это на него действует, знает, что потом поплатится за это. Юнги наклонился к нему, дыша прямо в губы и вскрикнул, когда член вошел слишком глубоко. Мужчина уже целовал его грудь, вылизывал медовую кожу. Вкуснее мальчика он не встречал. Спина омеги взмокла от напряженного удовольствия, и он начал тихо скулить, тогда альфа не сдержался и резко поддался вперед, нависнув над ним, бешено вколачивая в кровавый шелк. Юнги скрестил ноги за его талией, пятками упираясь в крепкие ягодицы, тонкими руками обнял за шею и чуть ли не кричал от прошибающего его удовольствия. Альфа впился жестким поцелуем в манящие губы, жадно глотая его стоны. Юнги еле поспевал за его губами, оторвавшись на секунду, судорожно вбирал в себя воздух и тут же захлебывался им, стоило альфе с нажимом надавить на простату. Его тело задрожало, он мял в руках простынь, хватался за его плечи и в конце его крик утонул в прижавшихся к его губам. Он тяжело и глубоко задышал, сердце вырывалось из груди, мужчина, сделав пару толчков, кончил на его ягодицы и приземлился на бок, сгребая его в свои руки. Юнги лежал на крепкой мускулистой груди, старался собрать себя воедино, прийти себя. Секс с ним всегда сумасшедший, дикий, после него он чувствует себя живым. Только так они могут встречаться. По ночам в борделе, где его снимает Хосок. — Надеюсь, я утолил твой голод, — пальчиком ведет по груди, хитро из-под ресниц смотрит, обворожительно улыбается. — С тобой он у меня только растет, — ухмыляется Хосок, по тонкому изгибу талии проводит, задерживается на пышных ягодицах и с удовольствием сжимает их, слыша порывистый выдох омеги. — Что же делать? — притворно печально вздыхает, а в глазах желание и он это видит, у самого также. Этот мальчишка невероятный, у него белая, словно мрамор кожа, сладкая, словно медом обмазанная, у него хитрые лисьи глаза, в которые смотреть хочется, пухлые губы, которые созданы, чтобы их целовали только, у него волосы шелковистые солнцем поцелованные. Переступив порог борделя, он обомлел, увидев омегу столь невероятной красоты, он был словно брошенный одинокий ангел среди стервятников. Несмотря на то, что его работа ублажать клиентам, он стеснялся дико, его щеки краснели в первую ночь с ним, Юнги и сам не знает, что тогда произошло, он контроль над собой в ту ночь потерял, в руки альфы все вложил. Хосока это заводило, омегу холить и лелеять нужно, из рук не выпускать, а не втрахивать по ночам в постель в стенах борделя. Его всего хочется. Они и сами не заметили, как чувства стали брать над ними вверх. Казалось бы, такое не возможно, Юнги в это не верил, а Хосок доказал обратное. Юнги невинен перед ним и душой и телом. Он бы его с собой забрал. Заберет. — Будем исправлять, — горячо шепчет альфа и снова подминает омегу, пальцами невесомо проходясь по бокам. Юнги хихикает от щекотки, извивается, а у Хосока сердце замирает от его смеха. — Поехали со мной, — неожиданно предлагает альфа, держа ладони по обеим сторонам от его головы. Юнги замирает сначала удивленно, думает, его воображение с ним играет, — Мой корабль отплывает завтра на рассвете на Север, я не знаю, когда вернусь, — большим пальцем под его губой проводит. — Не оставлю тебя здесь. — Я… — он теряется, кажется, что сейчас Хосок просто посмеется, скажет, что не всерьез и в конец растоптает его, — Ты сейчас серьезно? Хосок вопросу удивляется. — Да, — твердо говорит, — Поехали со мной, — повторяет и сильнее к нему прижимается, — Я без тебя и дня не протяну, ангел мой, — нежно целует во вздернутый носик. Юнги смотрит на него, в сказанное поверить не может. Пытается убедить себя, что это все лишь игры разума, но Хосок говорит предельно серьезно и смотрит на него с потаенной надеждой в глазах. Такое он только одинокими ночами себе представлял, в голове прокручивал его образ, фантомами его прикосновения чувствовал и сгорал от несправедливости, потому что даже, если бы и хотел, уйти не может. Толстой железной цепью он прикован к этому борделю, что дала им жизнь. Хозяин дал его семье большие деньги, взамен им пришлось продать собственного сына. В семье у него пять младших братьев, которых прокормить трудно. Юнги понимает, как самый старший он не стал препятствовать. Ему слишком больно смотреть на голодающих родных, они и так одну лепешку на восьмерых делили. Ему только семнадцать, а в сердце непосильная ноша, которую он тащит в себе. Поначалу было страшно, противно, больно. Его воротило от потных и старых альф, что трогали его, но вскоре он научился блокировать все мысли, делал все на автомате, не обращая внимание кто перед ним. Одна лишь мысль, что его семья больше ни в чем не нуждается, приносила ему облегчение. Так было до того как появился Хосок. Рядом с ним у него просыпались неизвестные ему доселе чувства, каждый день он ждал его. Сначала это был всего лишь секс, а он уже тогда понял, что без него не может, но человек не человек, если не сделает себе больнее. Любовь способна убить чувство самосохранения и Юнги лишь тонул в ней каждый раз, захлебывался, но продолжал ждать. А теперь Хосок просит невозможного. Что станет с его семьей, если он позволит себе это? Внутри него все разрывается от противоречий, он не знает, что делать. Он беспомощно глядит на него, слезы подступающие чувствует. От счастья или оттого, что это самое счастье сейчас зависит от него самого. — Я не могу, — шепчет и голову опускает и роняет горькие слезы. Хосок пальцами стирает слезы, поднимает его за аккуратный подбородок, с болью в сердце смотрит на застеленные слезами такие любимые глаза. Он первый, кто заставил его живым себя почувствовать, с ним он забывает, кто он есть, забывает про чувство долга. С ним хочется наслаждаться жизнью. Без него он мертв. — Моя семья, я не могу бросить их, — слезы градом катятся по его румяным щекам, ресницы слиплись в треугольники, губы покраснели от того как сильно их кусали, у альфы все болезненно сжимается внутри, — А если с ними что-то случится… — Тшш… не плачь, малыш, — успокаивает, целует, от разрывающих его чувств с ума сходит, — Я заплачу за тебя всю сумму, думаешь, твоя семья сейчас беспокоится о тебе? Юнги шмыгает носом и задумывается. Он не знает, но надеется, что да, иначе все это было зря. — Это слишком много, я спрашивал у хозяина, — жалобно смотрит. Только Юнги не знал, что в руках держал сердце одного из правителей Севера. — Если тебя только это беспокоит, то я могу все это здание выкупить со всеми, — хмыкает Хосок. — Ты не хочешь уходить со мной? — смотрит в его большие глаза. — Не смей так говорить, — хмурится, маленьким кулачком ударяет по твердому плечу. Хосок ловит кулачок в свои руки и подносит к губам, оставляя мягкий поцелуй на костяшках. — Я бы уехал с тобой куда угодно… — Я не могу оставить тебя в этом притоне, — категорично заявляет он. — Если я уйду, хозяин перестанет давать часть денег моей семье, они не выживут без меня. — Что-то они о тебе ни разу не спрашивали. Думаю их и так прекрасно устраивает все, пока ты тут оплачиваешься за них, — грубо прерывает омегу, его глаза застилает ярость, вены на руках вздуваются от того как сильно он их сжал. Юнги пугается и кладет теплую ладошку на его щеку, поглаживает, Хосок сам ластится и чувствует, как злость отходит на второй план, корит себя, что малыша своего напугал. — Прости, — тихо говорит и в щеку целует, — Иди сюда, — перекатывается на бок и укладывает омегу на свою грудь, носом в его макушку утыкается, вдыхая его неповторимый аромат. — Я просто не знаю, что делать, — обреченно шепчет Юнги, сильнее к нему жмется, обнимает за талию. Он хочет, очень хочет с ним быть. — Я схожу к ним завтра, только пообещай, что будешь ждать, — поднимает голову и заглядывает в глаза альфы, встречается с теплотой в них и чувствует, что тонет. Безвозвратно. Без надежды на спасение, а оно ему не надо, ему только Хосок нужен рядом. — Хорошо, — ласково улыбается, поддевает его маленький вздернутый носик своим и целует в губы. Он и представить себе не может, как будет без него жить, как следующий день встретит не вздохнув его аромат, не поцеловав его сладкие губы, не почувствовав под руками бархат его кожи, не услышав его звонкий смех. Он не сможет. Возможно, это их последняя ночь. Юнги старается каждое его касание в памяти запечатать, чтобы одинокими ночами вспоминать и по новой умирать. Он обнимает его крепко отпустить не готов и не будет.

***

Юнги просыпается от солнечных лучей, просочившихся через щель плотных штор. Он морщится и отворачивается в другую сторону, прижимаясь к чужому боку, но чувствует только пустоту и прохладу простыней. Он тут же разлепляет глаза и садится, сон как рукой сняло, он смотрит на другую сторону постели, там никого нет. Омега начинает судорожно вдыхать воздух, чувствует, как неприятно щиплет в носу, но тут же себя успокаивает. Это еще не конец. Юнги резко встает и начинается одеваться, поднимая разбросанные в порыве страсти вещи. Хосок был нежен как никогда, взгляд от него не отводил, пока медленно входил, из рук не выпускал, он их все еще на себе чувствует. В комнате витает его запах, смешавшийся с его самим. Он выбегает наружу и чуть не врезается в омегу. Предупреждает его, что некоторое время его не будет и не став слушать, что тот сказал, сразу же бежит к выходу, чуть не навернувшись на лестнице. «Лучше бы шею себе свернул», — подмечает. Он выбегает на улицу и бежит по ней, не видя никого и ничего, они размытыми остаются позади. Дыхание учащается, как и ритм сердца, он останавливается, переводя дыхание, осторожно подходит к дому, оттуда слышны разговоры и смех. Омега подносит дрожащую руку и тихо стучит. Он ждет некоторое время и снова стучит уже громче. Дверь неожиданно распахивается и оттуда выглядывает его папа. Увидев его, у него набежали слезы, он кидается ему в объятия, всхлипывая. Хоть они с папой никогда и не были близки, тот никогда не обнимал его, он не помнит, чтобы он говорил ему, что любит, никогда, но папа близкий человек, родной, а он всего лишь ребенок. Юнги видит его спустя два года, которые длились словно все десять. Он никак не изменился, разве что одет приличнее, не те лохмотья, что он помнит. А как же выросли его братья он, и представить себе не может, он всегда о них думал, представлял себе как они живут, но увидеть в живую это совсем другое. Мун, застланный врасплох неожиданным визитом сына, неловко стоит рядом. Тот шмыгает носом у него на груди, все сильнее жмется. — Юнги, — зовет его, — Зачем ты пришел? Ты сбежал? — изумленно глядит на него, — Живо возвращайся. Юнги удивленно поднимает на него глаза, не веря в услышанное, его голос холодный, бесцветный, режет острее меча прямо в сердце. — Пап… Но старший лишь с неприязнью отлепляет его от себя словно грязь, не скрывая своего отвращения, но Юнги все равно тянется к нему, к теплу. Оно ему жизненно необходимо, пусть ему скажут, что он все правильно делает, что не зря ему отказал. Он пришел за этим, но получил лишь звонкую пощечину в лицо и, казалось бы, куда хуже. Он застывает на месте, пригвожденный к земле чужой злостью и стыдом. — Уходи, ради бога уходи пока никто не видел, — пронзает острым взглядом, — Смерти нашей хочешь? — шипит, сжимая губы Мун, и заходит в дом, оставляя на улице брошенного и никому ненужного Юнги. Знает ли он, что этим сам поставил на себе крест? Он кусает подрагивающие губы, с собой борется, сквозь холодные слезы смотрит на закрытую дверь, откуда смех его братьев просачивается, отца, и папы… Он чувствует пробирающий холод до костей от того, что домом всю жизнь считал. А домом оказалось не место вовсе. Нет. Человек, который ночами шептал ему нежные слова, целовал каждый участок его тела, чьи объятия крепче стали были и теплее солнца над их головами. Человек, которого он любил и его любили. Человек, которого он сам себя лишил. Он бросает последний взгляд на родное место, где всегда чужим был, они его забыли и он сможет. Он медленно бредет обратно, смотрит себе под ноги, но не видит, что под ними. Вокруг него люди, кто-то с интересом глядит на маленькое сгорбленное тело, кто-то с осуждением смотрит на его внешний вид, ведь он даже не удосужился одеться во что-то приличное. Одежда шлюхи. Они его таким сделали, он не выбирал, кем ему быть, за него сделали выбор, приправив это тем, что благое дело им несет. Только в этом же его обвинили. Разве он виноват? Чужие люди скажут — да, виноват, он позорит свою семью, а от близких он уже все услышал. Хосок. Он его имя шепчет, надеется, что альфа его услышит, заберет с собой. Не услышит. Он стоит перед дверью в надежде, что та снова откроется, его пустят, обнимут, но нет. Юнги спотыкается об лежащий на земле камень и больно падает на колени и выставленные вперед ладони. Однако боль, которая в груди кровоточит, оказалась на много сильнее и на его фоне он не чувствует другого. Он плачет тихо, роняет слезы на землю, на их месте цветок должен вырасти с острыми шипами, он будет расти, пускать корни и всех грешников в свои объятия примет, только тогда весь мир умрет и он с ними. Юнги встает, смотрит на исцарапанные ладони, видит выступающую кровь на них и бежит. Со всех ног бежит к нему, боясь, что не успеет. Сегодня он лишился семьи, если он потеряет и Хосока, он себя не простит. Пусть попутный ветер унесет его в далекие дали, подальше от этого проклятого города, пусть унесет его все воспоминания, он создаст новые. Он через весь город несется к главному порту города, словно за ним кто-то гонится. Так и есть, его прошлое, что к себе забрать хочет, не отпускать его. Юнги бежит через маленькие улочки по самой короткой дороге, ведущей к морю. Он уже чувствует его запах, соленный и свежий, теплый, так пахнет только море, так пахнет он. Хосок стоит у причала, все высматривает омегу, надеется и ждет, что тот появится. — Хосок, скоро там? Пора отплывать, — зовет его рослый мужчина, в серой потрепанной рубашке, смотря на него, сощурив глаза от яркого солнца, — Девицу свою ждешь? — усмехается он, коротко хохотнув. Хосок лишь отмахивается от него как от назойливой мухи и видит, наконец, как Юнги спотыкаясь, спускается к нему. Он быстрыми шагами идет навстречу и ловит в свои руки, тот забивается в его объятия и плачет, громко всхлипывая. Хосок утыкается носом в его волосы, с наслаждением вдыхает их нежный аромат и наконец, чувствует, как напряжение отпускает его тело. Он чувствует, как сердце стучит в ушах, он глубоко вбирает в себя воздух, надышаться не может, будто до этого в море тонул и только сейчас всплыл на сушу. — Ты пришел, — с облегчением выдыхает, до мушек в глазах зажмуривается, сильно сжимает его в объятиях, но тут же ослабляет хватку, боясь причинить боль, а потом слышит его заглушенный всхлип, — Что такое, солнышко? Кто обидел? — ласково говорит альфа. Внутри него бурлят чувства океан, он поверить не может, что его в руках держит. Только увидев его, он позволил себе дышать, до этого он места себе не находил, порывался сам к нему пойти и забрать. — Забери меня отсюда, Хосок, пожалуйста, — дрожащим голосом просит Юнги. Он успел.

***

Север встречает Хосока неизменной прохладой и сыростью. Совсем как раньше, казалось бы, за такое время почти ничего не изменилось, но он замечает все до малейшей детали. Деревья отбросили свое одеяние, нет больше ярко зеленых красок, лишь блеклый и темный. Под ногами шуршат опавшие листья, над землей нависают тяжелые серые тучи, скоро пойдет дождь. Последние четыре года он жил в теплых, порой и жарких землях и вернувшись на родину так не привычно чувствовать холод, но так приятно. Он наконец-то дома, там, где вырос, там, где остались его братья. Корабль причаливает у берега, впереди еще несколько часов дороги. Хосок за все время пути из рук его не выпускал. Омега все еще немного подрагивал. — Он считает меня шлюхой, — горько усмехается Юнги сквозь невидимые слезы, — Он сам меня таковым сделал. — Ты не их сын, — говорит Хосок, а Юнги поднимет на него удивленные глаза, — Чудовища не могут произвести на свет такого ангела, — нежно кончиками пальцев обводит контур его пухлых розовый губ, Юнги оставляет на них короткий поцелуй и тянется уже к его губам, обвивая сильную шею бледными руками. Он его до невозможности и бесконечно… Хосок сам спускает с корабля свою лошадь, под восхищенным взглядом омеги. — Вот мы и дома, — поглаживает его по густой гриве, устанавливая седло на нем. Лошадь фырчит и топчется на месте, — И тебе не терпится, понимаю, — усмехается альфа, еще секунда и он точно сорвется с места, Юнги рядом тихо посмеивается, а потом его визг разносится по округе, когда неожиданно крепкие руки подхватывают омегу за талию и садят в седло. От резкого движения у него немного кружится голова и он в страхе упасть хватается за кожаную обивку седла, но упасть ему Хосок не даст, следом за ним же садится и прижимает к своей груди. — Перекинь одну ногу через него, — говорит альфа, — Не бойся, я держу, — для убедительности крепче обвивает руками его живот. Юнги не боится, он ему полностью верит и доверяет, поэтому все делает как он и сказал, усаживается поудобнее и откидывается на его грудь. В его руках ему тепло, он в них весь помещается, рядом с мужчиной он вовсе крошечным кажется, но это им обоим только нравится. Хосок дергает поводья, и лошадь пускается вскачь. Он свой дом помнит.

***

Намджун изо всех старается блокировать мысли, связанные с тем омегой, с которым он столкнулся две ночи назад. И это у него почти успешно получается. До самого утра он сидит в своей палате, разбираясь с бумагами, пересчитывает собранный ими урожай, вносит новые изменения в прошлые расчеты, прикидывает, сколько им еще не хватает. По прогнозам мейстеров, эта зима ожидается долгой и особенно суровой. Нужно быть готовым ко всему. С прошлой недели они начали строить теплицы на задней стороне замка, рядом с богорощей, там концентрация тепла больше и воды из горячих источников протекают оттуда под землей. Так они смогут и зимой, в холодное время выращивать картофель и другие необходимые продукты. Альфа устало трет глаза, свежий утренний воздух заполняет комнату из открытого им окна, когда стало совсем невыносимо и в глазах начало рябить. Вообще-то этим делом занимается специально отдельный человек, но Намджун привык доверять только себе, им хватало прошлых ошибок, когда тот неправильно посчитал количество поставки на Восток в обмен на сталь, тогда им пришлось доплатить из собственного кармана. С тех пор прошло много времени, но он не перестает все тщательно контролировать. Его начинает раздражать, когда все идет не так, как было задумано изначально, когда все выбивается из колеи. Он привык к порядку. И тот случай в коридоре как раз таки выбил его из привычного состояния. Он не сторонник долгих связей или каких-либо отношений. Намджун не привык зацикливаться на омеге долгое время, максимум несколько часов, во время которых он их трахает и тут же забывает. И он не понимает, почему тот юный парень не выходит у него из головы вот уже вторые сутки. Хоть об стену бейся. Любимый человек — это слабое место, все тут же бросятся на него лишь бы сильнее надавить, уничтожить его самого. Это не для него. Чонгук, Хосок и Дик — совсем другое, они больше чем семья, пусть их даже не связывают кровные узы, их связь крепче этой. Они вместе прошли весь этот путь, и он знает, что за него любой из них готов поставить на кон свою жизнь ради него, как и он. Но любовь это другое… Намджун откладывает от себя исписанные черными чернилами бумаги и встает с места, чувствуя, как занемели ноги. Как-то незаметно прокралось утро, ложиться смысла уже нет, и чтобы освежиться и прогнать остатки сна, он решает немного проветриться. Большой длинный балкон с выходом на главный двор, он облокачивается на перила и наблюдает за восходящим солнцем. В голове абсолютная пустота, за исключением того омеги, который снова всплыл в голове, через некоторое время он чувствует легкий и чуть сладковатый запах анемона смешанную с земляникой. Такие на Севере не растут, таким ароматом только один человек обладает. Он смотрит в сторону и видит его, потерянного и явно заблудившегося, а увидев альфу, он замирает на месте, забавно бегая глазами только бежать уже поздно, он его заметил. Намджун медленно начинает подходить к нему, словно волк крадется к своей жертве, замечает, как тот жмется к стене, желая слиться с нею. Альфа вплотную становится перед ним, нависает скалой над маленьким парнем, наклоняется к нему, водит носом за алеющим ушком и с ума сходит. Кончиками пальцев проводит по щеке, та мягкая, бархатная. Мино дрожит от ужаса, сковавшего его тело, оно словно одеревенело, не может и пальцем пошевелить, не то, что оттолкнуть. Его так никто не трогал, касания альфы нежные и осторожные, оттого и пугающие. Он не дышит, стоит затаив дыхание, ждет неизвестно чего. — Что вы делаете? — пересиливает себя Мино. Намджун тяжело дышит, свою выдержку проверяет, но рядом с ним она трещит по швам, скоро разорвется. Он резко отшатывается от него, понимая, что напугал сильно, признавать не хочет, что страх в его больших глазах только завораживал и притягивал. Нет. Мужчина не отвечает, только взглядом дыру в нем сверлит, от него и вправду земля из-под ног уходит, таким взглядом смотрят на тех, кого хотят к постели приковать и не отпускать. Только Мино этого не понимает вовсе, а Намджун отрицает. — Заблудился, малыш? — хрипит не своим голосом альфа. — Да, — тихо говорит себе под нос, — Я искал кухню, но не нашел. — Она в другой стороне, — усмехается, но своего восхищения скрыть и не старается, Намджун сам не знает, что с ним творится, он давно контроль потерял, как только его запах учуял. Мино хватает только на то, чтобы кивнуть и он поспешно начинает уходить. Они не знают имен друг друга, но Намджуну оно и не надо, к нему он больше и на метр не подойдет, хоть и понимает, что продержится лишь до рассвета, пока зверь внутри снова не проснется, требуя своего.

***

Прошел день со дня их свадьбы. С первой же минуты нахождения в чужом доме он тут же хочет сбежать. Его приводит в ужас мысль, что он останется здесь навсегда, он боится своего мужа, после того позора на пире — вдвойне. Они все видели его беззащитным и уязвимым, видели его слабым, но никто на помощь не пришел, как бы громко он не кричал, никто не услышал, зато у него звон в ушах стоял от собственного крика. Всю дорогу до замка Горнов он был словно на раскаленных углях, мысленно Минхи представлял себе дорога бесконечна, но потом тут же отвергал это, вспомнив про мужа, Аорона, с которым он будто бесконечность провел в дороге. Только не это. Пусть они приедут в его дом, а там он найдет способ избегать его. Надеется. Потом он узнал, что у альфы, оказывается, имеется свой гарем. Омег оттуда ему же предстояло лицезреть. Заносчивые, с гордо поднятой головой глядели на него свысока, но ему и дела нет до них, Минхи их и взглядом больше секунды не удостоил. Пусть будет так, он наоборот рад, что тот наверняка не будет и внимания на него обращать. На Востоке целый день стояло солнце, они обедали на террасе с выходом в сад, ему откровенно все это не нравилось, он не хотел, есть и кусок хлеба проглотить не мог. — Не хочешь прогуляться по саду, Минхи? — спрашивает Син Горн — папа его супруга, — Что-то ты больно бледный, тебе не помешает освежиться. — Я обязательно пройдусь по нему, — выдавливает из себя улыбку омега, — Простите, но могу я пойти к себе? — учтиво спрашивает он, желая поскорее остаться наедине. — Да, конечно, — старший улыбается ему, но в глазах у него леденящий душу холод, с такими людьми ему неприятно, будто с каменными изваяниями говоришь. Ему не хватает живого общения. В голове сразу же всплыл парень из яблоневого сада, таких он не встречал, он был простой, без всей этой фальшивости и лжи, он был собой. Хоть он видел его только один раз, но он скучает по нему. Минхи коротко склоняет голову и тут же идет к дверям, которые распахиваются прямо перед его носом. Он глубоко вздыхает, на секунду закрыв глаза, а потом видит Аорона. Причину своих ночных кошмаров. Минхи внутри сжимается весь, но виду не подает и уходит, слыша, как в его спину прилетает его короткий смешок, от которого волосы встают дыбом, а сердце вскачь пускается. Скрывшись за поворотом, он тут же ускоряет шаг, чуть ли не добегая до палаты, потом до него приходит осознание, что и тут не безопасно, жалкая дверь его не спасет от монстра снаружи. У них только общая спальня, которую занимает огромная кровать, на которую ему смотреть тошно. Слезы катятся по его бледным щекам, теряясь в воротнике рубахи. Домой. Он хочет домой. На прикроватной тумбочке лежит стопка книг, утерев влагу с лица, он берет одну и усаживается на балконе, полностью погружаясь в нее. Книги — единственное его спасение от реальности, хоть и на время. Так солнце скрывается за горизонтом, замечает омега это, только когда уже из-за темноты не может и слова прочитать. Он растерянно оглядывается и все разом, что он так старательно закапывал глубоко в себе, обрушивается на него. На маленьком столике у кровати стоял серебряный поднос с остывшим ужином, принесенным одним из слуг. К горлу поступает только тошнота, поэтому Минхи начинает снимать с себя одежду, чтобы лечь спать. Он старается как можно быстрее это сделать, но когда на нем остается только белая сорочка, дверь открывается и заходит альфа. Аорон застывает на месте, смотря на его стройные и оголенные ноги жадно, потемневшим взглядом. Наступает на него, Минхи тут же готовится бежать, но его ловят за талию и прижимают к разгоряченному телу. — Иди сюда, — хрипит возбужденным голосом мужчина, пока омега в его руках брыкается, — Дикий, — усмехается, в голове уже прикидывает, как его трахать будет. — Отпусти меня, — отчаянно молит, ногтями по рукам скребется. — Ты мой муж, так будь добр выполнять свой супружеский долг, — с силой сжимает его маленький подбородок пальцами, а потом вгрызается в губы, не целует, а словно живьем его съесть хочет. Минхи болезненно мычит, толкает, кулаками его лупит, не замечает, как уже на кровати под ним оказывается. Горячая рука альфы уже вовсю шарит по всему его телу, мнет до синяков его бедра. — Не трогай меня, — бьет его в грудь, но его удары ничто для него, он ловит его руки и пригвождает их над его головой, удерживая одной своей. — У тебя полный гарем омег, пусть они тебя ублажают. — Ты прав, у меня в гареме самые прекрасные омеги Востока, но ты единственный в своем роде, их красота меркнет рядом с тобой, — хрипло шепчет на ухо и прикусывает мочку. Минхи сопротивляется, как может, но Аорон сильнее него намного. Альфа с громким треском разрывает на нем жалкую ткань, припадает губами к груди, лижет розовые горошинки, свое желание уже контролировать не может. Рывком разводит его ноги в стороны и одним толчком входит до конца. Минхи кричит от боли, но его тут же затыкают, накрывая его губы ладонью. Мужчина начинает бешено вколачивать его в постель, не заботясь о нем, его возбуждает страх в глазах напротив, он так прекрасен, когда слезы льет, и ресницы треугольниками слипаются. Его тело лучшее творение бога, ему нравится оставлять на нем свои следы. Выходит и переворачивает на живот, снова входя, и хрипло стонет от узости, до красноты шлепает его по ягодицам, сильнее мнет, его стоны-крики услада для его ушей. Он любит причинять ему боль, потому что только тогда он поистине прекрасен. Отныне, закрыв глаза, Минхи будет видеть монстра в его обличии.