Dios de la muerte

Дороги, словно усыпаны драгоценными камнями, они всегда манили к себе. Огромные поля, пестрящие и благоухающие цветами не оставляли никого равнодушными. Чуть вдали от них виднелись очертания Больших гор, о которых путники любили петь песни. Их еще называли туманными из-за того, что рано утром с рассветом их верхушки были абсолютно белыми и вечно там терялись чьи-то любопытные и невинные души. Такими были Тарманские земли, процветающие без всякого людского вмешательства. Скоро холодные ветра настигнут и их и тогда все живое укроется от глаз белым покровом. Сокджин это понимал, наступление зимы уже видел издалека, осталось недолго. Совсем чуть-чуть. Если зима пришла на Север, то и до других доберется быстро. Сокджин окидывает взглядом родные земли и наконец, чувствует, как шторм внутри стихает, перестает бесновать и беспокоить и так ноющее нутро, которое не перестает по одному человеку тосковать. Он дома. Спустя долгие дни, длящиеся словно вечность, а тоска по мальчику, одиноко ждущего его в стенах дворца, только увеличивала распирающую его радость. Потому что очень скучал, невыносимо и болезненно, до скрипов зубов и зудящего сердца рвался домой. Марис издалека сверкал своей роскошью и богатством, в отсутствие своего нового хозяина его уже восстановили и Сокджин не сомневается, что тут дело рук его Минхи. Народ встречает своего короля радостными кликами и воплями, а он до самого дворца его глазами выискивает. Видит. Хрупкая фигура у больших по сравнению с ним ворот, нервно топчется на месте, сжимает запястья и губы кусает, дарит ему свою светлую улыбку, от которой альфа теряется. Не видел давно, совсем от нее отвык. Минхи долго не ждет, как только видит восседавшего на лошади мужчину, тут же срывается к нему, оставляя ошарашенных прислуг позади. А Сокджин видя своего мальчика, слезает с вороного коня и ловит его руками, прижимая худенькое тельце к груди. Омега вдыхает и вдыхает его аромат, а пах мужчина долгой дорогой, усталостью и собой. Остановиться не может. — Ты вернулся, — с толикой облегчения и радости выдыхает спертый воздух Минхи, не отстраняясь от альфы. Не в силах это сделать, как и Сокджин отпустить. Его крепкие руки намертво вцепились в омегу, они гладят, обнимают и им двоим совершенно все равно на людей вокруг них, их просто нет. Только они, стоят, прижавшись, друг к другу. — Радость моя, — шепчет альфа, зарывшись большой ладонью в шелковистые и мягкие волосы. Длительные дни и недели, долгие дороги и пути остались позади. Сокджин не может оторваться от омеги, утыкается носом ему в шею, целует в румяную от его действии щеку и краем глаза видит так ненавистное ему лицо, вальяжной походкой идущей к ним. Альфа тут же хмурит густые брови и неосознанно сильнее сдавливает пальцами тонкую талию Минхи. Тот тихо вскрикивает от неожиданности и спешит заглянуть ему в глаза, чтобы узнать причину его недовольства. Находит. Гулко сглатывает, потому что тоже не в восторге от того человека, который возомнил себя невесть кем в отсутствии Кима и не давал ему покоя все эти дни, только при виде альфы у Минхи все из головы вылетело, то, что накипело и то, чем он собирался поделиться. Недоброжелателей у них стало больше. Первыми выступили его собственные родители, а точнее Лин. — Ты что здесь забыл? — стараясь сдержать гнев и не пугать Минхи, шипит сквозь зубы Сокджин и мягко отстраняет юношу от себя. — Забыл, к чьему роду принадлежишь, сын? — издевательски тянет последнее слово Мунджу. — Я бы даже сказал, что впервые горжусь тобой, — окидывает взглядом вокруг себя, скрестив пальцы на животе. — К этому роду уж точно не принадлежишь ты, отец, — твердо, с толикой иронии отвечает Ким. — Во всем Вестеросе не сыщешь человека трусливее тебя, а у нас таким принято головы лишать, — тянет губы в легкой усмешке, что уже злит старшего и стирает его нахальную ухмылку с лица, — Так, я повторяю: что ты здесь забыл? — Щенок, — шипит яростно Мунджу, но тяжелый взгляд напротив останавливает его. — Я предупреждал тебя в первый, предупреждаю во второй раз, в третий не буду: ты покидаешь Марис и не попадаешься мне на глаза. Уж постарайся это сделать, хотя прятаться у тебя выходит лучше всего. Минхи напряженно стоял на месте и переводил обеспокоенные взгляды то на одного, то на другого. Когда он только прибыл во дворец, Минхи его еле узнал. Разрушенные колонны и стены, один сад остался нетронутым. По Аорону никто не горевал, а его самого не называли несчастным вдовцом. Нет. Потому что они, наконец, свободны. Хейгов весь Восток не выносил, все терпел, злость накапливал и вот не выдержал, все собой снес ударной волной. Минхи его ни капли не жаль, он никогда не любил его как мужа, никаких чувств кроме ненависти не питал. Омега от кошмаров со слезами просыпался и попадал в еще ужаснейший, от которого, к сожалению, не просыпаются. Носил в себе все раны, мерзкие его слова в свой адрес, взгляды сальные и животные. Все в себе вынес. И когда-то бы не выдержал всего этого, а спасение в Сокджине нашел, который под руку самолично из тернистых зарослей вынес. Только совсем не заметил, как сердце мужчины в его маленьких руках оказались. Теперь ходит с ним везде, бережет. Сокджин совсем на отца своего не был похож, Минхи убедился в этом, когда к ним неожиданно ворвался Мунджу и с первых секунд начал вести себя хозяином дворца, бросал на него двусмысленные взгляды, от которых Минхи хотел спрятаться и никогда их не ощущать на себе снова. Стража не знала, как реагировать на него, когда тот представил себя как отца Сокджина, а теперь они скручивают мужчине руки и волокут к повозке, когда король дает приказ. Без всякого сожаления наблюдает за униженным и оскорбленным мужчиной, которого его же сын выгнал перед всеми. Этот человек давно забыл о чести и достоинстве своего некогда поистине великого Дома, членов которого уважали во всем полуострове, но он сам все сломал, сверху еще потоптался, еще глубже в землю вгоняя их величие. Кимы трусов никогда не ценили, они от них избавлялись, а как Мунджу на троне оказался, не понятно, но Джин вернет былое и начнет со своего отца. — Тебе же будет лучше, если мы больше не увидимся, — произнес холодно напоследок альфа и вместе с Минхи вошел во дворец.

***

Большие столы, изобилие еды и вина, звон серебряной посуды, чужой говор — все это проходит мимо Минхи. Он только на одного человека весь вечер, посвященный новому правителю, смотрел. Глаз отвести не мог от того, кто так долго отсутствовал, а потом не смог до конца стерпеть, взял за руку и за собой повел, а мужчина и не противился, сам еле как уже выносил. Потому что невыносимо сидеть рядом с омегой и не иметь возможности его обнять, поцеловать. — Очень скучал, — шепчет, уткнувшись в широкую грудь, Минхи. Они, наконец, остались одни, после пиршества и празднества, среди стольких людей, ожидая момента, когда все вокруг оставят их. С недавнего времени Минхи поменял всех слуг во дворце, а гарем распустил, на неоднозначные взгляды старался не реагировать, на злость не отвечал, а ненависть игнорировал. Джин ласково улыбается, заправляет прядь за ушко и там же пламенный поцелуй оставляет, тем самым говоря «я тоже скучал, невыносимо сильно». Он не выдерживает вида на пухлые губы, на большие слезящиеся глаза, на медовую кожу, которая золотом сверкает при тусклом свете. Это завораживает, заставляет забыть обо всем, только на нем сосредоточиться, что альфа и делает. Нежно сминает чужие губы, на вкус как сахар, даже слаще, намного. Рук от трогательного тела не отнимает, наоборот ближе к себе тянет, чтобы между ними и воздух не просочился, целует до дрожи, не отпускает ни на шаг. С каждой секундой и с каждым мгновением он чувствует, как внутри что-то теплое все глубже проникает, оно растет в размерах, полностью собой заполняет. Шелк, струясь по покатым бледным плечам, лежит у их ног, оставляя омегу совсем обнаженным. Минхи, поцелуй не прерывая, начинает стягивать с сильного тела золотистую рубаху, каждый открытый участок кожи ладонями любовно оглаживает, особое внимание уделяет испещренную шрамами грудь. Переступает через свою одежду, комками, лежащую на пути и подталкивает мужчину к постели. Неожиданно в спальне раздается удивленный вскрик, а после тихий смех, после того, как Сокджин подхватывает омегу под голыми ягодицами, и в два шага преодолев путь, опускает его на прохладный шелк, тут же нависая сверху, перед этим сняв с себя штанины. Минхи крупно вздрагивает от рассыпчатых поцелуев по своему животу, судорожно поджимает его и мнет простыню под собой. Сокджин губами все родинки собирает, все целует, остановиться не может, до розовых сосков добирается и настойчиво всасывает их, языком ласкает, чувствуя у себя в волосах тонкие пальцы омеги. Минхи от удовольствия распирает на части, не знает, куда себя деть, везде обжигающие кожу поцелуи ощущает. Ткань приятно охлаждает спину, а спереди, наоборот, в нем огонь разжигают, ни на секунду потухнуть не дают, только дров подбрасывают. От этого контраста голова идет кругом, словно он в дурмане, но не один Минхи так себя ощущает. Мужчина над ним дуреет от нежности кожи, что касается, ее вкус на губах остается, на языке растворяется сладостью. Альфа целует его по второму кругу, все не насыщается, только голод разыгрывает. Его нежно растягивают, лаской боль затупляют и страстно в постель вжимают, теплом делятся. Юноша слезы пускает, потому что впервые так, без боли, будто стрелой пронзающей, без унижения и издевательства. Его сейчас в любви купают и от нее ему плохо-хорошо. — Хватит, — давит на плечи, хнычет от распирающего удовольствия, а тот не останавливается, сполна его почувствовать дает, а потом крепко обнимает расчувствовшегося и дрожащего омегу. — Тише, не плачь, — успокаивающий шепот ласкает слух, а теплые дорожки слез губами стирают. Стоны и несдержанные крики о стены ударяются, глухие рычания мурашки пускают. Минхи снова за простыню хватается, чуть на части ее не рвет, только звонкий треск ткани услышав, отпускает и уже за широкие плечи руки закидывает, тонкими ножками талию обхватывает, ближе притягивает. Поначалу Сокджин осторожничал, навредить боялся, медлил, но услышав первый громкий стон, не сдержался и сорвался на быстрый темп. Не жалел ни себя, ни юношу под собой. Глупец тот, кто такой красоты лишился. Минхи — хрупкий и маленький мальчик, его оберегать и любить надо, но все, кто ему попадался, только глумились над ним, да боль причиняли. Такую, что впервые взглянув в его глаза Джин ею чуть не захлебнулся, даже не представляя, как омега ее выдерживал и в себе держал. Мужчина ускоряется, чувствуя скорую разрядку, жарко дышит ему в шею, губами к коже присасывается, руками по изящному телу водит, там, где надо сильнее надавливает, с нажимом приходится, заставляя громче кричать, пухлые ягодицы мнет, а потом уставшего и разморенного сексом омегу на руках в купальню относит и сам отмывает. Минхи уже носом клюет, но от заботы его кроет, что хочется улыбаться, а еще много целоваться, поэтому, несмотря на усталость, все время тянется к губам мужчины, а тот и не против. Позже, ранним утром Минхи проснется в руках любимого человека, с которым не страшна ни война, ни приближающая зима. Ведь пока есть, кто согревает, холода его не коснутся.

***

Всю ночь он заснуть не мог, беспокойно лежал на груди такого же бессонного мужчины и пальцами поглаживал чуть красное пятно на нем, больше похожее на давно заживший ожог с неровными краями, о которые Тэхен сам обжигался. А ближе к утру, еще до рассвета омега и вовсе покинул спальню, где недавно заснул Чон и вышел во двор, к гуляющим волкам. Бродил с ними по хрустящему снегу и старался больше ни о чем не думать, чтобы больше не нагнетать, а на улице была тьма. Только погулять дольше не получилось, через некоторое время на террасу вышел недовольный Чонгук, которого лишили тепла и личного успокоения. Выглядел он взъерошенным и злющим, будто только проснулся и не найдя омегу рядом тут же ломанулся искать его. На самом деле так и было. Мужчина за это время сильно привык со своим ненаглядным золотцем в объятиях засыпать, без него теперь не может. Приучил, так будь добр рядом быть. Тэхен, увидев его, тихо посмеялся себе под нос и потрепал волка по пушистому хохолку, отчего тот завозился, подставляясь под нежные руки, когда еще ласка перепадет. — Ну и куда ты пропал, мой дорогой? — звучит твердый, все еще недовольный голос сверху. — Кажется, наш дьявол злится на меня, — обращается Тэхен к зверю, а потом переводит взгляд наверх, — Уже соскучился, дорогой? — сдерживая улыбку, спрашивает омега, голосом выделяя последнее слово, на что ему отвечают выгнутой бровью и легкой усмешкой. Злость испарилась. Чонгук впервые за этот день улыбнулся, а потому что с этой омегой невозможно по-другому, с ним только так. Тэхен и сам не знает, почему так ведет себя, просто захотелось, вдруг появилось игривое настроение. — Очень, — коротко отвечает, — Иди уже ко мне, — требует. А юноша уже и сам себя сдерживать не может, ему хочется в его объятия, особенно когда альфа такой: немного сонный, а с тем и более привлекательный, горячий, со своим невозможным хриплым голосом, который обычно ужас нагоняет, да страх, а у Тэхена от него пожар внутри разгорается, и огонь по венам течет, тепло, разнося по всему телу. Омега неторопливо по лестнице взбирается и к мужчине подходит, на котором один халат со спешкой накинутой оказывается. Тэхен немного смущается, совсем чуть-чуть, а потом Чонгук без слов сразу к себе притягивает и на руки берет, двигаясь к их спальне. Омега только пораженно за крепкую шею ухватиться успевает. Он смотрит на довольное лицо мужчины и улыбается уголками губ, тщательно рассматривая все его грубые черты лица, то волос касается, то снова к шее возвращается, а потом и вовсе к чуть приоткрытой груди опускается. Отодвигает халат, ладонью поджарую грудь оглаживает. Чонгук только заинтересованно наблюдает за ним, ничего не говорит, не мешает, пусть трогает. — Очень красивый, — проникновенно шепчет Тэхен на подходе к спальне, оглаживая острую скулу мужчины, там же свой короткий поцелуй оставляет. — Красивее тебя никого нет, — целует во вздернутый носик и опускает омегу на пол у постели. — А если найдется? — наклоняет голову вбок и закусывает губу, пока Чон начинает избавлять его от лишней одежды. — Я все равно только тебя видеть буду, — бросает на ковер последнюю вещь, оставляя омегу совсем нагим, — Ты здесь, — его халат летит туда же, куда и одежда Тэхена, Чонгук берет его маленькую по сравнению с ним руку в свою и прикладывает к груди, где мерно стучит его сердце. — А теперь спать, — вдруг говорит альфа и, подхватывая юношу под ягодицами, укладывается вместе с ним в постель. Тэхен всем телом прижимается к нему, а потом тихо шепчет, чтобы даже каменные стены их не слышали, все тайное себе не забрали: — Ты у меня тоже там. Навечно. Утро тоже быстро настает, уносит все безмятежное, приносит нагнетание и тревожность. Король Севера пораженно смотрел на чужие выпирающие ребра, где сверкало чуть бледное пятно, такое же, как и у него. Один в один. Он даже прикоснулся к нему невесомо, под прожигающий взгляд Дика и спокойного Чимина. Омега понимал смятение старшего, сам в таком же положении. Самый жестокий человек Вестероса — его родной брат, его кровь. Он бы ни за что в это не поверил. И сейчас не верит, потому что ничего общего между ними, кроме меток на ребрах, нет. Чонгук впервые спустя долгие годы так себя ощущает: потерянно и неясно. Но в одно он поверить может — если за Чимином гнались сами Дорны, то это значит, что тут все не так просто. Они хотели использовать омегу против него, зная его слабости перед семьей, только Чимина он видит впервые в своей жизни, и вряд ли будет питать столь теплые чувства к названному младшему брату сразу же. Все же Чонгук не привык доверять чужакам. В зале стояла тишина, и никто не смел прерывать его. Тэхен молчаливо наблюдал за внутренними метаниями альфы и искренне хотел помочь, но не мог. — Я понимаю тебя, — подает голос Чимин, он у него тихий, немного хриплый и обеспокоенный, — Я сам недавно об этом узнал, но еще тяжелее мне было оставлять там человека, которого всю жизнь своей семьей считал, — слова даются с трудом. — Его возможно больше нет, — громко сглатывает, — Даже если бы я узнал, что ты мой брат в других обстоятельствах, то не стал бы так сюда заявляться, мне моя жизнь нравилась. Но теперь ее у меня нет. Люди Доранов не хотели, чтобы я покидал Вегейр, они меня уже поджидали на порту, поэтому ваше судно задерживается, я должен был быть на нем. Чонгук внимательно его слушал и не видел, что тот врал, а ложь он давно научился уличать. Ему было жаль мальчика, брата. Альфа знает, какого это когда родных теряешь, сам все еще оправляется после этого, только другим не показывает. Судно и вправду должно было приплыть еще неделю назад, но его все нет. У Чимина с глаз слезы льются, как бы он сдерживать их не старался. Не слушаются. Его всхлип Дик слышит и будто через сердце стрелу пропускает, ближе подходит и у себя на груди прячет, выплакаться вволю дает. Ерошит мягкие пряди на затылке, висок целует. — Он останется с нами, — не просит, а перед условием ставит, Чонгук только кивает, он и не хотел омегу отпускать. Свою кровь. Пусть рядом будет. Папа всегда учил в глаза смотреть говорящему, потому что они не соврут. Не соврали. Чимин его брат.

***

Прошлая ночь подарила им покой, успокаивала разбушевавшиеся сердца. Безумно влюбленные, одержимые друг другом, которых море разделяло теперь вместе. Солнечный южный мальчик и холодный северянин, с горячим сердцем и пылким нравом. Всю ночь в день прибытия от своего мальчика отлипнуть не мог. Показывал, как скучал, как невыносимо жаждал встречи, жаркие поцелуи на светлом теле оставлял, в объятиях согревал, потому что Север оказался жутко холодным для привыкшего к теплу омеге. А ночь прошла и привела беспокойное утро, снова много слез, которые впитывала в себя рубаха Дика. Альфа только кинул на миг взгляд на брата, который губы поджимал и хмурился, потом на Чонгука и, получив от него кивок, смог выдохнуть. Он не готов никуда Чимина отпускать, не сейчас, когда омега в его руках, на его земле. Такой родной и трогательный. Не сможет. С ума сойдет. От дикого беспокойства за него, война уже в спину дышит, а в столице Чимина явно не распростертыми объятиями ждут. Зал медленно пустеет. Первыми уходят Дик и Чимин. Юноша все еще плакал, ладошками держался за край рубашки альфы, боясь его упустить, только тот никуда уходить от него и не собирался, но ничего по этому поводу не говорил. Чимину страшно, много времени понадобиться, чтобы освоиться в незнакомом и новом месте. Позади осталось все: маленькая коморка — его дом, Линда — его мать, чистое озеро в глубине зеленого леса — их место, где все и случилось. Он уже по всему скучает, но тоска по альфе сильнее была, она невыносимую боль приносила, от которой обычно до следующего дня не доживают, лекарством не спасаются и света в небе не видят, а Чимин жил, изо дня в день себя тащил, упасть не давал. Теперь вместе со своей жизнью шагал. — Твои слезы меня убивают, — с болью говорит Дик, беря в большие и грубые ладони нежное лицо омеги. Большими пальцами влагу с щек стирают, с сожалением замечает как Чимин похудел сильно. Щеки впали, скулы острее стали. Мужчина оставляет ломкий поцелуй на бледных губах, — Они все поплатятся за все, что сделали, от Черного волка еще никто не уходил, они всем жизнь сломали, я тебе обещаю. Дик к себе прижимает хрупкое тело, в объятиях качает. Омега лишь ближе жмется, руки на талии смыкает и в грудь дышит. Разбушевавшееся сердце успокаивает, а потом оставляет теплый и ломкий поцелуй на мощной шее, тянется вверх, к острым скулам прижимается, медленно до любимых губ доходит. Дик сильно сжимает тонкую талию в руках, громко выдыхает через нос и кусает алые губы омеги. Он этой близости долго желал, жаждал, а юноша сам к нему тянется за лаской, в ответ ее даря. Маленькой ладошкой ласкает впалые острые черты лица мужчины, ощущает легкую щетину и испускает и тонкий стон, от которого альфа рычит и рывком подхватывает хрупкое тельце под ягодицами, заставляя обвить ножками свою талию. Чимин чувствует спиной холодную постель, ежится немного и к сильному телу жмется ближе. Бездумно цепляется за рубаху на мужчине и тянет за концы вверх, хнычет, когда не получается снять, на что слышит тихий смех от альфы. Дик отстраняется на секунду, чтобы снять с себя вещь и снова к родному телу примыкает, губами к изящной шее цепляется, попутно избавляя омегу от лишней одежды. Чимин от поцелуев по постели растекается горячей лавой, стонет тихо, руками по поджарым плечам водит, с наслаждением чувствую перекатывающиеся плечами под кожей. Нагой Чимин — произведение искусства, его кожа сияет белизной, на ней рассыпаны словно звезды родинки, которые альфа губами пересчитывает. От бархата и сладкого вкуса дуреет, с ума сходит, оставляет мокрую дорожку до пупка и кусает кожу рядом, тут же слыша судорожный вздох и стон. Поцелуи-укусы спускаются ниже, а потом грубые руки разводят стройные ноги. Дик долго наблюдает за припухшей красной дырочкой, на котором уже виднелась смазка. Чимин безбожно краснеет, видя темные глаза мужчины, который животным взглядом смотрел на него. — Прикоснись, — шепчет омега, изнывая от желания, и Дик не смеет ему отказывать. Медленно начинает растягивать его, а Чимин с ума сходит от пальцев внутри себя. Альфа снова над ним нависает, втягивает в мокрый и страстный поцелуй, входя уже четырьмя пальцами и проглатывая все стоны омеги. Вскоре избавляется и от всей своей одежды, приникает к юноше, чтобы кожа к коже, опираясь на локти, и медленно входит, следя за каждой эмоцией на лице любимого, сцеловывает несдержанные слезы, крепко обнимает и начинает двигаться. Тусклый свет, исходящий со свечей красиво ложится на голые тела, сплетенные страстью, отливает медом на одном и только выкованной сталью на другом. Дик держит в своих руках весь мир, свою жизнь, он теряется в его изумрудных глазах, оживает, чувствуя персиковые губы на своих. И за все платить нужно. За кровь платят кровью.

***

Тэхен ступал по слабо освещенному коридору, заламывал пальцы в волнении и все уговаривал себя, что делает правильно. Он долго не решался, но большие глаза со слезами в них — эта картина не сходила с головы. До заветной двери доходит быстро. Все альфы сейчас находились в переговорной, а значит, он там один. Тэхен неуверенно подносит руку к двери и приглушенно стучит несколько раз, тяжело сглотнув. Там слышится копошение и тихие шаги, а потом она отворяется перед ним и показывает изумленное и милое лицо. — Привет, — тихо здоровается первым Тэхен и улыбается уголками губ. — Привет, — сипло отвечает Чимин, смотря сначала на омегу, а потом переводя взгляд на пол. — Не против прогуляться со мной? — неуверенно предлагает омега и получает чужое удивление. Чимин видел омегу только мельком, когда они прибыли в столицу и тогда его красотой был поражен. Сразу понял, что он не с Севера. С такими людьми всем познакомиться хочется вот и Чимину хотелось, но увидев его здесь совсем не до этого было, а теперь в легком смятении. Он боится эту комнату покинуть, которая стала своеобразной стеной для него в отсутствии Дика. — Не думаю, что… — Пожалуйста, — видя смятение Чимина, говорит Тэхен и смотрит пронзительным взглядом, которому отказать тяжело. — Хорошо, — тихо шелестит омега и скрывается за дверью, чтобы взять меховую накидку, которую дал ему альфа. Они безмолвно идут по коридорам. Темным и таким холодным, Чимину здесь не нравится, слишком мрачно. Тэхен его отчасти понимает, он тоже привык к светлым просторам, его дом был невелик, он всегда в лучах солнца купался, а сюда они еле как проникают, поэтому омега ведет Чимина в рощу. — Мне было очень тяжело в первое время, — начинает Тэхен, когда они уже ступает по снегу, — И я тебя понимаю, ты можешь обращаться ко мне с любой просьбой, я помогу. — Спасибо, — неуверенно улыбается Чимин. — Я лишился всего, что имел, как и ты, пришел сюда совсем с пустой душой, чувствовал только боль, на спасение только надеялся и оно пришло. У тебя теперь за спиной брат, поверь, он семьей больше всего дорожит, а Доранам скоро придет конец, хоть я и против этой войны. — Дик тоже так говорит. — Значит так и будет, — уверенно кивает Тэхен. — Недалеко отсюда есть утес Галена, — начинает вдруг омега спустя некоторое время тишины, Чимин переводит на него заинтересованный взгляд, — Когда-то Севером правил трус и варвар, Гален. Ему часто виделось, что кровь лилась рекой, что звуки ударов мечей слышны отовсюду. Жестокая битва за власть, за его землю и его голова, нанизанная на пику перед безжалостными воинами. Он обезумел от ужаса и страха. Каждого второго в измене подозревал, он боялся своего поражения. И не далеко от замка Гален спрыгнул с утеса, который позже так и назвали его именем. Такой же страх вызывает Дьявол Севера, весь Вестерос его боится, Дораны в первую очередь, — заканчивает омега, а Чимин рядом чуть ли с открытым ртом его не слушает. — Никто его не победит. Потому что Дьявол один и в ярости он смерть приносит всем его вызвавший.

***

— Я хочу обручиться с ним в ближайшее время, — с громким стуком ставит на деревянный стол кружку Чонгук. Хосок чуть не давиться ромом, удивленно поднимая на него глаза. — Ты это сейчас серьезно? — спрашивает не менее ошарашенный Дик, но получив в ответ выразительный взгляд старшего понимает, что да, серьезно. — К чему такая спешка? — спокойно интересуется Намджун, кажется, только его эта новость ничем не удивила. Он с самого начала догадывался уже, что так и будет. — Потом будет не до этого, Дораны могут начать войну в любое время, — хмурится Чонгук. И остальные с этим хмуро соглашаются, потому что никогда не знаешь, что наступит завтра. А доживешь ли ты до следующего дня вообще? Воздух накален до предела. С наступлением зимы она стала только более обжигающей, проталкивалась глубже в глотку, оставляя за собой жгучие холодные следы. Сегодня ты этим воздух дышишь, а завтра им же захлебнешься. Так все устроено. Это война длится не один десяток, его истоки ведут далеко в прошлое, а время уже несколько веков ведет на своем счету. И дело даже не в том жалком трону, за которое они борются, сколько из-за жадности. Все жаждут власти, все хотят контролировать всех. Человек, познавший и власть, и богатство прежним не будет, такова его природа в этом мире. Чонгук завоевывал земли, рубил головы, знамена на костре сжигал ради своего народа, а теперь у него в жизни появилось его золотце, за которого он полмира обрушит, весь Вестерос к его ногам поднесет. У него есть ради кого бороться и ради кого мстить. — И они ее проиграют, — вставляет слово Намджун, — Зима уже наступила, но не дошла еще до Юга, если они выступят раньше, то будут застланы врасплох, мы к тому времен будем уже готовы. — Думаю, они уже знают, — качает головой Чонгук, — Их крысы в каждом углу рыщут, наверняка уже доложили, остается только один вариант — мы нападем первыми. Тишина оглушает четырех людей, которые вмиг погрязли в своих думах. Хосок хмуро глядел исподлобья на старшего брата, который выглядел совершенно невозмутимым, однако эта новость удивила даже Намджуна. — Ты предлагаешь напасть первыми? — уточняет Дик и поддается корпусом вперед. — Волк не ждет пока их загрызет зверь покрупнее, он прыгает первым. Тишина гуляет между ними, никто и слова не произносит, все в глубоких раздумьях. Страха нет, как и неуверенности в победе, зато есть искреннее беспокойство за тех, кто, рвя сердце в клочья, будет в ожидании ждать конца. Чонгук смерти никогда не боялся, в глаза ей смотрел, когда та на секунду оборачивалась к нему. А она все откладывала, «время еще не пришло», «не сегодня» говорила. А если время придет во время битвы? Кем тогда останется Тэхен? Всего лишь любовником короля. Поэтому Чонгук принял решение скорее обручиться с ним, потому что понимает, никто на его месте уже быть не сможет, он только им и дышит, живет, с ним засыпает, рассвет встречает, жаркие ночи проводит. И в омут любви только с ним с головой кидается. Чонгук впервые так сильно одержим кем-то, так сильно влюблен. От тягостных дум прерывает легкий топот, двери со скрипом распахиваются, и Чонгук видит родное лицо. — Я помешал? — неуверенно замирает на месте омега, глядя только на своего мужчину. Чонгук ласково ему улыбается и отрицательно кивает. Надо же, стоило только увидеть свое золотце, как все переживания рассеялись. Тем временем Тэхен уже близко подходит, на других внимания не обращает, оно на одного лишь направлено, который взгляда своего от омеги не отрывает. — Прилетел ворон, — тихо говорит юноша, останавливаясь рядом, а Чонгук вскидывает брови, — Из столицы. Все тут же мрачнеют. Тэхен чувствует вдруг сгустившийся воздух. Он дышать не давал. Омега вкладывает в ладонь мужчины маленький сверток, а сам кладет руку на его твердое плечо, облаченное в черную ткань, и принимается успокаивающе поглаживать. Чонгук плотно сжимает губы, его лицо становится злее, скулы острее. Вскоре большая ладонь сминает бумажку и бросает комок куда-то на стол. От внутреннего напряжения вены на руках вздуваются. Тэхен уже видел содержание, письмо пришло ему. «Волк снова попадет в цепи. У тебя есть выбор, Тэхен.» — Пойдем, — обращается к альфе Тэхен и тянет за собой. Омега заводит его в укромное место, где их никто не услышит и не увидит, а потом крепко обнимает за торс, кладя голову на грудь. Чонгук шумно выдыхает ему куда-то в макушку, сцепляя ладони на талии. Тэхен слышит громкий стук у себя под ухом, который постепенно приходил в мерный ритм. Злость уходила. — Станешь моим омегой, супругом, жизнь моя? — подает тихий и хриплый голос Чон, а в ответ получает растерянное и удивленное выражение лица. Небесные глаза бегали, а розовые губы распахнулись, но ни звука не издали. Тэхен долго в его глаза смотрит, пытается ответ в них разглядеть, пока мужчина терпеливо ждет. — Ты не шутишь? — в конце его голос все же срывается на дрожь. Чонгук ничего не отвечает, прижимает за голову омегу ближе и, выдохнув горячий воздух ему в губы, впечатывается в них жестким поцелуем. Целует так, будто только до них добрался, спустя долгие годы, так, что у Тэхена ноги подкашиваются, и омега за его шею цепляется, чтобы удержаться на них. За альфой не поспевает совсем, но поцелуй не прекращает, даже если и воздух в легких постепенно заканчивается. Он полностью им дышит. Альфа мягко толкает его к стене и подхватывает под бедра, юноша тут же обхватывает ногами талию мужчины. Когда совсем дышать уже не удается, Чонгук отстраняется, губы машинально облизывает, чувствуя на них вкус омеги. — Твое место рядом со мной, моих детей только ты родить можешь, только с тобой у меня жить получается, без тебя разучился давно, — утыкается лбом в его, а Тэхен от его проникновенного шепота вздрагивает и медленно растекается по каменной стене, пока сердце делает бешеный кульбит. — Ты — мое спасение, здесь, — прикладывает ладонь мужчины на свою грудь, под сердцем, — Только с тобой так спокойно и только на тебя так оно реагирует. Никогда меня не оставляй, — шепчет Тэхен, чуть касаясь чужих припухших от поцелуя губ своими. — Не смогу оставить, — отвечает также Чонгук, прежде чем вновь к желанным губам потянуться. И пусть весь Север это услышит. У сердца Дьявола свое имя.

***

Все нутро дрожит в волнительном ожидании. Он кусает свои пухлые губы, заламывает пальцы, мнет в руках подол рубахи, с дрожью в теле справиться не может. Тэхен прибыл на Север совсем сломленный, надеясь, что просто сможет дожить до следующего дня. Его охватывала дикая тоска по семье, она и теперь никуда не ушла, притупилась маленько, ночами о себе изредка дает знать, забыть о себе запрещает. Тэхен хотел бы, забыть и только самое счастливое помнить, без слез и горести, чтобы не захлебываться ими и не душить об подушку. Но так не устроено, человек обречен как на хорошее, так и на плохое. Он потерял семью, но сам того не замечая покорил сердце самого дьявола, который от плохих воспоминаний стену выстроил и не давал утонуть в них с головой. Учил, помогал, что забыть и не получится, они часть его, а что от него останется, если он их от себя отрывать будет? Чонгук ничего взамен не требуя, свое сердце ему руки вручил, а у Тэхена руки дрожать, уронить боится. Их венчание состоится ночью, перед всем Севером, а пока за ним приходят омеги, чтобы помочь собраться. Юнги тепло ему улыбается и мягко обнимает, видя дикое волнение друга, позади него появляется Чимин, немного зажатый, но все равно тянет губы в улыбке. — Боишься? — учтиво спрашивает Юнги, садясь рядом. — Очень, — тихо выдыхает омега, — Я ведь никогда не думал об этом, мне хватало того, что он рядом. — А теперь станешь супругом самого Черного волка, представь лицо Хену, когда он это узнал, — тихо смеется Юнги, а Тэхен вторит ему, наконец, расслабляясь. — Думаю, он в ярости, — усмехается легко без злобы Тэхен. — Конечно, в ярости! — восклицает вдруг Юнги, — Мы же таких альф себе забрали, соблазнили так, что больше никого и видеть кроме нас не хотят. Самый сильный и могущественный обручается этой ночью, самый отважный ни на шаг от меня не отходит, на руках носит, — нежно улыбается омега, сжимая ладонь друга в своей, — Самый мудрый и честный не смог своего удержать, — тень грусти проскальзывает на его лице, — Уверен, Мино сильно обрадуется, когда узнает. — Я скучаю по нему, но там он будет намного счастливее. — Будет, — уверенно кивает Юнги, — А самый безбашенный из братьев сошел с ума по нашему Чимину, — разряжает обстановку омега и поворачивается к застывшему у входа Чимину, который улыбался, смотря на омег, а теперь тихо смеется. — Боже, такой красивый смех, — восклицает снова Юнги, — Делай так чаще, грусть тебе не к лицу. — Так, что-то мы засиделись, надо поспешить, а то не успеем, — вскакивает с места и берет за руки омег, идя к выходу. Те со смехом подрываются за ним. Все же за такое недолгое время Чимин смог освоиться на новом месте, подружился и с Юнги. Днем проводит вместе с ними, а по вечерам с Диком, который, как и омеги, беспокоится за него и старается не оставлять его одного. Юноши входят в большую купальню, откуда с порога веет жарким паром. В центре огромного помещения находилась ванная, встроенная в пол и доверху наполненная горячей водой. Омеги быстро раздеваются и входят в него, ведут расслабленную беседу, через некоторое время им приносят разные сладости и угощения. Они пропускают по бокалу вина и полностью расслабляются. Юнги никогда себя так легко не чувствовал, в последнее время они с Хосоком видятся редко и то только перед сном, альфа часто пропадает в долине, а приходит уставшим. Он сильно скучает, по объятиям, поцелуям и пламенным ласкам. Надеется, что этим вечером получит все сполна. Они долго отмокают в горячей воде, распаривают кожу и, несмотря на высокий градус в помещении у Тэхена по телу бегут мурашки. Волнуется ужасно, зависает на секунду, пребывая в своих раздумьях, то улыбается чему-то смущенно, то хмуриться отчего-то. Омеги за сменами эмоции на лице друга следят с пониманием, а где-то с удивлением, но не трогают, не отвлекают, только подбадривают временами. Через некоторое время они выходят из воды и втирают в кожу ароматные масла, после чего покидают купальню под тихие разговоры и смех. Уже в их спальне Тэхен облачается в одежду, предназначенную на венчание. На нем плотные черные брюки, обтягивающие стройные ноги и свободная сорочка из тончайшего шелка, цвета алой крови, на широком воротнике, которая открывала вид на острые ключицы и изящную шею, были вышиты орлы золотой нитью — символ народа из Пустых земель. Пшеничные волосы вились на концах, в мягких прядях затерялась золотая тиара. Юнги с Чимином с восхищением смотрели на друга, открывали рот, чтобы что-то сказать и тут же закрывали обратно, не найдя слов. — Все лорды обзавидуются, увидев мужа Черного волка, а их омеги будут в этой зависти тонуть не иначе, — выпаливает Юнги, отойдя от шока. Тэхен на это лишь смущенно смеется. — Мне нет дела до других, — пожимает плечами. — Не волнуйся, Чонгук в восхищении захлебнется, — добавляет Юнги. — Так, надо глаза подкрасить немного, — берет в руку тонкую кисть и выделяет голубые глаза черной сурьмой, — Теперь ты еще красивей, — улыбается счастливо омега, — Давай и тебе подкрасим? — оборачивается к Чимину. — Что? — теряется вдруг, — Не стоит, — качает головой. — Стоит, — подключается Тэхен и подходит к застывшему омеге, обхватывая его за плечи, — Всех сегодня сразим, — подмигивает Юнги, а тот тихо смеется. Они завершают последние приготовления, Чимин облачается в темно-синий шелк, а Юнги в черный. Их кожа красиво контрастировала с темным, больше выделяя белизну. Омеги остались довольными своим внешним видом и покинули спальню под громкий гул сердца Тэхена, у которого вдруг запотели ладони от волнения и от ожидания. Очень хотелось поскорее увидеться с альфой. Чем ближе к главному залу, тем отчетливее слышатся исходящие оттуда голоса. Неужели и вправду весь Север в одном месте собрался? Все нутро дрожит, кровь заставляет вскипать. — Мой брат будет в восторге, — с восхищением тянет подошедший Дик, — Ты прекрасен, малыш, — теперь обращается к Чимину, и легко прижав к себе, жарко целует, заставляя его покраснеть. — Ну вот, смутил малыша, — шутливо ворчит Юнги, — Потом намилуетесь, Дьявол свое сокровище давно ждет, — улыбается Тэхену и тянет Чимина за собой под недовольства Дика. — Этот омега, — возмущенно смотрит в след и качает головой, а Тэхен впервые от волнения отвлекается и тихо смеется. — Рад, что моему брату встретился такой замечательный человек, — улыбается ему тепло Дик и коротко обнимает. — А у него очень любящая семья. — Ты тоже теперь ее часть. Ну что, готов? — протягивает согнутый локоть и омега хватается за него, глубоко вздыхая и кивая. Двери перед ними распахиваются, и все взгляды тут же устремляются к ним. Тэхен немного смущается, но найдя взглядом Чонгука о других забывает, только на него смотрит, совсем не видит, что по пути ловит чужой восторг и восхищение. Ему другие не нужны. Чон, увидев омегу, идущему под руку с братом, чуть в его красоте не потонул. Жадный блеск в темных глазах следил за каждым его взмахом ресниц, а когда омега рядом оказался, мужчина потерялся в голубых глазах, где легкий штиль плещет. Все клятвы и слова мейстера проходят мимо них, помнят только мягкость губ друг друга. Никак насытиться не могли. Никогда и не смогут, всю жизнь будут с жаждой внутри. А дальше приходит время пира, когда Чонгук по обычаям дает испить вина омеге со своих рук. Подносит железный кубок к родным устам и с жадностью следит за омегой, а тот глаз от него не отрывает все это время, смотрит в ответ. Сделав небольшой глоток, Тэхен берет такой же кубок и дает испить с нее мужчине. Темные глаза чернеют, и никто этого не замечает, кроме омеги, который тут же чувствует тяжелую ладонь на своем бедре, мягко сжимающую его. Жар ползет с места, где рука Чона, по всему телу. Мечтает наедине, наконец, оказаться и то же самое видит в глазах напротив. Невыносимо. Они приступают к еде. У Тэхена, весь день не бравшего ни кусочка в рот, глаза разбегаются от обилия еды. Чонгук начинает, как обычно ухаживать за ним, подкладывает в его тарелку самые сочные куски мяса. Альфа специально распорядился, чтобы любимые омегой блюда стояли на их столе, а когда Тэхен видит медовые шарики из теста, у него загораются глаза, но вскоре для двоих пир заканчивается. Чонгук подхватывает омегу на руки и под всеобщий гогот уносить своего супруга в их спальню. Тэхен держится за крепкую шею, носом в нее утыкается, дыханием щекочет, не сдерживается и поцелуй там оставляет. — Не испытывая мое терпение, — шипит альфа и шлепает тяжелой рукой по половинке, получив в ответ тихий писк и смех. — А мне нравится, когда ты такой, — ласково мурчит омега, поглаживая напряженные плечи. — Грубый, серьезный и нетерпеливый. Чонгук криво улыбается, а Тэхен хитрый оскал видит. Большими и быстрыми шагами альфа добирается до спальни и бросает юношу на широкую постель. Тэхен начинает понемногу отползать к изголовью, пока мужчина, следя за ним потемневшим взглядом, начинает стягивать с себя верхнюю одежду. Взору предстают литые мышцы, лоснящиеся под смуглой кожей. Он весь из них состоял, и омеге это нравилось безумно. Опираясь на локтях, Тэхен чуть привстает, наблюдая, как медленно мужчина остается перед ним голым. Чонгук припускает штаны из грубой ткани, с низа его живота до самого паха идет дорожка темных жестких волос. Тэхен вмиг вспыхивает, но не от стеснения и смущения, а от пожара внутри. Его резко притягивают за тонкие щиколотки к краю кровати, и он садится, раздвинув ноги по обе стороны от ног альфы. Омега почти невесомо касается каменного торса сначала руками, а потом губами исследует каждый сантиметр, не забывая смотреть на реакцию Чона. А она заставляет внутренности скручиваться и в желании томиться. У альфы вид дикий, первобытный, у него скулы заострены и губы поджаты, вороные волосы вьющиеся. Тэхен поцелуями верх карабкается, короткими ногтями по груди скребет и во весь рост перед ним предстает. Мужчина тут же зарывает грубую ладонь в мягкие волосы и притягивает к себе за затылок, сливаясь в грубом поцелуе. Кусает, оттягивает, раны зализывает, руками по трогательно дрожащему телу шарит, а потом с громким треском разрывает на нем тонкий шелк, что лоскутами падает им под ноги, отстраняется на секунду, чтобы штаны снять, и за это время Тэхен в себя прийти пытается. Но альфа быстро справляется и, схватив за талию, снова в постель бросает и тут же своим весом придавливает. Юноша чуть воздухом не задыхается. Сумасшествие. Чонгук будто с ума сошел, он ненасытен и невыносимо страстен. Он трогает везде, свои отпечатки ставит, целует все тело, ни на миг выдохнуть не дает. Тэхен стонет отчаянно, когда в него резко два пальца врываются и сразу бешеный ритм берут. — Смотри на меня, — хрипит мужчина, не переставая в нем двигаться, и Тэхен переводит мутный взгляд. Омега громко стонет, умоляя прекращать его мучать, а Чон только пальцы добавляет и быстро трахает ими, доводя его до крика. Тэхен крупно вздрагивает и кончает. Несколько раз толкнувшись, мужчина выходит из него и переворачивает омегу на живот, подтаскивая к себе за мягкие бедра и заставляя выпятить пухлые ягодицы. Юноша глубоко дышит и послушно принимает позу, раздвигая ноги в стороны, пока Чонгук сплевывает себе на ладонь и размазывает выступившую сперму по всему члену. Он входит аккуратно, касаясь грудью тонкой спины, и шумно выдыхает ему в шею. Воздух в помещении раскален до предела, ни грамма прохлады. Чонгук двигается рвано и быстро, рычит ему меж лопаток, стискивает в крепкой хватке бедра, иногда звонко шлепает по упругим ягодицам. Тэхен громко стонет, переходит на крик, а потом вовсе хрипит, мнет в руках простыню, не знает, куда деться от прошибающего каждую клетку тела удовольствия. Большая ладонь мужчины накрывает его маленькую, где сверкает аккуратное и изящное кольцо. Его ноги напора не выдерживают, съезжают в стороны, поэтому альфа выходит с него, переворачивает на спину и, закинув стройные и длинные ноги на свои плечи, снова входит, но уже глубже. Этой ночью они не спят, между ними кипит страсть, они меняют много поз, полностью постель разворашивают, трахаются у письменного стола, на мягком ковре мужчина дает себя оседлать, берет нежно, а у стены бешено вколачивается в него на весу. К концу голос омеги совсем охрип, но тянуться к мужу за поцелуями не перестает, один раз сам себя его членом себя удовлетворяет, пока они делают перерыв и отдыхают. В зал Чонгук больше не возвращается, все никак не может отлипнуть от омеги, который раз за разом в нем огонь поджигает, целый пожар устраивает. И только под утро страсть утихает, никто в этот день не думает о битвах, переживания за ромом и вином топят. Потому что война не сегодня. Она приходит только с рассветом…