Dios de la muerte

Чимин вернулся к себе в маленькую коморку, на все вопросы Линды отвечал коротко или вообще пропускал мимо ушей, он не хотел её этим обидеть, но ничего с собой поделать не мог. Голова гудела и не прекращала болеть, в один миг на него навалилось все и давило как изнутри, так и снаружи. Он бездумно подошел к постели и лег на неё, не раздеваясь, уставившись в потолок, будто там кроилось решение всех его проблем. Тело все ещё помнило его теплые прикосновения, и сейчас он продолжал чувствовать на себе чужие крепкие руки. Возможно, его одежда пропитала в себя частичку его запаха, возможно, Линда это почуяла, а может, и нет. Чимин об этом не думает. Слишком сильно его переполняет чувствами, которые он насильно семью замками запер, чтобы не смели о себе напоминать. Пришел Дик и все вернулось, как было. Взгляды, бросаемые украдкой на мужчину, частые вдохи его аромата, бешеное сердцебиение и абсолютное счастье. Да, Чимин был счастлив его видеть спустя столь длительное время, он тоже скучал и теперь без конца проигрывает в голове момент в саду. Дик долго не хотел его отпускать, на все его доводы отвечал поцелуем, вовремя затыкая омегу. Чимин краснел, смущался и вскоре сдавался. Лишь дав обещание, что следующим днем они снова встретятся, альфа его отпустил, шепнув на ушко ласковое «мое солнце», от которого жар прилил к ушам и щекам. Чимин с нетерпением ждал утра, уснуть не мог от волнения и всю ночь ворочался с боку на бок, пока сон не сморил. —Чимин, вставай, — женщина стала будить омегу, тряся его за плечо. Чимин недовольно промычал и разлепил тяжелые, словно свинцом налитые, веки. — Что такое? — невнятно пробормотал омега. — Ты до дня спать собираешься? В саду столько персиков собрать надо, все уже там, — причитает Линда, складывая уже одеяло. — Как день? — тут он сам вскочил, с удивлением обнаруживая, что и вправду чуть ли не до полудня проспал. — Я сейчас, — заверил Чимин, когда женщина уже выходила. Быстро умывшись и сняв с себя мятую одежду, он переодевается и идет на кухню. Его совсем не прельщало это занятие, как собирать персики. Как же он их ненавидел. Оттягивая время как можно дольше, Чимин медленным шагом заходит на кухню, где уже вовсю хлопочет Линда. Он садится за, скромно, но сытно накрытый стол, берет лепешку и макает в варенье из персиков. Опять они! — Говорят, послезавтра Верховный совет устраивает сборище, северяне прибыли вчера, ходи осторожнее, не попадайся им на глаза, — присев напротив, говорит женщина. Чимин замирает с лепешкой у рта, во все глаза, уставившись на нее, ну не скажет же он, что уже повстречал одного очень наглого северянина. — Ты же знаешь меня, — натягивает улыбку, — Я к ним и на сотни метров не подойду. — Знаю, — взгляд её смягчается, и она треплет его по волосам. — Ну все, не сиди долго, иди. Чимин снова улыбается и быстро поев, выходит, взяв одну корзинку, стоящую в углу. Если Линда узнает о Дике ему здорово попадет и это не на шутку пугает. Разочаровывать её последнее, что он хотел бы сделать. Она многое делала для него, растила его как своего сына, не отказалась от него, когда увидела на пороге брошенное дитя. О его происхождении она все время умалчивает, не говорит, кто его оставил у неё. Чимин не то чтобы прям очень любопытствовал, но хотел бы знать, а так не давил, не хочет ну и ладно. Представление о том, как он добрые полдня проводит в саду на корточках, собирая ненавистные ему персики, сводит с ума. Он специально отходит подальше от других, не желая с кем-либо говорить, и садится на колени, набирая на руки персики, несколько пробуя. Через некоторое время к нему присоединяется Нану и удивленно смотрит. — Ты их ешь больше, чем собираешь, — говорит, — Ты одну ешь, а три в корзину клади. — Этих персиков тут весь сад, жизни не хватит, чтоб их всех собрать, — восклицает Чимин, выбрасывая косточку. — Я ем, и их меньше станет. Нам работы меньше. — Смотри, живот заболит, — беспокоится Нану и качает головой. — Не заболит, — отмахивается Чимин, вытирая перепачканные руки в сладком соке. Чимин устало присел у дерева, свесив руки на коленях. Он зашел глубже в сад, подальше от надоедливого Нану и остался один, но эта тишина, стоявшая вокруг была приятна. В тени дул легкий ветер, охлаждая разгоряченное тело, и омега прикрыл глаза, подставив лицо под него. Позади тихо хрустнула упавшая ветка, Чимин не обратил на это внимание, пока его кто-то не хлопнул за плечи. Он тут же распахнул глаза и крупно вздрогнул, громко вскрикнув и резко оборачиваясь назад. Рядом с ним сидел смеющийся Дик, Чимин прижал ладонь к груди, где бешено, колотилось сердце, точно выпрыгнет. Омега хватал ртом воздух ошарашенно глядя на усмехающегося мужчину. Вот же подлец! — Я чуть со страху не помер, — воскликнул Чимин, ударяя по груди, изворачивающегося от него альфу, — Нельзя же так пугать, — а сердце никак не успокаивалось. — Ну, иди сюда, — ласково подозвал к себе, распахнув руки в стороны. А глаза… глаза все ещё смеялись. Смешно ему значит! Чимин смерил его обиженным взглядом и гордо встал, беря в руки полную корзину. Только Дик его быстро нагнал, отобрал корзину, поставив на землю, и обвил талию руками, крепко, чтобы не убежал, прижимая к своей груди. — Не убегай. — Тебе нельзя быть здесь, со мной, если нас увидят, — вздыхает Чимин и пытается отойти назад, боясь быть замеченным. — Что же мне делать, если меня так сильно к тебе тянет, если я эту тягу никак обуздать не могу, контролировать? Что ты со мной делаешь, солнце? И все те моменты, когда он заставлял себя забыть Чимина, теряют свой смысл. Никто и рядом с ним не стоит. — Перестань, я серьезно, — вспыхивает омега и недовольно бурчит. И действительно, как это все объяснить… хватит ли слов. Он чувствует, будто они всегда знакомы были, от мужчины ощущалось что-то родное, он бы назвал это домом, которого у него никогда не было. — Пожалуйста, уходи, мне и вправду нельзя с тобой видеться, встретимся вечером у озера, — с мольбой в голосе просит Чимин, оглядываясь по сторонам. — Нану глаз с меня не сводит, клянусь, выскочит сейчас откуда-то. Дик смотрит на него и смеха сдержать не может, любовно поглаживая по щеке. — Я не шучу, — бурчит смущенный внезапной нежностью Чимин, неловко отводя взгляд. — Хорошо, буду тебя там ждать, — соглашается альфа и, не удержавшись от соблазна поцеловать так манящие губы, прижимается к ним, долго и глубоко целуя. Чимин от неожиданности дышать забывает, беспомощно хватаясь за широкие плечи и между перерывами жадно воздух ловит. В груди, будто что-то взрывается и его тепло быстро расползается повсюду, сладко щемит в животе. Чимин первым отстраняется, глубоко дыша и тут же с места срывается, не забыв взять корзину. Дик усмехается его метаниям и смущению, смотря ему в след. Что же он с ним делает? Прижимая пальцы к припухшим и алым губам, Чимин еле рвущуюся наружу улыбку сдерживает, медленно бредя назад. На глаза Линды он старается не попадаться, занимает себя чем угодно лишь бы время убить, даже помогает подмести двор, сходил на рынок по поручениям и там его вспоминает, как альфа на плечи свои его закинул и так нагло унес. «Дикарь», — думает Чимин, мечтательно улыбаясь. Сердце то замирает, то бешено колотится и это сводит с ума. Он не может думать о нем из-за этого — вдруг оно разорвется вовсе, но и не думать не может, так и из головы не выходит его прекрасные глаза. Глаза, в которых будто целый мир помещен. Еле дождавшись вечера, Чимин идет по лесу, по им же протоптанной тропинке, в предвкушении встречи. В голову лезут воспоминания того дня, когда альфа без зазрения совести наблюдал за ним, пока он купался, разглядел небось со всех сторон, от этого постыдный яркий румянец лезет на лицо и Чимин видит впереди его, сидящего у дерева. Рубаха нараспашку, открытая поджарая грудь, взъерошенные волосы. Красивый и горячий. Чимин тихо подходит сзади и только протягивает руку, чтобы его плеча коснуться, как Дик разворачивается и тянет омегу на себя, усаживая на бедра. Чимин обиженно дуется. — Так нечестно, ты должен был испугаться. — Меня ничто не может испугать, — хмыкает Дик, — И я слышал, как ты крадешься. Дик обнимает его как самое ценное, что у него есть, только в глаза смотрит, чем смущает сильно и краснеть заставляет. Они долго говорят, Чимин рассказывает, почему в тот день не мог прийти и снова грустит. Солнце медленно заходит за горизонт, а они все ещё не могут оторваться друг от друга. — Если Линда узнает, что я встречаюсь с тобой, я не знаю, что она сделает, — вздыхает Чимин. — Мне нужно возвращаться, — с сожалением говорит омега. — Это она тебя тогда не пустила? — догадывается Дик и Чимин понуро кивает, опуская взгляд на свои руки, сложенные на коленях. — Ничего не сделает, не бойся, — успокаивает Дик, видя как тот расстроился, — Если надо будет, я тебя украду, — Чимин невольно прыскает, но видя серьезное лицо мужчины, осекается. — Ты же не серьезно? — осторожно спрашивает. — Предельно серьезно. Дойдя до дворца, они расходятся. Чимин не дает себя целовать, говорит, губы опухнут и покраснеют, а Дик не слушает, все равно к себе прижимает и напористо вгрызается в губы. Тихий стон вырывается из него прежде, чем Чимин успевает понять это, а мужчина начинает сильнее напирать. Он не поспевает за ним, отвечает, как умеет, задыхается от нехватки воздуха и жадно дышит, когда тот отстраняется. Альфа уходит, и он остается один, смотря ему вслед, поправляет взъерошенные волосы и тоже идет к себе, кусая зацелованные губы. Чимин осторожно пробирается к себе и останавливается на пороге, увидев готовящуюся ко сну Линду. — Ты не спишь? — прокашливается Чимин, поджимая губы, и подходит к окну, открывая его. — Ты где был так поздно? — встречный вопрос застает его врасплох и он замирает. — Гулял, — пожимает плечами Чимин и снимает одежду. — Так поздно? — повторяет женщина, оглядывая его с ног до головы, пытаясь понять врет он или нет. — Да, ночью воздух свежее, — кивает омега и заползает в постель, незаметно выдыхая. Линда больше ничего не спрашивает и тоже ложиться спать, на что Чимин успокаивается. Он ей никогда не врал и чувствует себя отвратно из-за этого, но и сказать ничего не может. Знает, что рада та точно не будет. А пока свет луны падает на его лицо, и он закрывает глаза, думая о нем.

***

Минхи смотрит на ненавистное ему лицо напротив. Не знает что чувствует: злость ли это или ненависть. Одно от другого не далеко. Аорон крепко спал на животе, омега как можно дальше лег от него, с соблазном поглядывая на блестящий серебряный нож на подносе. Он бы всадил его альфе, пустил бы ему крови, заставил бы в ней же его захлебнуться. Только страх и здравый рассудок останавливают Минхи, не успеет он и за дверь выйти, как головы лишиться. Смерть Аорона не должна быть на его совести, его руки не должны быть запятнаны гнилой кровью. Сегодня он лежит рядом с ним, а завтра попляшет на его гробу. Этим он себя успокаивает. Закрывает глаза и видит другую жизнь, где нет ни боли, ни печали, одно умиротворение и спокойствие. Жаль, что забвение уходит с восходом солнца, к мраку он давно привык, черный отныне его любимый цвет, как и красный. В день похорон своего прошлого Минхи наденет черное и встретит зиму, облачившись в красное. Солнце становится все тускнее с каждым днем, холоднее. Минхи будет скучать по лету, по его теплым касаниям, по зеленым лугам, которые вскоре покроются белоснежным покровом. Но зима ему отныне ближе, потому что внутри у него давно вьюга воет, там одна пустошь, снегом наваленная. Она не появилась внезапно, но и о себе долго знать не давала, не предупреждала. С детства он не видел ни любви, ни ласки, папа с ним был редко, иногда Минхи даже допускал мысль, что он и вовсе не его папа. А отец проявил внимание только когда он вырос до того возраста, когда омег замуж выдают.… Но то было не отцовское внимание, он смотрел на него как на омегу, которого хочет трахнуть, что и сделал. А Минхи не чувствовал тогда ничего, эта пустота внутри после этого все расширялась, поглощая в себя всю боль так быстро, что он даже не успевал ощущать её. Но Аорон все делал искусно, у него для Минхи личный сорт боли подготовлен, он её медленно вводит, дает испытать сполна, да так, что Минхи каждую крошащуюся в пыль кость ощущает. Минхи начинает тихо вставать и наклоняется, чтобы взять брошенную у постели одежду, не замечая, как Аорон жадным взглядом скользит по пышным и упругим ягодицам, а потом бесцеремонно подтаскивает омегу к себе за запястье, сжимая рукой аппетитную округлость. — Отпусти меня, — шипит ему Минхи, в отвращении кривит лицо, когда альфа целует его шею. Толкает его в грудь и больно царапает. — Моя любовь к тебе безгранична, а твоя дикость только заводит, — хрипит возбужденным голосом, от которого Минхи тошнит уже. — Да что ты знаешь о любви, ненавижу тебя, грязное животное, — выплевывает омега, Аорон замахивается и сильно бьет его по лицу. Минхи от боли теряется, левая щека горит огнем и немеет. И правда, что это, его любовь? Аттила любил богатства, любил власть, он её жаждал, дышать без неё не мог, и из-за этого погибли тысячи. У Минхи по одному от его любви кости ломаются, а органы, будто живьем из него вытаскивают. Это хуже смерти, переживать одно и то же изо дня в день. Такая любовь — самое мерзкое, что могли придумать люди. — Ты не смеешь так разговаривать со своим мужем или я тебе язык вырву, от него все равно толка нет, не забывайся — он грубо переворачивает омегу на живот и одним толчком входит в него, тут же начиная быстро вбиваться. Истошный крик боли отскакивает от стен. Он с наслаждением слушает его громкие крики, стоны боли только ласкают его слух, а тело под ним идеально, словно для него слепленное. Аорон им одержим. Минхи здесь никто, даже к наложникам из гарема относятся лучше, чем к нему. От позора ему не отмыться, при каждом удобном случае ему напоминают о той кровавой ночи, где мужчина нагнул его перед всеми, обесчестив и унизив. В ту ночь Аорон ясно дал понять, кем он ему приходится. Но Минхи мириться с этим не собирается, настанет и его час. После того как Аорон его отпустил, он тут же выскользнул из спальни, бездумно идя вперед. Завтра они покидают дворец, и впервые за столь долгое время он вернется домой. До этого он хотел бы увидеться с Сокджином, единственным человеком, благодаря которому он все ещё жив, если бы альфа его тогда не остановил, Минхи бы точно спрыгнул в озеро. Но на пути к нему Син подловил его во дворе и заставил позавтракать с ним. Нехотя омега садится напротив Сина, ковыряясь в тарелке, кусок в горло не лез, рядом с ним не то, что есть и дышать невозможно. Воздух будто раскален, обжигал легкие. Со смертью Хейга прошло не так много времени, старший выглядел чересчур спокойно, даже счастливо. Взял на себя управление гаремом и дворцом, пытался как-то повлиять на сына, но что уже поделаешь, когда столько лет и внимания на него не обращал и только сейчас интерес проявил. Аорона не изменить, он Сину не доверяет вовсе, а вскоре и из дворца его выселит на самую окраину Востока в старый особняк из-за ненужности. Эта участь настигает почти всех, чьи сыновья становятся правителями своих земель. Этого то старший омега боится, со страхом просыпаясь по утрам и с ним же засыпая. — Это что такое? — вдруг спрашивает Син, заметив на руке Минхи синяки от чужих рук, протягивает ладонь. Минхи свою тут же вырывает и прячет под стол на коленях. — Аорон постарался, — не скрывая в голове отвращения и ненависти, отвечает Минхи. — Мой сын никогда не поступил бы так со своим мужем, значит, это ты не так хорош, не зли его, — твердо говорит Син. — Если вы так хорошо знаете своего сына, то знайте, что особняк в долине ждет вас, — кидает омега и встает с места, оставляя, ошарашенного Сина одного. — Как ты смеешь такое говорить? Не забывай перед кем сидишь, — он злится, Минхи это видит, также видит, что это его напугало. — Что вы, как я могу забыть, — усмехается Минхи, вставая. — Это вам не стоит забывать кто перед вами. Впервые Минхи смог дать отпор, но вовсе не чувствует себя хорошо. Он быстро идет, не разбирая дороги, доходит до конюшни и, видя там Сокджина, направляется к нему. Сразу же кидается ему на шею, утыкается носом в сильное плечо и тут он плачет, отпускает себя, дает волю. Перед Аорон не смел, плакать, но как его увидел, не сдержался. Джин удивляется сильно, но омегу обнимает, ласково поглаживая по голове, и чувствуя, как рубаха намокает от его слез. — Что случилось? — тихо со скрытой заботой спрашивает альфа, — Кто обидел? Минхи громко всхлипывает, сильнее льнет к нему. Он устал. Он просто хочет жить, не вздрагивая каждый раз как Аорон в их спальню заходит, не слыша за спиной громкие шепоты. — Нас могут увидеть, — говорит Джин, мельком оглядываясь, но омегу не отпускает, ближе к себе прижимает, прячет его в своей груди ото всех. — Пусть увидят, — отвечает Минхи и поднимает на него красные глаза, а в них боли океан, что утонуть можно. Сокджин тонет, пальцами стирает с его лица слезы, за каждую пролитую кровь пустит. — Потерпи немного и все это закончится, я обещаю. — Что? — Минхи отрывается от него и не понимает, о чем тот говорит. — Аорон за твои слезы кровью ответит, — губами каждую слезинку забирает, чувствует их горечь и злость просыпается в нем. Минхи снова откидывается на его грудь, комкает в руках ткань грязной рубахи. Его объятия сродни титановой броне, никому не пробиться, никому не сломить. Ему в них хорошо, он бы вечность так простоял. — Я завтра уезжаю, — грустно вздыхает Минхи. — Знаю. — Я не хочу. Сокджин тоже. Потому что он, кажется, нашел то, что отпускать, не намерен теперь. Они смотрят друг другу в глаза, два одиноких человека, нашедших жизнь на дне взора другого. И как тонувшие в бездне, они цепляются за неё всем, жаждут её как никогда, а потому каждый вдох ловят губами. Это нежные и совсем осторожные движения, Джин сминает мягкие губы омеги и готов поклясться, что ничего слаще не пробовал. Он целует его долго, крепко держа за талию, пока Минхи цеплялся за широкие плечи, лишь бы на дрожащих ногах устоять. — Зачем ты это сделал? — спрашивает ошарашенный Минхи, прикусывая опухшую губу. — Не надо было? — водит носом по его нежной щеке Джин, незаметно вдыхая нежный запах омеги и с ума сходит. Минхи встает на носочки, обнимая альфу за шею и сам целует. А следующим утром грустно смотрит на скрывающийся за горизонтом дворец, впервые за несколько месяцев он едет домой в Вегейр. А воздух здесь иначе, горечь присутствует, но не так, чтобы пеплом в легких оседала. Все это время он мечтал вернуться, с самого первого дня, но сейчас осознает, что не чувствует ни радости ни восторга от долгого ожидания. Никак. Минхи видит все те же самые сады, мощенные камнем дорожки, деревья, но ничего. И теперь он понял, что дом это не место, где он родился. Нет. И нашел он его лишь спустя шестнадцать лет в одном человеке, который за тысячу километров от него. Папа встретил его холодно, к слову, Минхи тоже. Мун обнял сына, невзначай скользнув ладонью ниже поясницы незаметно для других. Минхи быстро отстранился и ждал, пока приветствия закончатся, чтобы уйти к себе. Для него это все слишком, все ещё свежие раны вновь кровоточили, а видеть отца, его ухмылку на губах. Тошно. В свою палату его не пустили, а поселили вместе с Аороном в другую. До самого вечера Минхи слонялся по дворцу, слуги поглядывали на него заинтересованными взглядами, а он искал лишь одного, который представился сыном кухарки, только тот не объявился.

***

Утомленный после секса Тэхен уснул и, проснувшись сладко потягивается, обнаруживая рядом мужчину, нежно улыбается, невесомо касаясь его щеки, и коротко надавливает на нижнюю губу. Он руку тут же убирает, но Чонгук ловко хватает её, распахивая глаза чернее ночи, и подносит к губам, целуя каждый пальчик. — Я думал, ты спишь, — тихо говорит Тэхен. Мужчина выразительно на него смотрит, — Ты не спал? — Разве можно уснуть, когда рядом такое сокровище. Не мог оторвать глаз, — говорит мужчина хриплым голосом и подминает его под себя, глубоко целуя. Он с присущей ему жадностью сминает чужие губы, руками по стройному и желанному телу шарит, выступающие ребра поглаживает, к мягкому животу опускается и целует, прикусывая кожу. Тэхен не может сдержать рвущуюся наружу сладкий стон, омега зарывается пальцами в густые черные волосы, то оттягивая, то ближе к себе прижимая, дугой выгибаясь от прошибающего все тело наслаждения. С появлением альфы у него началась очень насыщенная половая жизнь. Чонгук был ненасытным, страстным, всегда голодным, он брал его каждый день, каждую ночь, доводил его до высшего удовольствия. Тэхен чувствует его напряжение с самого их прибытия на Юг, поэтому не прочь помочь ему расслабиться, он всего себя мужчине отдать готов. Чонгук откидывает одеяло в сторону, принимается стягивать с него тонкую сорочку, скользя любовным взглядом по медовой коже. Он выцеловывает каждый миллиметр его тела, пока не добирается до губ. Ловит его громкий вскрик, когда резко одним толчком полностью входит. Тэхен замирает, часто дыша, и тонет в чужих глазах. Чонгук касается носом его вздернутого носика, не двигается, удерживаясь на согнутых локтях, омегу собой закрывает, вплотную к нему наклоняется, крепким торсом судорожно поджимающемуся животу прижимается, сливаясь в поцелуе со вкусом нежности. Горячее дыхание мужчины оседает на румяных щеках омеги. Тэхен прикрывает глаза, когда альфа начинает медленно двигаться и чувственно стонет, уткнувшись лицом ему в шею. Чонгук трахает его нежно, неторопливо, одаривая поцелуями в шею и лицо. Такое бывает редко, потому что обычно альфа в сексе бывает диким, страстным, но таким он ему тоже нравится. — А как звали твоего папу? — вдруг спрашивает Тэхен, лежа на груди мужчины. Чонгук, поглаживающий волосы омеги, вопросу удивляется и останавливается, с минуты сверля взглядом его макушку. — Мин, — отвечает спустя некоторое время. — Красивое имя, — озаряет улыбкой Тэхен, услышав хриплый голос Чонгука, думая, что тот так и не ответит. — У меня в жизни были только двое самых прекрасных омег, — говорит Чон, заправляя шелковистую прядь омеги за ушко, не сводя с него глаз. У Тэхена сердце пропускает удар, он затаивает дыхание, смотря в ответ на два мориона. — Мой папа и ты, вы друг другу в красоте не уступаете, — продолжает альфа. Тэхен слушает и не верит в то, что слышит. Он все время от него признания ждал, хотел услышать его «я люблю», но то, что Чонгук сказал сейчас и рядом с этим не стоит. Омега приподнимается выше и, обхватив его лицо, целует, без слов говоря, что тоже любит. Чонгук его понял и, обняв, под себя подминает, с жадностью отвечая. Порой слова и вовсе не нужны, когда сами действия говорят больше, даже то, что словами то не объяснить, в их случает таких на свете ещё нет. Пока Чонгук одевается, Тэхен выходит на террасу и поражается красоте, открывшейся перед ним. Вокруг зеленые и цветущие сады, чьи ароматы доносятся до него, под алым закатом. Такого на Севере можно увидеть редко, как Чонгук рассказывал, только в самый разгар лета в богороще все благоухает. Тихие бесшумные шаги сзади и через секунду сильные руки обвивают его поперек живота. — Почему ты не хотел сюда приезжать? Здесь же так красиво, — восторженно лепечет Тэхен, поворачиваясь к нему лицом. — Место красивое, не спорю, но люди тут те ещё твари, — хмыкает мужчина, щекой прижимаясь к его волнистым волосам, то, что они ещё его смерти хотят, не говорит, — Скоро в этом убедишься, — говорит альфа, вспоминая, как Лин принял его за прислугу, начинает злиться и сильнее сжимает хрупкую талию. — Когда мы вернемся домой? — спрашивает Тэхен, нежась в любимых руках. Чонгук от его «домой» застывает, а омега непонимающе смотрит на него. — Я что-то не то сказал? — Нет, все верно, — качает головой альфа, — Через день отправимся, я не собираюсь здесь долго задерживаться, — отвечает, носом по мягкой щеке водит и целует куда попадет. — Мне надо идти, не скучай — говорит Чонгук и нехотя отстраняется. — Буду, — бурчит Тэхен и не отводит взгляд. Сам не помнит, когда он научился его выдерживать.

***

На кухне стоит пар, все о чем-то шепчутся и готовят. Мимо него проходит парень с большим подносом, тут же за ним ещё один. Чимин глазами ищет Линду, но во всем этом переполохе ничего разобрать не может. Он протискивается между людьми, чей-то локоть попадает ему прямо в ребра и Чимин шипит, морщась и хватаясь за бок. И наконец, видит её, но его кто-то берет за плечо и тащит назад. — Чимин, ты нам нужен, — говорит Шиин на ходу, перекрикивая шум, стоящий на кухне, — Будешь вино подавать господам, пойдем скорее, — омега вытаскивает его в коридор и ведет куда-то. — А что происходит, Шиин? — не понимает Чимин, следуя за ним. — Лорд Мун принимает сегодня ночью наших гостей, — объясняет. — Но ведь Совет только завтра будет. — Сегодня, — коротко ответил Шиин и Чимин понял, что ничего больше от него не узнает, а потому молча принял в руки одежду, врученную им. Белая рубашка, обшитая золотыми нитями, сидела на нем свободно и легко, приталенные штаны плотно облегали стройные ноги. Его глаза обвели черной сурьмой, а полные губы намазали чем-то нежного цвета, точно персики, что вкусно пахло. — Зачем так наряжать? Я же все лишь вино подавать буду? — спрашивает Чимин, когда ему укладывают золотистые волосы. — Цыц, не вертись, — шикнул Шиин. — Там будут все правители Вестероса, альфы, естественно, туда не пустят страшил. Он выглядел не хуже господина Лина в этом наряде. На секунду Чимин почувствовал себя омегой из знатной семьи, но все улетучилось, когда ему в руки дали кувшин с вином. Подходя к залу, он услышал легкую музыку, на диванах располагались господа, а перед ними в откровенных нарядах танцевали омеги. Среди них он заметил и Дика, безучастным взглядом, скользящим по ним. Почувствовав укол ревности, Чимин отвернулся и больше не смотрел на него. И пусть тому вовсе было неинтересны полуголые тела, но как это объяснить судорожно сжимающемуся сердцу. Крепко взяв в руки кувшин, дабы не разлить вино из-за подрагивающих рук, он осторожно начал наполнять кубок Муна. Не заметить Чимина невозможно, Дик увидел его сквозь сотни снующих людей, которые меркли на его фоне. На нем не было лица, хмуро поджатые полные губ, потускневшие глаза. Дик внимательно следил за ним и когда омега к нему подошел, пытался заглянуть в глаза, но тот их упорно прятал, быстро скрывшись из виду. Чимин облокотился на стену, и устало выдохнул, борясь с желанием убежать. На колени Чонгука приземлился светлокудрый омега, от которого так приторно сладко пахло, что он невольно поморщился, омега обвил своими тонкими ручками сильную шею мужчины, явно наслаждаясь этим и обольстительно улыбнулся. Голыми бедрами омега тихо покачивался в такт музыке льющейся из умелых рук парня на другом конце зала и ещё больше расплылся в победной улыбке, когда большие ладони альфы легли на талию, сжимая, но Чонгук коротко усмехнувшись, только оттолкнул его, заставляя встать. — Не сегодня, малыш, — он отпил от кубка крепкого рома, ничуть не морщась от горечи, что обожгло горло, и посмотрел на Намджуна. А тот наоборот наслаждался сексуальной омегой, оседлавшим его, шлепнул его по обнаженной ягодице и парень звонко рассмеялся, сильнее начиная тереться о его член. Только Чонгука больше никто не привлекает, не цепляет, да и зачем, когда он уже нашел самого прекрасного омегу Вестероса, который не сравнится ни с кем в постели и занимает все сердце. Дик, потерявший из виду Чимина, сел рядом с Чонгуком. — Целый месяц дороги и все ради этого? — хмыкает Дик, обводя взглядом зал. — Совет давно потерял свою власть и силу, — размеренно говорит Чонгук, глядя на одного из них, который сальным взглядом смотрел на крутящихся перед ним омег. — Когда-то именно они удерживали обезумевших королей, что устраивали войны за трон, а теперь они только притираются к сильнейшим, остаются в тени и сами двигают к разрушению. Вот чем занимается Верховный совет, при правителях пяти королей света, в Совете были мудрые люди, которые принимали важные решения по улучшения мира. А сейчас что? — он презрительно осмотрел сидящих людей, Дик внимательно его слушал, не смея прерывать. — Во что превратился Великий Верховный совет? — его голос понизился. — Сборище похотливых мужчин, что обсуждают голые тела омег, — печально усмехнулся, а Дик замолк, думая о своем. Завтра они покинут Вестгейр, и он снова разлучится со своим мальчиком. От этого в груди болезненно кольнуло. — Мне нужно остаться на несколько дней, — сказал Дик после долгих раздумий, он попытается уговорить Чимина поехать с ним и понимает, что одной ночи для этого не хватит. — Что ещё? — удивляется Чонгук, а потом прослеживает за его взглядом направленного в угол у стен, где стоял омега, чьи золотистые волосы отливали медом в свете огней. Мужчина усмехается и кивает, Дик благодарно улыбается. Ведь один раз, найдя жизнь — грех её потерять, до самого конца мучиться, в котле своих чувств гореть. Именно так.

***

По традиции омеги господ должны были быть отдельно, и поэтому спустя час к Тэхену постучался один из слуг и отвел его к другим. Чонгук уже ушел, оставив горячий поцелуй на губах, до сих пор горящих. В большом зале сидели несколько омег, среди них был и Лин во главе, он одарил его изучающим взглядом и приветливо улыбнулся. Столько яда и притворства Тэхен доселе не видел. Все одеты в дорогие шелка, на шеях и руках блистали камни и золота, на нем же просторная рубашка бледно красного цвета, подчеркивающий пшеничные волосы и все же ему было не хорошо рядом с ними. Они расселись вокруг длинного стола, набитого, чем только нельзя, их приятный аромат побуждал аппетит, но есть Тэхен не хотел. Омеги разговаривали о чем-то своем, чего он не понимал, обсуждали своих мужчин, и что казалось для него абсурдным и неприемлемым, о том, кто каков в постели. Ему было противно слушать это, и так испорченный аппетит вовсе пропал, а потом Лин обратился к нему. — Твой альфа сам дьявол Севера, в постели он такой же дикий, как о нем говорят? — глаза горели озорным огоньком, то ли от выпитого вина, то ли он так развлекался. Лин приподнял бровь, и все глаза уставились на него. Минхи бросил полный отвращения взгляд на папу. Крепкое вино всем языки развязывает, только Тэхен и глотка не сделал. — Спросите у тех, кто это сказал, думаю, им лучше знать, — ответил Тэхен, поражаясь тому, как ещё остался невозмутимым, но внутри у него буря чувств, что сметала все на пути, а кости крошила в песок. — Ещё говорят, что у них любовь, — смеется один. — Да что эта любовь? В нашем мире она не существует, — усмехнулся Лин, — А если и так, то свою любовь они дарят всем доступным, в особенности тем, кто обитает в борделях. Такая у них любовь. Все короли изменяют. Наверное, его боль была выше иных чувств. Так подумал Тэхен, иначе, зачем ему так говорить, не его же чтоб сломать.… Он Чонгуку верит, доверяет ему и знает, что тот не поступил бы так с ним и даже, если альфа и спит с другими, Тэхен продолжает любить его и никогда не перестанет. Чонгук был прав — люди здесь те ещё твари. Но у Лина получилось одно — его слова проникли в сознание, обживаясь и без конца прокручиваясь. Тогда он ушел. Минхи провожал его задумчивым взглядом и как бы тот не был расстроен, что этого не показывал, спина его была ровной, а походка твердой. Только скрывшись за дверью, покосился, ему не по себе становится, весь груз до этого так долго им откладываемый перед ним вываливается разом. Он остается один. Уязвленный перед собой, перед своими страхами. Эти стены будто сужаются к нему и давят, Тэхен выходит, закрывая за собой дверь. Он оглядывается, но никого нет, только он, посреди большого длинного коридора, который будто бесконечен, будто вовсе конца нет. Каждый шаг — один момент из светлого прошлого. Тэхен идет и, кажется, заново все проживает. С самого начала. А по стенам бегут звонкие визги и крики детей, за ними следуют ворчания и ругань, среди которых омега слышит папу. Такой родной голос, по которому Тэхен скучал. Он останавливается и прислушивается, ближе к стене подходит и ладонью прислоняется. Слышит шутливые ворчания папы на отца и улыбается, а потом с ужасом отскакивает. Громкий, оглушающий топот копыт Он медленно прогуливается, думает о Мино, как он, все ли в порядке. Не верит, что все это происходит с ним. Он помнит те вечера, где они с Мино сидели у подножия холма и смотрели в закат, там, где совершенно другой мир и мечтали хоть глазком взглянуть на него. Только взглянуть, узнать как там, а не жить в нем… Тэхен скучает по родному дому, по папе, по отцу, Дану, так не хватает их, что душа завывает и тоска накатывает ужасная, пуская свои корни, а шипы её колючи и остры, вцепляются изнутри и рвут до боли. Противный тугой комок застревает в горле, Тэхен глубоко дышит, но проглотить его не может. Сидя среди сотни цветущих роз, он чувствует зловонный запах горечи, въедающийся в кожу. Слез нет, есть только громко плачущая душа и тупая боль в ней. Эти игры в престолов не для него, они не для простого народа. Люди хотят лишь вечное лето, не гаснущее солнце над головой, здоровье детей и никакой боли. Все. Кто сидит на троне, кто за него воюет — их не волнует, но из-за них страдают лишь невинные и их всюду преследует лик смерти. Но Тэхен уже ступил на это и у этой дороги пути назад нет, как бы он не оглядывался. Тэхен ложится в постель, раздевшись догола. Сон не идет, в голове пустота, в то же время все. Он долго лежит, смотря на свет луны в окне, мысли крутятся одна за другой, он не знает за что ухватиться. Дверь с тихим скрипом открывается, тихие шаги позади и шуршание одежды затем. Сзади прижимается горячее тело к спине, руки, обвитые выступающими венами, ложатся на живот и крепко обнимают. Теплое дыхание ласкает чувствительную шею, а потом к нему присоединяются и губы, оставляя горячий след на коже. Тэхен открывает глаза и поворачивается к альфе, осторожно кладя ладонь на грудь, где размеренно бьется сердце. Пальцем омега обводит каждый шрам, с болью смотря на них. Чонгук следит за ним, не мешая, убирает шелковистый локон, падающий на лицо за ушко, любовно оглаживает щеку. Тэхен останавливается на красном пятне, похожей на давно заживший ожог, только все ещё горящий. — Что это? — он поднимает свои небесные глаза, осторожно касаясь. — Не знаю, — тихо отвечает, — Не помню, как он там оказался, но это пятно всегда со мной было, — задумчиво бормочет. — Больно? — спрашивает омега, коротко надавливая. — Нет. Омега оставляет поцелуй на оголенной твердой груди и вплотную прижимается к мужчине, закидывая тонкую ручку на его талию, и утыкается носом в сильную шею. Пришел Чонгук и все страхи отогнал, тьму рассеял перед глазами, успокоил, приласкал.

***

— Прилетел ворон с Севера, — в комнату влетает парень, держа в руках маленький свиток бумаги, и отдает его Лину. Омега раскрывает его и читает, удовлетворительно кивая. — Прекрасно, — улыбается, на что Джон озадаченно приподнимает бровь. — Что там? — Северу настанет конец, он близок, — он подходит к камину и бросает смятую бумагу в ярко горящий огонь и языки пламени принимают его в свои объятия. — Он все-таки решился, — усмехается альфа. — До прихода Чонгука там все будет разрушено. — Ты хочешь его подчинить или убить? По твоим взглядам понять трудно. — Надев на пса корону — на цепь его уже не посадишь, — хмыкнул Лин, — Убить. Король умрет и Север падет. В этом он не сомневается, но когда подуют холодные ветра и волк завоет, неся с собой зиму, а смерть будет за ним стоять, тогда наступит конец всего. Ибо нет ничего страшнее разъяренного Дьявола.