Dios de la muerte

Сильные холодные ветры бушевали на Севере, срывая последнюю листву с голых и корявых ветвей. Блеклая трава под ногами казалась серее туч на небе, что заволокли все небо, нависая над Черным замком. Юнги невольно поежился от пробирающего до костей холода, щеки порозовели, и он мягко потер их ладонями. Он стоял во дворе, слушая, не прекращающий со дня отбытия Чонгука, вой тоскующих лютоволков по хозяину. Вороны все больше и больше кружили над ними, их громкие карканья эхом доносились до самой границы. Юнги прищурился, когда на него уставились черные глаза ворона, тот не двигался и продолжал смотреть, пока вокруг другие черными пятнами пролетали мимо. Тихие шаги сзади, почти бесшумные, но у него очень острый слух, а потому омега его услышал. Ещё шаг и плечи накрывают большие ладони, облаченные в кожаные перчатки и что удивительно, даже через них Юнги чувствует его тепло. Он глубоко вдыхает прохладный воздух, выпуская пар изо рта, и разворачивается к мужчине лицом, задирая голову и смотря в родные глаза, источающие усталость и безграничную любовь. В последнее время они с Хосоком видятся редко и то только в спальне ранним утром, когда Юнги просыпается раньше. Он очень скучает, молится, чтобы Чонгук поскорее вернулся в Ивис, ведь с его ухода на Хосока навалились все дела и Чонгука и Намджуна. Мейстер Гарон старается во всем помочь тому, но зная его упорство, омега уверен, что ничью помощь тот принимать не хочет. Хосок привык со всем справляться сам. — Почему тут стоишь? Простудишься, — тут же упрекает его подошедший мужчина, растирая ладонями продрогшие плечи. — Тебя ждал, — отвечает Юнги и обнимает альфу за талию, прижимаясь к нему. Хосок недовольно вздыхает и ведет его обратно в замок. — Меня необязательно на улице ждать и трястись от холода, — говорит Хосок, зная, что тот вряд ли его послушается и все сделает по-своему, все же в чем-то они похожи. А Юнги просто хотел первым перехватить его, пока остальные не прибежали и снова не увели Хосока, заваливая его делами. Он просто скучал, по поцелуям, теплым объятиям, жарким ночам, которые теперь проходят в холоде и одиночестве и просто хотел, чтобы Хосок хоть немного передохнул. Юнги засыпает один, хотя подолгу лежит, пытаясь дождаться его, борется со сном, но проходят часы, а альфы нет, и он закрывает глаза, утром же открывает их и успевает только чужую спину увидеть, скрывающуюся за дверью. Они проходят в главный зал, где уже накрыт стол, Юнги не может оторвать глаз от мужчины, будто в первый раз видит или последний. Хосок подсаживает его на свои колени, немного смущая омегу и целует, глубоко и горячо, так, как они привыкли и любят. Потому что он тоже с ума сходил, когда не видел Юнги рядом, метался и еле сдерживал себя, чтобы не бросить все и к нему вернуться, завалить на постель и любить до самого утра. И сейчас он себя отпускает, дает волю сполна насладиться, но понимает, что этого мало, до крошащихся костей мало. Хосок сжимает в руках тонкую талию омеги, да так, что даже через плотные слои одежды останутся следы. Он целует его, сминает мягкие и пухлые губы, отстраниться не дает, удивляется, как столько дней без него прожить смог. Юнги отрывается, когда воздуха начинает не хватать в легких и тяжело дышит, облизывая опухшие и покрасневшие губы, сводя этим с ума альфу, и тот снова припечатывается к нему. В зал заходит мейстер, громко стуча своей тростью, заставляя Юнги оторваться от альфы, мелко вздрогнув. Омега робко пересаживается на свое место, смущаясь, но мейстер лишь добродушно посмотрел на него, а потом перевел более серьезный взгляд на Хосока. — Что-то случилось, Гарон? — интересуется Хосок, его, видимо, нисколько не волнует, что их застали в таком положении. Старик поменялся в лице, от былой улыбки нет и следа, он помрачнел, тяжело вдыхая, и подошел к нему ближе, кладя перед Хосоком маленький сверток. — Только что прилетел ворон от лорда Вана, — ответил он и опустил тяжелый взгляд. Видимо, он уже знал, что там написано и явно не хорошие вести. Хосок внимательно вчитывался в слова, с каждым мрачнея. Юнги непонимающе следил за ним, начиная беспокоиться и вздрогнул, когда Хосок встал, с громким скипом отодвигая стул. Омега встал следом, хватая его за руку, пока он не ушел. — Что происходит? — его голос дрожит, он пугается такого серьезного Хосока, даже немного злого и потерянного. — Бранд объявил войну и сейчас двигается к нам со своей армией, — он облокотился руками о стол и опустил голову вниз, громко выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Сколько у нас дней? — обращается уже к мейстеру. — Не так много, могу лишь предположить три дня. Боюсь, нам этого не хватит, — Гарон сжал тонкие губы, из-за чего его последние слова послышались глухо и тихо. Юнги ошарашенно глядел на него, не веря услышанному. — Малыш, иди к себе, — коротко поцеловав в лоб, Хосок скрывается за дверью, только его шаги эхом отдавались от каменных стен. Юнги от вмиг появившейся холода от него становится не по себе. Такой альфа пугает даже его. — Это правда? — обращается он к Гарону, тот сочувствующе смотрит и кивает, удаляясь, стуча железной тростью по полу. От одного слова «война» его передергивает. Ему страшно, так, что холод настигает Юнги и здесь, змеей скользит по коже, пуская стадо мурашек. Он растерян, стоит посреди большого зала и не знает, что делать. Только, что съеденное мясо просится наружу и омега тяжело сглатывает, медленно идя к дверям. Закрывает глаза и видит злого Хосока, каково сейчас ему? Юнги хочется верить, что ему послышалось, что это очередной его кошмар, который он видит в одной из тех одиноких ночей, когда отчаяние и страх вернуться в прошлое берет вверх, и сейчас надеется, что проснется, обнаружит рядом Хосока, прижмется к теплому боку. Но Юнги все ещё здесь, бредет по темному коридору, на стенах которого уродливые тени расползлись и за ним по пятам шли. Он, кажется, путается, не знает куда идет, куда прибыл. — Юнги, я нашел тебя, — облегченно выдыхает Мино и подходит к нему. Только на Юнги лица нет, бледный, со стеклянными глазами. — Что с тобой? — обеспокоенно шепчет Мино, осторожно беря его за плечи. Юнги почувствовав чужое тепло, примыкает к нему, обнимая за талию. — К нам идет война, кажется, Север предали свои же, — хрипит ему в шею Юнги, а мыслями рядом с Хосоком находится, своим присутствием говорит безмолвное «я рядом». Мино забывает, как дышать. С уходом Намджуна он новую жизнь без него вдохнул, позволил себе расслабиться и без оглядки ходить по замку. А сейчас Юнги весь воздух из него выбил своими словами. Он помнит крики боли, звон ударяющихся мечей и громкий топот лошадей, что саранчой обволакивали их со всех сторон. Он это не забыл, в кошмарных снах по ночам видел, заново тот день проживал, неужели сейчас повторится все вновь. Мино обнимает Юнги, ищет утешение в нем. Так и стоят, растерянные и потерянные. А зима близко, совсем близко, дышит в затылок, обдавая его своим холодным дыханием. Теперь Юнги не знает, чего бояться больше. Весь город стоит на ногах, не спит, не ест, с тревогой ожидает дня, когда войско в ворота постучится. Хосок старается держать себя в руках, он в спешке собирает армию, но основная их сила находится с Чонгуком, оттого и напряжение разрастается с каждой секундой. Перед воротами они вырывают ров с острыми копьями и укрепляют сами ворота, дабы в них не прорвались. Из-за всей этой суеты ему не остается время на то, чтобы все обдумать. Почему вдруг Бранд пошел против? Но сейчас для Хосока главное защитить свой народ, своего мальчика. Мужчина поздней ночью заглядывает в спальню и находит в большой постели омегу. Утомленного и усталого, такого родного. Они с Мино трудятся в последние дни не меньше их, стараются помочь всем. С утра пропадают в теплицах, а днем в кухне, но чаще помогают воинам с шитьем щитов поверх одежды, из-за всего происходящего они не видятся совсем, лишь мельком бросают взгляды издалека, не имея возможности подойти ближе. Это его убивает. Хосок садится с краю на постель и невесомо проводит ладонью по светлым волосам, убирая упавшие пряди с лица. Во сне омега был прекрасен и так сладко спал, чуть надув щеки и малиновые губы, что Хосок с трудом держался не поцеловать их. Раньше он днями и ночами мог смотреть на него, любоваться, целовать его до опухших и покрасневших губ, а теперь у него буквально на это несколько минут. Юнги почувствовав родной запах и тепло, просыпается. Не понимает изначально: сон ли это или наяву, ведь в последнее время мужчину он только там и видит. — Хосок? — разлепляет сонные глаза омега. — Спи, ты устал, — поглаживает по голове, говорит тихим голосом, но Юнги садится и тянется к нему, обвивает тонкими руками сильную шею и глубоко вдыхает, наполняя легкие его родным запахом. Тот пахнет потом и усталостью, но Юнги не брезгует, когда они ещё вместе так побудут, тем более любимого он в любом виде примет. — Тебе тоже поспать надо, — волнуется Юнги, обхватывая ладонью любимое лицо и поглаживая по щетинистой щеке. Он заглядывает в глаза альфы, и Хосок видит в них искреннее беспокойство и усталость, ведь Юнги тоже можно сказать, не спит, пока его самого нет. Омега все ещё сонный, разнеженный и Хосока от него кроет, нежность затапливает альфу с головой, сердце невольно ускоряет ритм, бешено стучась в грудную клетку. Он водит кончиком носа по его мягкой щеке и оставляет на ней поцелуй, добирается до губ и останавливается, шумно дыша. — Малыш, мой ангел, я тебя увидел, и вся усталость прошла, — и не врет ведь, Юнги для него личный сорт лекарства, специально для него созданный, — Как же я скучал по тебе, у меня день без твоей улыбки — кошмар наяву, — шепчет в губы и коротко целует, отстраняется и снова примыкает к ним. Долго и глубоко, крепко талию сжимает в больших руках, еле держится, чтобы его тонкую сорочку не сорвать к чертям. — Ты же останешься? — с надеждой заглядывает в глаза, отрываясь от него. Чувствует, как губы огнем горят, ждет положительного ответа. — Не могу, — с сожалением отвечает и ещё раз целует. Ему трудно от омеги оторваться, ему хочется лечь и спрятать в своих объятиях того, кто его смыслом жизни является, ради кого он по утрам новый день начинает. Юнги отстраняется от него и заглядывает грустными глазами в его. Хосок чувствует, как сердце болезненно колоть начинает от его взгляда и снова омегу к себе прижимает, впечатывается в сахарные губы, которыми в век не насытится. Юнги тихо мычит в поцелуй и цепляет руки за сильной шеей, скользя вниз, обхватывая широкие плечи, облаченные в толстую черную кожу и от мысли, что тому скоро уходить пора, в дрожь бросает. Хосока люди ждут, они в нем надежду на спасение нашли, и Юнги не вправе ее у них отбирать. Омега провожает его грустным взглядом до дверей и ложится обратно, молясь смерти обойти их стороной и наказать виновных. — Отправьте ворона в столицу, Чонгук должен знать, — твердо говорит Хосок, следя за тем, как блокируют южные ворота. За последние несколько дней во дворе ни разу не звучал детский смех, их возни и игры, даже волки притихли. Все укрылись в своих домах, в страхе провожая сыновей и мужей на верную гибель. Хосок и сам не может спать из-за этого, не помнит, когда высыпался в последний раз, спал ли вообще… — Ворон улетел в тот же день, — отвечает Гарон. — Хорошо, — кивает Хосок, но морщина на его лбу ничуть не разглаживается. Он надеется, что Чонгук успеет вернуться, прошло уже почти два месяца. — И мы снова возвращаемся к началу, — тихим голосом вдруг говорит Гарон, устремляя взгляд в серое небо. — Оно не было таким, — возражает Хосок и в его ноги утыкается носом лютоволк Чона, альфа ласково треплет его за ухом, ладонью зарываясь в густую шерсть. — Начало конца человечности было именно таким. Когда свой же народ напал на своих, когда земля окрасилась в красный и люди начали звереть. Так все и было. С ветви слетает ворон, оглушая всех громким криком, эхом, пронесшимся вдаль, а затем наступила тишина и началась трястись земля от топота копыт. Хосок и его армия уже стояла за пределами ворот, Юнги смотрел на них, стоя во дворе и глотая слезы. Внутри проснулась дикая тревога, она ворошила все органы, давила там, где больнее. Три дня. Три мучительных дня, наполненных криками и звоном ударяющихся друг об друга мечей. Хосок не мог поверить в то, что собственный народ идет сейчас на них. Его армия была огромна, она, словно миллионы саранчой двигалась на них, среди них он видел и Бранда, скачущего на коне, который, Хосок уверен, также смотрел и на него. Он понимал, что они не одолеют в этой битве, их было слишком много, даже с людьми Вана их самих ничтожно мало. Земля под ними чуть ли не трескалась, навострив копья, они шли навстречу, и в те минуты возродилась тишина. Хосок столкнулся лицом к лицу с братом, человеком, с которым они ели с одного стола, а теперь же обнажают мечи. В том, что здесь замешаны Дораны, Хосок не сомневается и злость только разгорается, затмевая разум. Говорят, одинокие волки умирают быстро. Но Хосок нет, хоть его братья так далеки от него. Потому что страшнее гнева его только сама смерть, мучительная и долгая, а умереть ему не дает один маленький человек в сердце поселившийся. Он с его именем на устах борется, только за него. Хосок не позволит никому и на шаг к его сокровищу приблизиться, всех с земли сотрет, по головам пойдет. И даже когда их со всех сторон окружают, закрывая все пути, он только яростней биться начинает, принимать то, что смерть уже в затылок дышит, не хочет. Не может. По одному бездыханно падают северяне, все также сильные духом, но враг их количеством берет. Отчаяние накрывает с головой. Хосок тяжело дышит, по вискам течет холодный пот, он весь в крови, в своей, в чужой. Плечо резко пронзает болью, и он еле на ногах удерживается. Сзади воин скалится и сильнее острый меч загоняет, выкручивает, больнее делает и готовится новый удар сделать. Хосок, собирая остатки силы и стискивая зубы, делает выпад, и чужая голова катится с плеч. Алая кровь впитывается в черный костюм и неприятно липнет к коже, Хосок морщится от тупой боли и видит, как из холмов появляется знамя, изображенным на нем оленем с полным месяцем. А одинокий волк громко воет, пока над тушами летает стая ворон.

***

Минхи всегда удивляло и расстраивало отношение Лина к нему. Он постоянно искал в себе то, что могло, не нравится папе, то, что его злило. Минхи старался быть во всем лучше, но оставался для него все таким же пустым местом. Его воспитывала одна старая женщина, она была строга с ним и своей неприязни никогда не скрывала. В купальне она всегда до крови терла ему спину жесткой мочалкой, не обращая внимания на его плачь. Кричала и ругала его за каждый проступок, когда он дышал не так будучи рядом с лордами, слишком громко говорил или наоборот слишком тихо, нельзя было носиться по двору, разговаривать с прислугой. Неверный шаг вправо, шаг влево и она начинала давать таких затрещин, от которых он отходил неделями, а Лин лишь холодным взглядом смотрел на это и тут же отворачивался, когда ребенок глядел в ответ большими глазами. Только говорил, что он сам виноват, раз его наказали, значит по заслугам, заслужил, нечего самовольничать. Женщина умерла, когда ему было десять и не было дня счастливее этого в его жизни, с тех пор он был предоставлен самому себе. Ему было все равно, что с ней произошло, просто в один день в дверь не постучали тяжелой палкой ранним утром, а потом сообщили, что она больше не придет. Этого ему хватало. Он заходит в спальню Лина, который стоял у окна, держа в руке кубок с ромом. Минхи стоит у дверей и с минуты смотрит на него, замечает, что омега нисколько не изменился за годы, пройденные словно миг. Все также не видит его, делает вид, что не замечает. Это последняя их встреча, Минхи надеется, а потому смело шагает вперед. — И зачем ты ко мне пожаловал? — спрашивает Лин, не оборачиваясь, его голос все так же звучал холодно и безразлично. — Скажи, ты хоть раз любил меня как своего сына? — Минхи останавливается позади. — Нет, — даже не дергается и не смотрит на него. — Почему? — Ты никогда им не был, — смотрит в лицо, — Отец привел тебя, когда ты только родился. Не успел вовремя вынуть свой причиндал, когда трахал очередную шлюху, — невесело усмехается старший. — Я никогда тебя не любил, я ненавидел настолько сильно, что хотел свернуть твою шею каждый раз, когда ты громко орал на весь дворец, — шипит сквозь зубы и отпивает с кубка, снова отворачиваясь к окну. — Но никто не знал, что ты не от меня, а потому мне приходилось сидеть рядом, успокаивая тебя. Боже, как же я ненавидел это время, — выдыхает Лин. Минхи держит лицо, ни разу не меняясь, хоть внутри он давно раскололся на части. — Поэтому я даже не удивился, когда узнал, что ты Муна соблазнил, у вас с мамашей одна кровь на двоих, твое место в борделе, а не во дворце, бастард, — слова острее меча, легко вонзаются в тело, протыкая насквозь, но боль от них не чувствуется совсем. Может, потому что мечи давно с ним воедино срослись. Минхи стоит на месте и шумно вдыхает раскаленный воздух. Слов много, но он молчит. — Если тебе так легче думать — хорошо, пусть будет так, — говорит Минхи, — Но это Мун всегда был блядью, а не те, кого он трахал. Он уходит, чувствуя себя опустошенным и свободным. В этот дом он больше не вернется, Минхи оставляет здесь все те годы страдания и боли, с собой уносит только себя. Утром они покидают столицу и впервые Минхи ощущает такой сладостный трепет, потому что там его ждет Сокджин, поцелуй которого до сих на губах горит. Они останавливаются на высоком холме, откуда виден Валар — столица Востока, удивления и ужаса их нет предела. Люди, вооружившие кто, чем гремят и пытаются ворваться во дворец. Народ будто озверел. Минхи припадает к окну повозки и не может пошевельнуться, от сковавшего его ужаса. — Что происходит? — соскакивает со свое лошади Аорон, недоумевающе глядя, как большие ворота медленно открываются под чужим натиском. — Не знаю, мой господин, — бормочет советник, — Нам нельзя туда, если нас заметят — на куски разорвут. Только Аорон от его слов сильнее злиться начинает, ибо Горны не бегут от мечей на них направленных, а потому он приказывает своей армии обнажить свои. Минхи смотрит на него и не верит. Он их на верную смерть ведет. Он выходит с повозки и подходит к нему, но не успевает и рта открыть, как его отталкивают в сторону, словно мешающуюся под ногами шавку. — Омега не смеет мне указывать, что делать, — говорит напоследок Аорон и его слова ветром уносятся вдаль. И Минхи его не останавливает, пусть идет, а он потом на его костях попляшет. Он поднимает голову на небо. Серое и тяжелое, будто в секунду рухнет на них. Откуда-то появляются люди с обнаженными мечами, и всю округу заполняет их звон, душераздирающие крики, от которых внутри все замирает. Минхи ватными ногами пятится назад к повозке и прячется за неё. Вздрагивает, когда слышит, как меч вонзается в горячее тело и с громким хлюпом выскользает, пуская море крови, орошая им землю. Он не шевелится, дышит через раз, будто его вдох может выдать. Минхи снова устремляет взгляд в небо, в голове сотни мыслей и в то же время ни одной. Но одна очень четко выделяется средь других. Неужели его конец таков? Он чувствует Её холод всем нутром, Она ходит меж бездыханных трупов, и нет в Ней ни жалости и скорби. Минхи видит струящуюся за ней серую легкую ткань, невесомо касающуюся окровавленной земли. Где-то там идет битва, где-то там сжимая крепко зубы, бьется за жизнь Аорон, а он далеко, хоть и тело все ещё стоит, облокачиваясь о повозку и даже не замечает, как сзади бесшумно подкрадывается седовласый мужчина. Он берет его за ледяную руку и только тогда Минхи отмирает, со страхом смотря на меч в его руках, с которого стекала алая кровь. — Тише, — сразу успокаивает, видя, как тот лихорадочно скользит взглядом то на него, то на меч, не хотел он ребенка пугать, — Я от Сокджина, он просил вас укрыть в безопасном месте. Это от него, — вкладывает в руку маленькую брошь, на которой был олень, а вокруг полный месяц. Он помнит, как альфа его ему показывал, Джин говорил, что это было когда-то изображено на одном знамени, некогда могущественного Дома. — Джина? — голос безбожно дрожит, глаза на мокром месте, но зато какая надежда в них появилась. Мужчина кивнул и продолжил. — Пойдем через лес, в город идти опасно. — Вы… — Сир Браав, — добродушно ответил он и легко вонзил меч, идущего на него воина. Минхи застыл в удивлении. — Много лет служу Дому Ким, — продолжает. — Но они же погибли все, — бормочет Минхи, идя следом за ним сквозь густые деревья. Шум остается позади, сейчас его сердце в волнении стучит перед встречей с Сокджином. — Мой господин последний, кто выжил и последний, кто нас спасет. Сокджин ждет вас. И тут Минхи понимает, откуда у Сокджина была такая уверенность в том, что все получится. У него за спиной была армия и звон мечей, убеждающих в успехе. Больше они ничего не говорили, шли в тишине, и от этого было легче. Возможно, Минхи ещё не до конца понимал, что происходит, он лишь хотел поскорее оказаться в руках альфы, убедиться, что с ним ничего не случилось, брошь приятно грело ладонь, и он сжал её крепче. Вскоре впереди перед ними предстала маленькая хижина посреди леса. Минхи остановился. — Я думал, что мы идем к Сокджину, — выжидающе смотрит на мужчину. — Пока в городе все не утихнет, вам туда нельзя, — твердо повторяет Браав и открывает скрипучую дверь, внутри которой оказалась старая женщина, одетая в оборванное. — Меня лишат головы, а своему господину я верен. Я клятву давал. Минхи смеряет его нечитаемым взглядом и заходит внутрь. Сердце ноет, а волнение внутри все скручивает. Он не знает, что с ним будет, кто эти люди, но Джину он верит больше, чем самому себе и брошь, впивающаяся в ладонь, дает почувствовать безмолвное присутствие альфы. Казалось, они зашли в самую чащу, до самого сердца леса. Отсюда не были слышны звоны ударяющихся мечей, предсмертные крики, звук рассекающейся кожи, только тишина, разбавляемая хрустами веток под ногами. Минхи назад не оборачивался, лишь безмолвно следовал за Браавом, мыслями находясь с Сокджином. Сердце все ещё билось ровно, хоть и быстро, а это значит, что альфа жив, иначе он бы почувствовал и следом бы отправился за ним. Вскоре они добираются до маленького сторожевого домика, где он проведет ближайшие несколько дней под надзором Браава до окончания битвы. Война все ещё впереди.

***

Минхи прогуливался недалеко от деревянного домика, на крыльце которого сидел мужчина и точил свои ножи. Омегу утомляли эти темные стены, и он решил выбраться наружу, перед этим заверив альфу, что вглубь не зайдет и будет на виду. От скуки Минхи начал собирать цветы, попадающиеся ему на пути, он аккуратно складывал из них красивый букет. И все же одно ему не давало покоя — вестей от Сокджина за эти четыре дня все ещё не было. Хмурился уже и Браав, так как запасы продовольствия понемногу кончались, но покинуть лес пока не решался, у них есть еще несколько дней. Глубоко задумавшись, Минхи не услышал топот копыт, звук которых шел из леса и приближался к ним. Только почувствовав родной аромат, омега тут же повернулся в сторону и, от увиденного выронил недоделанный букет. Цветы рассыпались в траве, но ему уже не было дела до них. Минхи чуть ли не бегом добирается до раскинутых для него рук и тонет в теплых объятиях. Чувствует его тяжелое дыхание сверху, как Сокджин ему в волосы носом зарывается, слышит громкий стук сердца под ухом и впервые за эти дни успокаивается. Альфа обнимает его так крепко, что Минхи задыхаться начинает, но не отстраняется. Поднимает на него свои глаза и встречается с чужим ласковым взглядом. — Как ты здесь? — спрашивает Джин, — Браав не наскучил тебе? — бросает взгляд на мужчину и благодарно ему улыбается. — Я тебя ждал, — крепче обнимает за талию мужчину. Сокджин наклоняется к нему и целует, совершенно не стесняясь постороннего. Минхи и сам про него забывает, когда его губ касаются. Он этого долго ждал, день без него — кошмар наяву и он, наконец, закончился. Сокджин остается на ночь в домике, прижимает к себе спящего омегу и его запахом надышаться не может. Они готовились к этому моменту много лет, тщательно все продумывали, каждого готовили к предстоящей битве. Сокджин поджидал Аорона, когда дворец уже был захвачен. Син к его приходу выпрыгнул из окна прямо на мраморные плитки в саду, мысль, что он умрет от чужих рук, сильно его испугало. Армия Аорона быстро сдалась, как только голова их короля слетела с плеч, все бросили свои мечи, принимая поражение. Сокджин, наконец, вернул свое место, свой трон по праву принадлежащий ему, который собственный отец лишил его по глупости и со страху. Уладив все дела, он тут же примчался сюда к Минхи. Оставлять омегу в городе было рискованно, он бы не смог здраво мыслить, зная, что в любую секунду ему может угрожать опасность. И так все мысли только им заняты были. — Никуда не пущу, — бурчит во сне Минхи и сильнее жмется к мужчине. Сокджин тихо улыбается, скрывая за улыбкой тоску. Ему снова придется покинуть его, но об этом завтра расскажет. Утром, как и ожидалось, Минхи начал возмущаться и злиться. — Куда ты уезжаешь? Ты только пришел, — хватает его за руку и взглядом молит сказать обратное. — На Север, Дораны ведут грязную игру, — не успевает договорить альфа, как его перебивают. — Зачем тебе туда? — не понимает Минхи. — Я только получил свое место, но чтобы удержать его, мне нужны союзники, — мягко объясняет альфа, — Я скоро вернусь, — целует в лоб, — Браав отвезет тебя во дворец, там нужен управляющий и я надеюсь на тебя. Минхи вздыхает и крепко его обнимает за талию.

***

Ранним утром северяне покинули столицу. Тэхен, как и в прошлый раз отказался ехать в повозке, Чонгук только рад. Всю дорогу до первого перевала он трепетно прижимал омегу к себе, обнимая за живот, и временами что-то шептал в ухо, заставляя его краснеть и смущаться. Тэхен чувствовал необычайную легкость, рядом с ним ему было спокойней. О том, что ему сказал Лин, он не думал, старался вовсе забыть. В Вестгейре ему понравилось все, кроме людей, а потому омега только был рад вернуться на Север. Чем ближе они подъезжали, тем холоднее становилось вокруг. Тэхен зябко повел плечами, жался ближе к мужчине. — Замерз? — обеспокоенно спрашивает Чон и накрывает его плечи теплой меховой накидкой. Омега благодарно улыбается и коротко целует в щеку, чуть морщась от колющей щетины. — Там что-то не так, — говорит Намджун, идя рядом. Сощурив глаза, он с беспокойством смотрел вдаль, где внизу простирался их город и сизый дым от большого костра, чей зловонный запах с ветром долетел до них. Чонгук отвлекся от омеги и тоже остановился, вглядываясь. Он нахмурился, неосознанно сильно сжимая в руках омегу, Тэхен положил ладони поверх его и мягко погладил, успокаивая. Беспокойство альфы передалось и ему самому, страшно было представить, что там произошло. Дальше они поехали уже быстрее и остановились только перед закрытыми воротами, которые незамедлительно отворились. Чонгук первым слез с коня и помог Тэхену, аккуратно придерживая за талию. Омега смотрел на его нахмуренное лицо и узнавал в нем того самого дьявола, о котором трубят со всех концов света и сам пугался. — Что произошло? — сразу же спрашивает у подошедшего Хосока. Тот выглядел не лучше, под глазами залегли тени, лицо осунувшееся, а на одежде все ещё кровь была. — Бранд нас предал, — только говорит альфа, — Ты получил ворона? Я отправлял его недели три назад. — Нет, — хмурится Чонгук, а потом понимает, — Они нас задерживали, — злится. — Где Дик? — спрашивает Хосок. — Он остался. Теперь приходит черед хмуриться Хосоку. Ведь в самый нужный момент его брата нет рядом. — Отправь весть Дику, пусть возвращается скорее, — приказывает рядом стоящему пареньку Хосок и тот, кивнув, тут же испаряется. — Мы бы сами не справились, их было слишком много, без Доранов здесь не обошлось, — с каждым его словом Чонгук напрягается, а потом видит подходящую к ним сзади фигуру в такой же потрепанной и окровавленной форме. — Это Сокджин из Дома Ким. — Все ждал твоего появления, — кивает ему Чонгук. Он знал, что их Дом полностью не истребили, но выйти с ними на связь никак не мог, хорошо скрывались. — Ты помог моим людям, теперь мы в долгу. — Мне нужно лишь свергнуть Доранов с трона, в этом я помогу, надеюсь на наш союз в будущем, — говорит Сокджин и Чонгук соглашается.

***

Мино, услышав о возвращении Чонгука, тут же бежит искать Тэхена, боясь, что его самого быстрее найдут и им окажется вовсе не Тэхен. Он обходит чуть ли не каждый коридор, но потом понимает, что тот наверняка сейчас в главном зале со всеми прибывшими и, расстроившись, что не успел, возвращается назад. Места себе не находит в своей комнате, от страза даже дверь запирает и утыкается взглядом в окно. Мино думал, что здесь его последняя остановка, здесь он нашел свое убежище от всех чудовищ снаружи, но оказалось, что тут жил монстр похуже. Он убивал его каждый день, даже находясь вдали от него, а потом к рассвету заново воскрешал и снова через ад проходить заставлял. У Намджуна одержимость больная, от нее нет лекарств, и Мино это понимает. Недавно только на днях встретил случайно омегу, который услышав «Намджун» засуетился, ничего больше слышать не хотел и сразу же ушел. Их альфа оставил, но с ним такого не будет, не теперь. От стука в дверь Мино вздрагивает, но услышав родной голос успокаивается. Тэхен рвался к нему с первой секундой прибытия, но его не пустили, заставили в зале сидеть рядом, и только проследив за тем, как он вдоволь наелся, отпустили. — Мино, я скучал, — тут же обнимает омегу Тэхен и носом в шелковистые волосы зарывается. — Почему ты плачешь? — он теряется, когда всхлипы у себя на груди слышит, а Мино, будто дамбу крепко отстроенную сорвало, как только он его голос услышал. Он больше терпеть не может, рассказывает ему обо всем, ничего не утаивая и за ужасом в глазах Тэхена наблюдает, не выдержав, свой взгляд отводит, комкает в руках ткань кофты. — Если Намждун узнает, что я от него еще и ребенка жду, он либо заставит от него избавиться, либо я навсегда рядом с ним быть обречен, — хрипит омега, от невыплаканных слез в горле комок застревает, и он с силой его сглатывает, не дает боли наружу просочиться, хотя он весь из нее состоит, — Прошу, давай уедем, я не хочу здесь больше находиться, — умоляет, а Тэхен его словам поверить не может, не верит, что он столько терпел, ничего не говорил, все один переживал. — Я… — не знает, что сказать, — Прости меня, — к себе прижимает, успокаивая по голове поглаживает, — Прости, что сам не заметил, я поговорю с Чонгуком, он что-нибудь сделает обязательно. Сейчас же к нему пойду, а ты дверь закрой и никому не открывай, — говорит и, поцеловав в лоб, выходит. Тэхен Намджуна голыми руками разорвать желает, всей душой ненавидит, но понимает, что бежать им некуда, а Мино одного он никуда не пустит, не в его положении. Ярость сочится у него отовсюду и это замечает Чонгук, когда поворачивается на звук открывающейся двери, но тут же застывает, столкнувшись с волной ненависти. — Что произошло? — Чонгук или ты высылаешь Намджуна подальше от этого замка или я ему глотку вспорю, — выдыхает Тэхен. — Не понял, — хмурится мужчина и притягивает за локти омегу к себе, заглядывает в его глаза, надеясь там объяснение найти, но видит лишь жгучую ярость. — Он изнасиловал Мино, он же еще ребенок совсем, — теперь уже дрожит, рядом с Мино этого не показывал, а тут не сдержался. — Успокойся, — твердо говорит Чонгук, — Приди в себя, что ты от меня хочешь? Тэхен стеклянные глаза на него поднимает, на которых слезы застыли. — Я в личную жизнь Намджуна не вмешиваюсь, — его голос звучал холодно, и от этого холода, омегу прошибало насквозь. С этой стороной альфы он впервые знакомится и уже бежать от него хочет. — Ты король Севера, ты можешь… — Он также является его правителем, — отчеканил Чонгук. — А Мино мой брат, как ты так можешь, — пораженно шепчет Тэхен и назад отходит, его руки с себя скидывает, с каждым его словом будто в пропасть падает. Перед ним сейчас стоял Дьявол, а сзади него сама Смерть и от них лютый холод сквозил, хотя в комнате камин большой стоял, но его тепла Тэхен не чувствовал. — Я тебя понял, — больше на него не смотрит. — Я тебя не отпускал, — злится Чонгук. Даже если бы он поговорил с Намджуном, это бы ничего не дало, Чонгук слишком хорошо его знает, тот уперт, если на чем-то зациклился, то его уже не оторвать. — Ты меня и не держал, чтобы отпускать. Тэхен быстрым шагом выходит и идет по коридору, Чонгук следом не идет, дает время. Омега свою тень видит, как та послушно за ним плетется и впервые так сильно жалеет, что кому-то доверился кроме себя. Чонгук его доверие только что из него вытащил, сначала руками ласкал, защиту давал, а потом этой же рукой без ножа грудь вспорол и вырвал все, что рядом с ним у Тэхена родилось, заживо похоронил. Он полюбил своего же палача, но ненависть в нем сейчас перевешивает. Так искусно врать, заставлять в сказку поверить, а потом в реальность с головой окунуть, уметь надо и у Чонгука это успешно получается. Тэхен мысленно ему аплодирует. Эту ночь он проводит у Мино, обнимает его, не знает, кого больше успокаивает: себя или его.

***

Чимин поникшим взглядом смотрел в окно из своей коморки. Сегодня северяне покидают Вегейр, а он не находит сил, чтобы встать и найти Дика. Слезы подкатывают к глазам, стоит только подумать, что он снова уедет. Лучше просидеть весь день тут и убеждать себя, что этого всего не было, чем потом терзаться от невыносимой тоски и больше убиваться. Но и так не получается, Чимин выходит в сад, бездумно бредя, по пути слыша от слуг, что те уехали и сердце пропускает удар. Он садится и плачет, громко всхлипывая и тут же закрывая руками лицо. А внутри все так болит, будто топором прошлись. Если любовь приносит с собой боль, то зачем она нужна? Чимин чувствует себя так, что все органы выблевать готов, все скручивает. Сзади бесшумно подходит Дик, пригвожденный к земле его плачем. Он осторожно накрывает худые плечи большими ладонями и разворачивает к себе, заглядывая в глаза цвета бескрайнего моря. Альфа большим пальцем стирает слезы, на которых без боли не взглянешь, под неверующим взглядом Чимина. — Ты… — омега тяжело сглатывает ком в горле, — Правда здесь? Мне не кажется? — тихим подрагивающим голосом говорит Чимин и невесомо касается его щеки, словно боясь, что тот исчезнет, но мужчина нежно улыбается и дотрагивается его талии, прижимая к себе. Тогда Чимин смелеет и впивается в теплые губы, отчаянно целуя. — Разве я мог оставить тебя? И они снова тонут, в глазах, напротив, в своих желаниях и неконтролируемой любви. Скрытые от чужих глаз в глубине сада, среди деревьев и сладкого аромата персиков. Дик водит губами по тонкой и изящной шее, целует родинки, чуть кусает и тут же зализывает. Чимин ладонью зарывается в черные волосы альфы и к себе за голову прижимает, всего себя отдает, пусть делает, что пожелает. Вокруг них воздух раскален до предела, Чимин жадно его вдыхает, насытиться не может и тут же стоном захлебывается, когда мужчина его впалый живот расцеловывает. Он лежит под ним и не может поверить в то, что с ним происходит. Губы распухли и покраснели от нескончаемых поцелуев, внутри пожар расползается, комком собираясь внизу живота. Омега тянется к нему, всем телом к Дику жмется, дает себя раздеть, краснея и смущаясь, робко касается голой груди, с наслаждением чувствуя твердость мышц под смуглой кожей. — Не бойся, — накрывает горячей ладонью его руку и ведет её ниже по своему торсу. — Я и не боюсь, — обвивает талию мужчины Чимин и встает вплотную, соприкасаясь с голой кожей. Целует в шею, под возбужденным взглядом альфы и тот валит его на мягкую траву, ложась сверху и делая поступательные движения. Толкается прямо меж пухлых и округлых ягодиц вставшим членом, а Чимин неожиданно подмахивает бедрами навстречу. — Ты сводишь меня с ума, — хрипит в губы Дик и впивается в них, словно оголодалый, страстно и горячо. И ничто не имеет больше значения, кроме его солнечного мальчика в руках, чья кожа нежнее шелка и слаще меда, чего только глаза стоят и звонкий смех. И даже если их кто-то заметит, то пусть, они увидят лишь погрязших друг в друге людей, так отчаянно тянущихся к свету. Дик не может оторваться от него, он как одинокий путник в засохшей пустыне, наконец добравшийся до воды. Они полностью обнаженные, сплелись телами под ярким солнцем — свидетелем их любви. Дик входит неторопливо и осторожно, боясь сделать больно. Чимин поджимает пальчики на ногах и жмурится. Альфа начинает мягко расцеловывать лицо, старается успокоить и отвлечь, медленно толкается, не разрывая зрительного контакта. Чимин обнимает его за сильную шею, тихо постанывая от особенно глубоких толчков. Внутри он медленно умирает, не верит своему счастью, оттого слезы собираются в глазах, грозясь сорваться по бледным щекам. Его боль тонко граничит с удовольствием, а Чимин черту давно переступил. От любви порой рассудок теряют, море крови проливают, мечи обнажают, а они давно с ума сошли и это признают. Дик целует его жадно, то остервенело, вбивается в него, то замедляется, переходя на плавные и медленные толчки, заставляя сгорать их будто от палящего солнца. Альфа держит в руках свое сокровище и в происходящее до сих пор не верит, клеймит поцелуями, на золотистой коже свои следы оставляет лишь бы это не было миражем, но Чимин все еще рядом, даже когда Дик глаза закрывает и снова глядит на него, все еще рядом. И если это сон, он бы никогда не просыпался, а разбудившему голову бы тут же отрубил. — Ты же больше не уйдешь? — спрашивает Чимин и доверчиво в глаза напротив заглядывает, а Дика кроет от этого, клянется, что стук собственного сердца в ушах слышит, он его Чимину в маленькие ладошки сам вручил и тот теперь не отдает. Они, утомленные после утех, лежат обнаженные в траве, далеко от чужих глаз и так близко друг к другу. Оторваться больше не смогут. Чимин на его грудь голову укладывает, пальчиками по смуглой коже ведет, своему счастью не верит. Среди тысячи альф, окружающих его, своего нашел в наглом северянине, который сразу поразил его. Любовь о своем приходе никого из них не предупредила, ворвалась как ураган, как армия Черного волка, все на своем пути сметая и только двоих в своем эпицентре держа. Вокруг летят мечи, головы, а они никого не видят, ничего не слышат, только собственное учащенное дыхание. Так спокойно на душе Дику еще никогда не было, рядом с этим омегой он впервые себя живым почувствовал. Он смеялся рядом с братьями, радовал их своими улыбками, в бою был незаменим, но нужным только с Чимином себя почувствовал. Альфа не может объяснить свое состояние, любовь словами выразить не может, таких слов нет. Стоит омеге раз улыбнуться, он уже готов все к его ногам бросить и там же себе пристанище найдет, пройдет тень грусти на его милом лице и внутри уже волк просыпается, крови в воздухе чует, обидчикам головы отрубить готов и пусть им же будет он сам, себя Дик в первую очередь накажет. Прямо сейчас сделает. — Мой дом меня ждет, пусть я не хочу туда возвращаться, но там моя семья, — грустно улыбается мужчина, укладывая грубую ладонь на нежную щеку, большим пальцем поглаживает. — Но ты отныне тоже ее часть, — целует каждый пальчик на его руке, за эмоциями на чужом лице следит, которые каждую секунду меняются. — Больше не смогу отпустить, оставить, прошу, поехали со мной, — умоляет, хоть ответ уже знает, но упорно не замечает. — Я… — теряется от его слов Чимин и даже привстает с его груди. — Я не могу Линду тут оставить, она и не пустит меня, — расстроенно поговаривает омега и тут же взгляд отводит, не выдерживая того, как Дик на него смотрит. — Не смей грустить, — твердо, но нежно говорит мужчина, — Мне плохо от этого, — не врет, его, будто на куски рвут. — Не будем сейчас об этом, я понимаю, — искренне говорит Дик, — Иди сюда, — к себе притягивает и снова на его законное место укладывает, у себя на груди. — Я не смогу отпустить, вернусь тут же, как смогу, ты только жди. Чимин не выдерживает и дает волю слезам, которые крупными каплями стекали по голой коже альфы. Дик чувствовал, как они на нем красные ожоги оставляют, а потом резко холодят. Он поднимает его лицо за подбородок, к губам примыкает и над ним нависает, не дает печали вверх взять. Любимым способом отвлекает, каждый сантиметр бархатной кожи заново изучает. Красную отметину на ребре лижет, о его происхождении не спрашивает. Это их день, их ночь и они возьмут от них все.

***

Чимин возвращается домой, ничего не говорит, в голове каждое его слово в отдельную полку ставит, потом вспоминать будет, когда один останется, когда уже отчаяние вверх возьмет. Линда останавливается позади, с горем смотря на мучающегося дитя. Она давно все поняла, все видела, потому что от любви порой теряют рассудок и Чимин этого не скрывал, не умел. Война, которую они ведут, внутри оставляет больший отпечаток, этих шрамов не видно, и они навечно с ними.