Dios de la muerte

На ночном небе с горизонта начал подниматься алый свет, прогоняя ночь, затмевая звезды. С первыми лучами солнца все уже стояли на ногах. Последние приготовления и сборы были завершены еще с прошлого вечера. Одни провожали своих родных слезами и мольбами, чтобы те вернулись домой, другие не хотели их туда отпускать вовсе. Омеги проводили последние часы вместе со своим мужьями, братьями, возлюбленными, дети прощались с отцами. Но все они верили, что те вернуться. Иначе быть не могло. Юнги сидел на коленях своего альфы в их спальне, сцепив руки за его мощную шею, не желая вставать, грустно вздыхая ему в ключицы, изредка целуя туда. — Я… не переживу без тебя столько, — шепчет Юнги, внутри будто кипящие на горячем огне органы чувствует. — Поверь, я бы все отдал лишь бы с тобой остаться, — губами по тонкой и белоснежной шее водит, кусает, свои же следы зализывает. — Ну, так останься вместо Дика, — не унимается Юнги, все возможные способы его удержать использует. — В поле я нужнее, мое место рядом с Гуком, — вздыхает тяжело Хосок, плевать ему хотелось на все, когда на коленях сидит его омега. Юнги лбом к его прижимается, чуть его губ касается своими, но не целует, пальцы к его губам прикладывает, когда альфа навстречу тянется. Хосок их нежно целует. — Я сам воина полюбил, — горько усмехается омега, его щеку с легкой щетиной поглаживает, от почти неощутимых покалываний только улыбается. Сладкий стон вырывается из его груди, когда альфа все же до его губ добирается, словно голодный зверь в них вгрызается, руками по стройному телу шарит, бесится, что под ними не нежная кожа омеги, а его шелковая рубашка и по пышным бедрам проводит. У Юнги ноги еще чуть дрожат. Хосок всю ночь спать ему не давал, а последний раз у них был полчаса назад. Омега ближе к нему прижимается, не дает воздуху между ними просочиться. — Не ерзай, — хрипло шепчет в губы, шлепая по оголенному бедру. Юнги только улыбается хитро, нарочно сильнее трется попкой, чужое грудное рычание слышит. Время для двоих замедляет свой ход. Хосок не слышит, как за дверью в который раз уже стража стучит, как тут услышать, когда в ушах только тягучей патокой стоны Юнги стоят, который с трудом отрывается от альфы. — Тебе пора, — нехотя встает с него и грустно улыбается. — Я буду ждать. Хосок крадет у него еще один поцелуй и выходит. Юнги остается один сжираемый сотнями мыслей, где среди тысячи трупов его любимый, но он тут же их прочь отгоняет. Нельзя. Его альфа один из самых лучших воинов всего света и так думать о нем — его силу не уважать. Каждый день он будет молиться, чтобы тот невредимым пришел, но на бою без ран и шрамов не обойтись, к сожалению. Юнги выходит во двор со всеми, наблюдая, как процессия покидает Лантторф, слезы глотая. Он обещал не плакать. Тэхен вырывающееся сердце из груди остановить не может. После того как Чонгук его наконец выпустил их своих рук, он вернулся к себе. Осознание того, что его чувства взаимны, у него не укладывалось в голове. Внутри все дрожало в трепете, альфа все еще смущал его, малость пугал, но уходить от него не хотелось, а отпускать того в поход тем более. Тэхен уже переживает сильно. За окном протяжно воют волки, отправляя в дальний путь великое войско Гука. Выходить ко всем он не хочет, если он его увидит, то не выдержит. Он знает Чонгука всего ничего и те редкие встречи не дали ему ничего, кроме огромного волнения и страха. Его всегда пугало то, как альфа смотрел на него, он раздевал его до самого гола глазами. Несмотря на это, омегу влекло к нему. Чонгук вызывал в нем ворох чувств, от того же самого страха до сладкого и томящего трепета в груди. Тэхен влюблен. Он это признал.

***

Чонгук покинул замок сразу же после рассвета, долго не выпуская смущенного Тэхена из рук. Скулы начинало сводить, оттого что он, не прекращая продолжал с улыбкой наблюдать за его краснеющими щечками и с трудом боролся с собой, чтобы их не расцеловать, не желая пугать своим напором омегу. Этот поход предстоит быть долгим и трудным. После двух недель пути, Гук приказал разбить лагерь и дал время отдохнуть перед сражением. Большое поле с высоты было заполнено черными точками. Его войско до сих пор не может превзойти ни один ныне живущий правитель, поэтому слыша приближение северян, что несут с собой холод, у всех жила стынут, и ужас в глазах запечатывается. Чонгук собой гордится, без страха уважения не заработать, но и он делает их глупцами, мешая здраво мыслить. Рядом по правую сторону сидит Хосок с кубком вина, смотря вдаль, о чем-то размышляя. Намджун ходит среди воинов, проводит время с ними. Они полностью доверяют своим людям, общаются с ними наравне. У них есть то, чего нет у других — сплоченность. Если короли только отдают приказы, которым слепо следуют, то у них этого величия нет. Они и сами когда-то были простыми людьми, оборванцами, что швырялись по углам, лазили по деревьям. После устранения Рига Чонгук пообещал себе, что никогда не станет тиранить свой народ. И это у него успешно получается. Но за любое нарушение следует наказание и все это знают, Чонгук в этом жесток, он не щадит никого, поэтому до сих пор в стране не было ни одного восстания. Короля уважают, его боятся. На кострах жарится свежее мясо, чей запах разнесся по всей округе, только Чонгук к еде не притрагивается, не пьет. Мысленно он не здесь, часть его осталось в замке, охраняя Тэхена. Альфа уже передумывал устраивать поход лишь из-за него, не желая его покидать. Сколько он к этому шел, внутри борясь с собой, но надо было лишь принять, чего он сделал спустя столько времени, мучая и себя и омегу. Но за Тэхена он не беспокоится, в Лантторфе за главного остался Дик, в нем Чонгук не сомневается. В силе тот не уступает ему. Гук переводит взгляд на витавшего в облаках Хосока, который впервые спустя столько времени в поход выбрался. — Раньше у тебя глаза загорались, стоило меч в руки взять, а сейчас я чувствую, ты не здесь вовсе, — усмехается Чонгук. — У меня на Севере омега остался, который ждет меня — хмыкает Хосок, на руки свои смотрит. Юнги сел на его колени и обещал не вставать, пока тот не скажет, что остается, но потом сдался, «сам воина полюбил», — обреченно прошептал, утыкаясь ему в шею. После этого уходить было труднее, невыносимо. Всю ночь альфа его обнимал и любил, долго и тягуче, вырывая из него стоны и их губами ловил, а у него уже начинается ломка. Ему есть к кому возвращаться. У него есть, кто ждет. — Подумать только, — тихо смеется Чон, — Что они с нами делают… — Неужели сердце нашего дьявола смог хоть кто-то покорить? — удивляется. — Мне тоже есть к кому возвращаться, — давит смешок Чонгук, вспоминая чужие губы, с которых любое вино слаще меда будет. — Его армия еще не перешла границы, — говорит подошедший Намджун, которому доложил гонец, отправленный разведать округу. — Как близко? — Чонгук становится серьезным, и все внимание обращает на него. — Три дня пути, — отвечает Джун, на что Гук кивает. — Мы окажемся на их территории быстрее, чем они дойдут до границ, и застанем их врасплох, на рассвете выступаем, а пока отдохните, — хлопает по плечу альфы и уходит в свой паланкин. Через два дня они дошли близ Идриса — одного из городов на Западе. Андэ — второй по величине Дом Запада, после смерти Валаама власть перешла к нему, вел свою армию на Север, но альфа не ожидал увидеть бесчисленное войско северян и поэтому сначала растерялся. Он объявил Чонгуку войну, когда тот беспрепятственно убил Валаама, вырезав весь дворец, закрыв его изнутри не выпуская и не впуская никого. До утра никому не было известно, что их правителя уже нет на свете, пока туда не прибыл торговец и не обнаружил горы трупов на каждом углу и кровь, покрывшую весь мраморный пол. Чонгук тогда был уже далеко. Андэ считал его трусом, который побоялся честным боем выиграть и собрал свое войско на днях, чтобы наведаться к нему, но то, что он видит, сейчас повергло его в шок и ужас. Более семьдесят тысяч северян, словно саранча быстро надвигались на его город. По численности они превышают их чуть ли не вдвое. Этот рассвет был снова кровавым, таким же темным, алым, он безмолвно шептал: «С первыми лучами ваш дьявол придет, окрасит землю красным, тогда реки потекут вверх, а Великие его белые горы из костей вознесутся, вы будете просить его, молитвы свои ему возносить, того — кто Дьяволом является, но в этот час он будет подобно Богу, только человечество для него — прах, развеянный ветром. Бегите». На пятый день сражения Андэ пал. В честь поражения, Чонгук нанизал его голову на пике. Его воины сложили мечи, в надежде, что их помилуют, но нет, после себя Он не оставляет никого. Горы тел сложены вокруг копья, на котором голова их предводителя, пустыми глазами смотрящий в ясное небо. Ветер уносил с собой дым от большого костра, запах был мерзким, он оседал глубоко в легких и давил, вытравлял все. Следующим утром на Идрис обрушилась вторая волна его могущества. Люди бежали, плакали, молились. Умирать никто не хотел, они в агонии бились от страха, что Гук наводил одним лишь взглядом. На полупустой улице сидел мальчик, у него босые израненные ноги, грязные и лохматые волосы. Он прижимал тонкие, костлявые колени к себе, трясся то ли от холода, то ли от ужаса. Перед ним остановился человек, своим телом закрывая, маленькие, еле пробивающиеся лучи солнца от сизого дыма, с его меча каплями стекала алая кровь на песок под ногами, впитываясь. Мужчина наклонился к нему и присел, протягивая руку, и погладил по голове, мальчик вздрогнул и поднял свои большие и бездонные глаза, смотря без тени страха. — Ты вырастишь отличным воином, раз смог глаза на меня поднять, что не осмелился сделать ваш правитель, — усмехается. В его теле кожа да кости, но зато храбрости больше, чем у его врагов, чей прах давно смешался с грязью под ногами. — Вы убили его, — сказал мальчик, твердо продолжая смотреть на мужчину. — Такой удел слабых, — встал Чонгук и бросил мальчику мешочек с золотыми, ребенок удивленными глазами посмотрел на него, — А ты сильный, поэтому тебя помиловал сам Дьявол. В этот день мир узнал о еще одном поражении, а Чонгук восседая на своем вороном коне, несся домой, к тому, кто заставлял сердце воина биться. Спустя долгий месяц он, наконец, увидит его.

***

— Прекрати сейчас же все, что вы там замышляете, упаси бог, если об этом прознает Аорон, — шипит разъяренный альфа, на что Сокджин только хмыкает. — Тебя только своя голова на плечах и беспокоит, — не удерживается. — Ты бы и о своей побеспокоился, — сжимает толстые руки в кулаки, его разжиревшее лицо надулось и покраснело, Джину было противно на него смотреть, противно слушать, то, что он говорит. — Во всем мире не сыскаешь человека трусливее тебя, — выплевывает альфа, — Они папу убили, а что сделал ты? — подходит ближе, в чужих глазах видит нарастающую злость, — Сбежал, поджав хвост и предал своих людей, — он сам свою ненависть к этому человеку сдерживать уже не может, руки начинают чесаться и зудеть, он бы придушил его с удовольствием. — Щенок, — шипит от ярости, — Ты как с отцом разговариваешь? — подлетает к нему и поднимает руку, готовясь ударить, только Сокджин и с места не двигается, ни один мускул на его лице не дрогнул. — Я тебе эту же руку на куски отрублю и собакам скормлю, — леденящим душу холодный голос до сознания проникает и старший альфа отшатывается от него. Не сомневается — отрубит. Всю жизнь он во всех своих грехах и неудачах сына винил, на нем отрывался, избивал до потери сознания, у Сокджина спина вся исполосована в шрамах от кнута, а теперь Мунджу боится его. Впервые альфа дал отпор, когда ему было четырнадцать, железной палкой ударил по коленям и голове, отключив того и спрятался в маленьком сарае. С тех пор ему доставалось, но меньше, а потом и вовсе отец к нему подходить боялся. Раньше Дом Ким была третьей по величине домом на Востоке, с Мунджу равнялись, его уважали другие Дома, альфа развязывал войны, присоединял новые земли и до вершины было рукой подать, но в ворохе славы и всеобщего внимания он стал теряться, медленно опустошал казну, времена его великих походов пришли к концу, тогда из статного и подтянутого воина он превратился в разжиревшего свинью, на котором и доспехи не держались, а без помощи и лошадь оседлать не мог. К власти пришли Дораны на Юге, а с их помощью трон на Востоке захватили Горны. Ураганом они срывали знамена и вырезали целый род. Они ворвались к ним неожиданно, когда маленького еще Сокджина укачивал на руках папа, напевая колыбель. Омега до последнего держал в руках сына и укрывал собой, стараясь защитить, принимал на себя весь удар, но продолжал держаться на ногах. Мунджу знал, что в этом бою он победы не одержит и висеть его голове на воротах, в знак унижения, позора и падения его власти. Он бежал. Бежал, бросив все, своих людей, свою семью, но раненный в живот мечом омега остановил его и всучил в руки сына, перед тем как умереть. Мунджу поселился в бараках, где и живет по сей день, особо не высвечивался, но он о нем никто и не помнил уже к этому времени, былой воин так и остался в прошлом. Десять лет назад Аорон нашел его и заставил убирать дерьмо за своими лошадьми. Вместо него конюхом стал Сокджин, потому что Мунджу посчитал это оскорбительным, подмену никто и не заметил, а о самом альфе Аорон и забыл об этом. Этот город, где грань между нищим и богатым настолько огромная. По улицам ходит голод, сырость. Дети, у которых кости торчат, их пересчитать не составит труда, люди мрут как мухи каждый день. И это могущественная страна. Но сладко живется только тем, у кого покои из золота, кто спит на шелковых простынях, не думая настанет ли для них следующий день, увидят ли они еще рассвет. Каждый год к Сокджину присоединяется все больше народу, у всех одна цель — свергнуть правителя с трона. Потому что человек больше уже не может терпеть и если в прошлом из-за этого полгорода сбежало за Черный лес и поселилось в Пустых землях, то сейчас это невозможно. Пути перекрыты. Все его дни проходили монотонно и одинаково, он не различал, что было вчера, а что сегодня. Днем альфа проводил время за лошадьми, ночью воевал с отцом, который забывал порой, что перед ним не десятилетний мальчик. Сокджин напоминает, кости по одному крошит, на них выбивает свои слова. Так было до того как он встретил ангелоподобного мальчика в саду. Альфа до сих пор помнит то отчаянное желание умереть в его ясных больших глазах, до краев, наполненных болью. Омега был еще слишком юн, но видать жесткость этого мира успел сполна на себе почувствовать. Только как он и говорил смерть ему не к лицу. Парень и так весь бледный, губы подрагивающие сжимал, а ему хотелось узнать какой он, когда смеется звонко, когда румянец на щеках и глаза плещут жизнью. Его хотелось приласкать, обнять, успокоить и заверить, что даже с огромной дырой в груди жить можно, надо правильно его залатать всего лишь. Сокджин еще живет, дышит, себе умирать не дает, пока задуманного не исполнит, только тогда уже слечь можно. Он не его отец, который в страхе и из дому выйти не может, другой бы на его месте мстил бы, а не живот свой наедал. Изо дня в день он мыслями на то озеро возвращается, прокручивает в голове бесконечно его образ, забыть себе не давал его кожу, что на ощупь, словно нежные лепестки розы и дорогой шелк. Освободившись от дел, альфа туда вернулся, не надеясь того там застать и обомлел, когда увидел сгорбленную маленькую фигуру, сидевшую на берегу. Сокджин осторожно подходил к нему, с каждым шагом его тонкий и сладкий запах, легкие заполняющий чувствовал. Минхи теперь каждый день сюда сбегает, тут его никто не ищет, тут он один. Для него это место не тронутое никем, здесь кроме него никто и не бывает. Его с детства готовили к тому, что в будущем он станет супругом какого-нибудь лорда, но он даже не заметил, как быстро наступил этот день, где его распяли на праздничном столе перед всеми. Унизительно и мерзко. Ему еще тогда показали его место, где он будет всего лишь тем, кто ложе мужа греть будет, и все это знают. Его родители видели его позор, но ничего не предприняли, не остановили, а они могли, но отец предпочел зрелищем насладиться, взамен того чтобы помочь, а папа демонстрировано взгляд отвел. Минхи думал, что он умер, когда собственный отец его на простыни уложил и чести лишил, но потом настал день свадьбы и он в собственном ничтожестве и беспомощности потонул. Тогда он решил, что это конец. А его заново воскресили и снова в то же зловонное болото потащили, каждый день он умирает и по новой встает, дышать начинает. Каждую ночь он отключается с мыслью «это все», но на следующий день просыпается и все сначала начинается. Он видит деревянные балки над собой, потолок до малейшей детали изучил, красный шелк под собой чувствует, как он кожу холодит своим пламенем и все ждет, пока тот полностью его не поглотит, чтобы сразу до пепла. Минхи на нем, под ним и мысли отключает, ни о чем не думает, губы терзает до крови и мяса, боль свою внутри держит, только у озера ее сполна выплескивает, все, что за ночь копил, наружу выпускает. Аорон чуть ли не весь свой гарем в их спальню приводит и целые оргии устраивает, о которых Минхи вспоминать стыдно, он их забыть старается, но чужие отпечатки прикосновении кажется, навсегда на коже фантомами останутся. Омега долго чужие запахи отмыть пытается, но ничего не выходит, он их до сих пор чувствует. Он мечтает однажды проснуться и увидеть альфу в собственной луже крови с отрубленной головой или вспоротым животом, перерезанным горлом. Все что угодно, он это больше терпеть не может, на нем фиолетовые бутоны цветут, за ночь только прибавляются, его тело пульсирует болью, он из нее состоит. Минхи и есть боль. Он смотрит на озеро и себя на его дне видит. Для него рассветы — раскаленные угли, по которым он весь день ходит, закаты — бесконечные круги ада, где его сам дьявол пытает. Во дворец возвращаться желания нет, там Син, который достает его, проходу не дает, гаремные омеги, открыто свою ненависть ему выражающие. Все это не для него. Минхи уже не знает кому молиться Богу или Смерти, чтобы от мучения его избавили. — Мне плохо, я мертв, но все еще продолжаю себя по земле волочить, я вас обоих молю, — тихо шепчет омега, прикрыв глаза. — Вы слишком жестоки со мной. Услышав шуршание травы за собой, Минхи резко поворачивается и видит того альфу, который его в прошлый раз остановил. Сокджин теряется сначала, а потом обворожительно улыбается. — Не думал тебя тут увидеть, — врет, он не знает, кто это очаровательное создание, но уже в его красоте тонет. — Кто ты? — Тот из-за кого головы лишиться можешь, если тебя увидят люди моего мужа, — хмыкает Минхи, снова отворачивается. — Своей красотой ты давно меня, ее лишил, — улыбается, все ближе подходит. — Значит, мне тебя господином звать? — понимает, кто перед ним стоит. — Нет, — вздыхает, — Просто Минхи, я устал от всего этого. Только сейчас омега осознает, что в его жизни появился человек, с которым он может говорить наравне. Он наглый и не похоже, что стал бы уважительнее его звать, узнав кто он. Сокджин садится рядом и с наслаждением его аромат вдыхает, что затмевает тысячи в воздухе парящих. — Тебя правда не должны здесь увидеть, — не сдается Минхи, хотя и знает, что сюда кроме него никто и не ходит, даже слуги. — Беспокоишься за меня? — игриво усмехается альфа. — Нет, — возразил, — Жалко будет, когда такая красивая головушка слетит с плеч, — хмыкнул омега, смотря на воду. — Значит, считаешь меня красивым, сам принц Востока сказал это, — присвистнул альфа, пытливо смотря ему в глаза, а у Минхи только брови приподнимает. — Не обольщайся. — Мне это льстит. — Я передумал, — переводит на альфу взгляд не обращая на то, как он на него смотрит, его взгляд плавит метал, сталь, в этом он не сомневается и как сам еще уцелел удивляется, но свою маску держит, продолжает, — Обращайся ко мне на вы, — сам взгляда не отрывает, себя проверяет, он Аорона стерпеть может, чудовища, что по ночам его убивает, Сокджина то уж точно сможет. Счет один один, никто сдаваться не собирается. — А я не передумал, — склоняется над ним, носом его щеки касается, никто зрительного контакта, им установленного, не прерывает, будто это их жизни стоить будет. Джин, завороженный с восхищением смотрит на море, в которых волны плещут, о скалы не разбиваются, их там нет, как и берегов. Это море свободное, у него свой особенный цвет, что ни у одного нет, свой запах, теплый, с легким дуновением ветра. Оно свободное, глаза свободные, в них она плещет через край. — Никого красивее тебя не видел, — «и не увижу, ты меня ослепил», не говорит. Минхи в его глазах видит себя, застывшего, с совершенно бледными щеками. Он видит каждую его морщинку, родинки на лице, маленький шрамик на щеке рядом с левым глазом. Его это завораживает не меньше. Впервые омега видит человека так близко. А потом он по неосторожности смотрит на полные губы и тихо сглатывает, тут же отворачиваясь. Джин разочарованно выдыхает, но умело это скрывает, улыбаясь уголками губ все еще не сводя с него взгляда. — Перестань так смотреть, — невозмутимо говорит Минхи. — Как? — и не думает, только ближе наклоняется, что омега его дыхание на своей шее ощущает и весь мурашками покрывается. — Сам знаешь, — бросает пытливый взгляд, в сторону отодвигается. — Не знаю, — усмехается альфа. Издевается точно. — Мне пора, — резко вскакивает Минхи с места и улавливает промелькнувшую тень грусти на лице альфы, но убеждает себя, что привиделось. На этот раз Сокджин его не останавливает. Он знает, что если его увидят рядом с ним, то верная смерть ему обещана, но ничего с собой поделать не может, тем более, когда омега сам навстречу шел, не прогнал. В груди разливается приятное тепло, когда он вспоминает его. Минхи быстро удаляется, идет так, что в любую секунду может на бег сорваться. Колотящее сердце, словно сейчас вырвется наружу, он прикладывает руку к груди, успокаивая его и глубоко вдыхает. Удивительно, но рядом с ним он забыл об Аороне, родителях, обо всем. Приятная него захватила его тогда, этот азарт, борьба взглядами. Хмыкнув про себя, он возвращается во дворец, а услышав, что Аорон покинул дворец на два дня, выдыхает. Полдня он проводит в своей палате, вспоминает Сокджина, каждое его действие, слова и признает его самым наглым альфой в его жизни, его самодовольное лицо все еще перед глазами. На ужин ему все же приходится выйти, когда Син высылает к нему слугу. Низкий стол был уже накрыт, но вокруг все еще бегали люди, Син сидел на подушках, надменно смотря на слуг, его взгляд был холодным и тяжелым, что даже Минхи было не по себе. Рядом с ним по правую руку сидел Ману — главный и любимый фаворит Аорона, он окинул пришедшего Минхи презрительным взглядом, будто перед ними стоял не сын короля пяти королевств, а бродяга с улицы. Только Минхи было абсолютно все равно на них, у них ненависть взаимная. Омега обходит стол и садится прямо напротив Сина на другом конце стола, что очень того разозлило, но Син виду не подал, он умеет держать лицо, а вот Ману скривил лицо. — Мог бы и поближе сесть или ваше величество презирает, есть с теми, кто ниже него, — выплевывает Ману. — Здесь сидит мой муж, разве в его отсутствии супруг не занимает его место? — вопросительно поднимает бровь Минхи, а Ману чуть ли не распирает от злости, но Син его вовремя одергивает. — Все верно, — кривит губы в улыбке и приказывает приступать к еде. Минхи себе мысленно аплодирует, поздравляет с тем, что мог выстоять в этой борьбе. Ужин проходит практически в тишине, в зале играет легкая музыка, но на нее почти никто не обращает внимания. Син изредка что-то спрашивает, чтобы разрядить обстановку, Минхи коротко отвечает и на этом все. Он мечтает поскорее в спальне своей оказаться, где впервые Аорона не будет и впервые он заснет не от боли его раздирающей и по всему телу пульсирующей. Омега с облегчением выдыхает, когда оказывается в постели и пусть даже он не наелся толком, кусок в горло не лез, засыпает сразу, с последней мыслью не как день следующий встретить, а о Сокджине. — Этот омега строит из себя, не пойми кого, — шипит от злости Ману, швыряя на постель колье, которое подарил ему Аорон. Сколько лет он к этой цели шел, из простого наложника до главного фаворита вырос, всех соперников по одному устранял, добился до уважения Сина и все ради чего? Чтобы пятнадцатилетний мальчишка увел у него альфу? И пусть тот сын короля, из-за него Аорон его к себе в спальню не приглашает, не зовет, а раньше все ночи только с ним проводил. Теперь же все его внимание на Минхи переключилось. Ману понимает, что хватку теряет. В день приезда альфы он час в воде отмокает, сладко пахнущие масла в кожу втирает, но мужчина в его сторону даже не смотрит, мимо проходит. Омега знает, что тот ночью к себе омег с гарема зовет, но не его. Он чуть не плачет от отчаяния, но в руки себя берет и успокаивается. Днем он узнает, что Аорон обедает в своей спальне с Минхи и ловит слугу в коридоре, которая еду им относила. — Не знал, что господин эту бурду пьет, — хмыкает омега. — Это для его супруга, — учтиво отвечает бета, Ману здесь все знают, как главного фаворита, а к ним относятся уважительно. — Понятно, — отвечает и пока тот не видит, подливает в кубок яд и отходит. Минхи придавленный чужим взглядом к полу, сидит на подушках, пока слуги накрывают стол. Вернулся Аорон и тут же приступил его душу поглощать. Он молился, чтобы тот не вернулся, чтобы страшный недуг его хватил, но сам черт живуч, оказался, сидит напротив него и медленно убивает. — Ешь, — приказывает альфа, видя, что тот к еде не притронулся. — Я не голоден, — тихо отвечает. Как он может, есть, когда его одним взглядом сверлят, посмотри Минхи на него, подавился бы. Не успевает Аорон что-то сказать, как его прерывают. Двери распахнулись так, что громко ударились о стены, а стража не успела их сама открыть. — Отец, — удивляется альфа. — Решил навести своего сына и его очаровательного супруга, — улыбается, глазами острые ключицы омеги лижет. Минхи только тихо приветствует его и утыкается в свою тарелку, сильнее в шелковый халат еле бедра прикрывающий кутается. Аорон хотел, чтобы он голым сидел и сейчас благодарит себя, что смог уговорить его на халат. Он чуть не кривится в отвращении, когда видит как по свински ест мужчина, но терпит. Терпит даже его похабные выражения в свою сторону, ничего не говорит, когда тот из его кубка отпивает. — Что за дрянь? — возмущается альфа. — Это сок из апельсинов, — говорит Минхи, не поднимая взгляда. Мужчина закашлялся, покраснел и стал хвататься за горло своими толстыми пальцами. Аорон вскочил с места и стал звать стражу, та быстро вошла, но яд, что выпил альфа, был очень сильным, и его бездыханное тело взвалилось на пол, выпученными от страха глазами смотря в потолок. Минхи испуганно отполз в сторону, дрожа, будто в припадке. По бледным щекам текли соленые и холодные слезы. Смерть в один миг унесла того, кто минуту назад трахал глазами его. — Он отпил с моего бокала, — пораженно говорит Минхи и с ужасом смотрит на мертвое тело, на месте которого мог лежать он. Он так отчаянно смерти искал, ждал ее, а когда она только мимо него прошла, все нутро похолодело. Минхи жизни боится, людей, которые его окружают, но оказалось, смерть была страшнее. Весть о смерти Хейга Горна дошла до самого Юга, но ни в чьем сердце, ни сожаления и ни горечи. Там пусто.

***

— Здесь красиво, — говорит, подошедший Юнги, вставая рядом с Тэхеном. — Очень, — шепчет и улыбается. Они не спеша прогуливаются по роще, изредка о чем-то переговариваясь, не желая рушить приятную тишину. За последние несколько недель они очень сблизились, Мино не скрывает своей радости по новому другу и Тэхену хорошо. Это, то чего им не хватало. — Мне повезло встретить вас, — внезапно заговаривает Юнги, — Меня здесь вроде как приняли, но я все еще продолжаю слышать их шепот за моей спиной, — грустно вздыхает, — Они меня ненавидят. — У тебя есть Хосок и главное то, что он всегда будет рядом, в этом я не сомневаюсь, — ободряюще улыбается ему Тэхен, — А другие просто завидуют, какого ты альфу себе забрал, — хохотнул, Юнги смотря на него тоже засмеялся. — А сам то, — хмыкнул, успокоившись, — Самого короля Севера, — пихнул плечом, хитро улыбаясь. Его щеки порозовели и Тэхен смущенно улыбнулся. — А где Мино? Что-то я сегодня его не видел, — перевел тему Тэ, не желая обсуждать их, Юнги это заметил, но промолчал, лишь улыбнулся незаметно уголками губ. Они погуляли еще недолго и вскоре вернулись обратно к ужину. После отъезда Хосока Юнги теперь постоянно ел только с омегами на кухне, хотя и настаивали ему накрыть в их спальне или в главном зале, где обычно обедают правитель с братьями, но из-за отсутствия тех там было скучно и дико одиноко. Тэхен там есть отказывался, когда Юнги предлагал, поэтому он сам перешел к ним. На следующее утро им сообщили, что король Севера возвращается, одержав победу. Тэхен сидит на своей постели и не может успокоить бешено колотящееся сердце, которое столько дней томилось в ожидании. Тэхен скучал, сильно, на стену готов был лезть от тоски и теперь, когда этот день нагрянул, ему стало страшно, хотелось спрятаться куда-то далеко. Это все еще было для него чем-то нереальным, пусть у него и было много времени, чтобы обдумать все, но этого оказалось мало. Его разрывает от собственных метании и чувств, а еще от того что все утаил от Мино. В один день он не выдерживает и все ему рассказывает. Тот удивился поначалу и долго молчал, сводя с ума этим Тэхена. — Я и не сомневался, что так будет, — говорит спустя несколько минут Мино. — Что? — теперь приходит очередь удивляться ему. — Ты разве не заметил тогда? — тепло улыбается, — Как он смотрел на тебя, распахнув шатер, глаз с тебя не сводил, когда вокруг столько красивых омег было? — Нет, — пораженно выдыхает, — Но… — Это бы все равно когда-нибудь случилось, — тихо говорит, его убеждает, ведь правда. Это бы все равно произошло, сегодня, завтра, в следующем году, когда-нибудь… Мино его обнимает, успокаивает, говорит, что всегда рядом будет и Тэхен верит. Больше ему никого и не надо, только младший. Он так хочет, чтобы альфа вернулся поскорее. Тэхен много времени проводил в роще, вспоминал их первую встречу тут, как краснел и смущался перед ним. Даже сейчас он не может перестать робеть рядом с ним. Помогал Аине на кухне, занимал себя чем угодно, лишь бы время убить. Во дворе снова вой волков, на этот раз торжественный, ликующий, они своего хозяина чувствуют. Тэхен подскакивает с места, в напряжении глядя на дверь и все-таки выходит. Медленно ступает, момент оттягивает, уже слышит топот лошадей, через толстые стены. Останавливается у террасы, видит их в ту ночь, в обнимку стоящих, как Чонгук наклоняется к нему и что-то шепчет, хрипло посмеиваясь с него, когда он засмущался. Тепло. Его останавливает Аина, вручая в руки железный кубок, наполненный чем-то. — Дашь господину, — говорит. — У нас обычай такой, омега правителя первый встречает его после битвы и дает испить вина. — Но я не… — мямлит неуверенно Тэхен, держа в руках вино. — Весь дворец уже знает о вас, — подмигивает женщина и идет вперед. — Иначе он приказал отрубить руку тому, кто вино наливал, — шутит она, но Тэхен за правду принимает, после этих слов быстро выхватывает с ее рук вино и выходит к главному двору. Тэхен стоит в самом краю, у деревянных ящиков, не видит ничего из-за толпы людей, но слышит, как ликует его народ и улыбается. Омега обнимает себя руками, чуть не проливает содержимое кубка и одергивает себя, волнение по всему его телу бежит, кровь разгоняет, сердце быстрее, словно сумасшедшее биться заставляет. «Может уйти?» — думает он и даже разворачивается назад, но сквозь громкие возгласы и тысячи голосов слышит его «Тэхен». Нежное, любовью пропитанное, глазами, цвета мориона обласканное. Он чувствует альфу позади, его пылкий взгляд, жар, исходящий от усталого и изморенного тела. Так и застывает на месте, он двигаться не дает, все ближе подходит. «Ну же обернись», — молит Чонгук, на людей вокруг внимания не обращает, ему бы сейчас схватить омегу за руку, свалить себе на плечи и к себе унести. А потом любить, любить… Чонгук бился с его именем на устах, смерти тем самым говорил, что время еще не пришло, он не может умереть, не узнав, какова его кожа на ощупь, как это просыпаться рядом с ним, стоны губами ловить. Не может, поэтому смерть унесла тысячи других жизней вместо одной. Чонгук не жалеет, если надо он еще тысячи на алтарь к ней возложит, океан крови прольет, если такова его цена за омегу, который в нем жизнь порождает. С каждым шагом ближе к нему, Чонгук чувствует его волнение, смущения, страх, но бояться альфу Тэхен не должен. Он стена, которая будет его от страха ограждать, весь удар на себя применять. Тэхен оборачивается, чуть не сталкиваясь с его грудью облаченную в толстую кожу и поднимает глаза. А в чужих, где недавно только могли саму преисподнюю наблюдать нежность, они излучают любовь. Тэхен с таким наплывом чувств не справляется, еле на дрожащих ногах стоит, судорожно воздух в себя вбирает, но и тот только от его аромата состоит. Чонгук взглядом его ласкает, с тягучих и глубоких глаз, на румяные щеки переходит, на губы медовые, борется с желанием в них впиться, омега его красотой своей с ума сводит, внутри него будто бешеный зверь из угла в угол мечется, бесится, что его к омеге не подпускают, дистанцию держат, раненным волком воет так, что уши закладывает, но Чонгук его не слушает, он и так напуганного Тэхена еще больше своим напором пугать не хочет. Альфа замечает в его маленьких руках кубок с вином, ощущает приятный комок тепла в груди разрастающийся. — Это мне? — осторожно спрашивает. Тэхен кивает смущенно и протягивает его ему. Смотрит, как тот жадно испивает c кубка вина и взгляда с него не отводит, прямо в душу смотрит, а у Тэхена снова земля под ногами расходится. Скоро точно свалится. Он не понимает, как другие его взгляда выдерживают, как там же замертво не ложатся, потому что у него скоро разрыв сердца случится. Только омега не знает, что все кто уже смотрел, давно в костре плавятся, а их прах с ветром мешается, в легких оседает. Чонгук допивает и кубок ему возвращает, омега губы снова свои прикусывает, руку протягивает и на секунду они кожей касаются, а там, словно сотни острых иголок вонзаются. Тэхен быстро свою убирает, но Гуку и этого хватило, чтобы сорваться, железная выдержка летит к чертям и альфа не обращая внимания на сотни людей вокруг, к нему вплотную становится, руками его нежное лицо обхватывает и к алым губам примыкает, целует жадно, но ласково. Вино, что он пил жажду не утолил вовсе, оказалось ему хватило бы к его губам прикоснуться раз, но ему мало, он всего омегу хочет. Тэхен не ожидавший такого, от неожиданности кубок из рук выпускает, тот со звоном с каменно плитой сталкивается и его звон в ворохе чужих голосов тонет. Он беспомощно за его сильные плечи хватается, на ногах устоять пытается, чувствует чужую руку крепко его за талию, держащую, и за шею обнимает сам, на цыпочки встает, потому что маленький очень по сравнению с альфой и отвечает. Неумело, но старается. Ему плохо-хорошо. Он лавой растекается, плавится в его руках, и снова его поцелуи обо всем забывать заставляют. Где-то рядом Аина смотрит на них и ярко улыбается, как гордая мать, Мино смущенно украдкой на них взгляд бросает, там же Юнги радуется за них, Хосок рядом стоящий, обнимая своего омегу усмехается по-доброму, Дик дуется, жалуется Намджуну, что все вокруг милуются только они одни, альфа его взглядом в сторону указывает, где омеги из борделя стоят и все на него смотрят, хихикают, Дик только глаза закатывает и локтем его незаметно пихает. Не о том он, не о том… Хосок сразу Юнги глазами находит, так и намертво к нему прицепляется, еще раз убеждается, как его омега прекрасен и не только он. Все альфы на Юнги глядят, Хосок им глаза вырвать голыми руками уже готов. Он ревнует, дико и совладать с ней еле может. Поводья крепче сжимает в своих руках, чуть лошадь галопом поскакать не заставляет. Его белоснежная кожа сверкает как тысячи солнц, Хосок не слепнет, потому что Юнги не дает, он свое тепло и свет понемногу дает. — Как же я скучал, — подбегает к нему омега и на шее виснет, отчаянно к сильному телу прижимаясь, в шею утыкается, шепчет, облегченно выдыхая. Весь этот месяц он на нервах провел, весь день, будто по раскаленным углям ходил, переживал, и только сейчас находясь в его руках, выдохнул. Хосок смеется тихо, так по родному, маленькое тело будто хрусталь держит осторожно, но обнимает крепко за талию, его запах вдыхает, губами к виску прижимается, в щеку целует, лоб, глаза и наконец, до губ добирается. Юнги сам льнет, отвечает с не меньшим желанием. — Малыш, — в губы выдыхает, последний поцелуй дарит и отстраняется. — Ночью ты у меня не уснешь, — обещает, Юнги верит и в нетерпении губу прикусывает, дразнит.

***

Мино поздно возвращается с кухни после того как остался помочь Аине. В главном зале все еще проходило пиршество в честь победы Чонгука, даже отсюда он слышал громкие разговоры и смех. Свернув за угол омега вдруг натыкается на чью-то твердую грудь и чувствует крепкую хватку на руке. — Что-то тебя я там не видел, — останавливает омегу Намджун, который судорожно глотнул воздуха, себя корил, что уйти не успел. — Не ждал меня? — ухмыляется, тонкую кисть сжимает до побеления. Омега шипит, руку выдернуть пытается, но ничего не выходит и кидает на него полный разъяренный взгляд. — Нет, — твердо говорит, — Не ждал. Намджун его не отпускает, вплотную становится, свободной рукой нежного лица касается, тот отворачивает голову от режущего, словно лезвия прикосновения уйти пытается, на его трепыхания альфа только улыбается, скорее скалится. Мужчина обещал себе, клятву дал, что не подойдет больше к этому мальчику, но ничего с собой поделать не может, все нутро к нему только тянется, впервые он слово не сдержал. Поначалу издалека наблюдал, но этого становилось мало. Ему хотелось большего, чтобы сжимать его в своих руках, стонами упиваться, сладость его губ испробовать. Сам не заметил как за одним бокалом второй опустошал, а за ним и целый кувшин. С каждым глотком всего себя отпускал, зверя пробуждал, который внутри таился, времени поджидал. Он утыкается в его маленькое плечо и тяжело вздыхает, омега перед ним замирает, будто и не дышит вовсе, не шевелиться. Чувствует ужасный запах перегара и понимает, что мужчина пьян, а потому не контролирует свои действия. — Отойдите от меня, — шепчет Мино, вырывается, но его лицом к твердой груди припечатывают. — Не бойся, — словно убаюкивает, — Я не сделаю больно, мой мальчик, — губами ушка касается, тихо шепчет. Мино руками в его грудь утыкается, оттолкнуть пытается, но тот словно врос в каменные плиты. Он роняет одинокую слезу, которая сразу же впитывается в одежду альфы. Он его боится. Боится того, как тот смотрит на него, глазами раздевает. В его глазах не обожание, не любовь, то было желание обладать. Только Мино не омега с борделя, которого можно трахнуть и бросить. Он этого боится, потому что помимо страха у него появляются неведомые ему чувства. Но опять же, это не любовь. Ненависть. — Не плачь, — слезы стирает, губами их ловит. Намджун себя настоящего, наконец, выпускает, который несколькими замками заперт был, увидев омегу, будто с ума сошел, наружу просился. — Ты у меня самый красивый мальчик, — из всех, что были. Это одержимость в чистом его виде.