В поисках невесты

«Прошла уже неделя, а я все никак не могу его забыть. Не могу забыть его голос, наглый и самоуверенный взгляд, его огненно-рыжие волосы… Так пусто без него, так… неправильно. Как будто все краски и смысл мира куда-то делись, оставив только мишуру, оболочку. Все вокруг ведут себя так, как будто ничего не произошло, и только я не могу. Мне так больно, так больно… Я ведь даже не попрощалась, не успела последний раз увидеть, обнять! Все стало ненужным, пыльным без него. Черт бы его побрал, этого принца! Я ненавижу его, ненавижу за эту чертову любовь! Ненавижу за то, что уехал, что не дал попрощаться! Наглый, самовлюбленный, рыжий… Ичиго…» - Госпожа Кучики, вот вы где! Скоро обед, пора идти! Горничная подбежала к сидящей на земле девушке и стала поднимать ее, отряхивая платье и громко причитая. Брюнетка будто и не слышала – она позволила оторвать себя от земли, поднять на ноги. Кучики Рукия была похожа на куклу – восковую куклу с пустым, потухшим взглядом и трещиной в сердце. После того, как принц и его спутники покинули шестую провинцию, Рукия три дня не выходила из своей комнаты, ничего не ела, даже не спала – она сидела на широком подоконнике и глядела на двор замка невидящим взглядом. Хисана заходила к ней каждый день, пытаясь расшевелить подругу, но без толку. Служанка понимала, какую боль причинил ей отъезд принца, и очень сочувствовала герцогине. Всю эту неделю Рукия находилась в каком-то полузабытьи, ничего не чувствуя, почти ничего не видя. Она вставала, завтракала с братом, гуляла в саду – все как обычно. Только делала она это по инерции, по привычке. В ее движениях не было жизни, не было прежней радости. Она забыла, что значит – улыбаться, забыла, как можно смеяться. Она ощущала боль – огромную боль в груди, где уже не билось ее растерзанное, несчастное сердце. Кучики побледнела, осунулась, похудела. Она улыбалась через силу – неестественно, криво, даже и не надеясь кого-то обмануть. Бьякуя, обеспокоенный и даже немного испуганный, пытался до нее достучаться, но девушка как будто не слышала его, глядя перед собой пустыми глазами. Абарай сходил с ума, отчаявшись и уже не надеясь вернуть герцогиню в ее прежнее состояние. Кучики Рукия словно умерла – так она себя и чувствовала. Мертвой, обессиленной, окончательно потерявшейся. *** - Рукия, поедем, прокатимся на лошадях сегодня? Ренджи выжидающе посмотрел на подругу, тщетно пытаясь замаскировать тревогу. «Лошади…», - отстраненно подумала Рукия, вспомнив, как они с Ренджи любили кататься на лошадях. И как она не могла обогнать Забимару, и как они весело смеялись, как ветер дул ей в лицо, трепля волосы… И какой счастливой она была. Она устала. Она не хочет больше смеяться, как вы не понимаете? Она не может больше смеяться. Хочет только, чтобы ее оставили в покое, не лезли. Она уже давно не навещала Соде но Сираюки, уже много дней не заходила в конюшню. А зачем? Ей больно, ей плохо, у нее вырвали сердце – к чему теперь эти безнадежные попытки развеяться? - Нет, извини, Ренджи… Слова глухо слетели с губ, пронеслись по саду тихим шелестом ветра. Рукия покачала головой, глядя, как Ренджи прикусывает губу и удаляется – резкими, рваными шагами. А Рукия… Она устала. *** - Рукия, может, останешься сегодня? Ты так давно со мной не говорила! Ну, пожалуйста, Ру! Хисана… Ее лучшая подруга. Кагуя искренне переживает за маленькую герцогиню, волнуется. А Рукии просто больно. У нее болит то, что раньше было сердцем, болит то, что раньше считалось душой. И как это выжженное пепелище может еще болеть… Боль пульсирует, скручивает нервы в узел и мешает дышать, не давая забыть, резко напоминая. Узел затягивается все туже, когда она проходит мимо той самой скамейки, мимо старого бального зала. Рукия задыхается от этой боли, и даже плакать уже не может – нет ни сил, ни слез. Только боль, которая затаилась в груди, ожидая. Ожидая, пока она снова вспомнить карие глаза и теплый голос, чтобы еще туже затянуть нервы в узел, чтобы еще больнее вцепиться в горло. - Извини, Хисана, не получится… Рукия смотрит, как Хисана с болью глядит на подругу и уходит, не давая пролиться застывшим в глазах слезам. А Рукия… Ей больно. *** - Рукия, я волнуюсь. Что случилось? Я же вижу, с тобой что-то происходит. Обеспокоенный мягкий голос брата долетает до сознания как-то глухо, размыто. Бьякуя тревожится, волнуется… Так хочется успокоить его, обнять, рассказать ему все. Рассказать о ее отчаянии, о черной безнадежности, поглотившей ее. Волны этого тягучего одиночества накатывают, накрывают с головой, и даже рядом с любящим братом и верным другом ничуть не становится легче – наоборот. Она видит жалость и участие в их глазах, видит, что они искренне тревожатся за нее, и от этого ей еще паршивее. Как бы она хотела обнять брата, крикнуть, что все хорошо, попросить, чтобы он не волновался… Вот только руки не слушаются, а голоса нет. Только густое, вязкое отчаяние, горький привкус пустоты на языке. Жуткое понимание того, что больше не увидит его наглую ухмылку, не услышит дерзкий голос, не почувствует тепло его рук. Хочется крикнуть, только вместо крика получается жалкое, никем не замеченное шипение. Даже Бьякуя, такой идеальный брат, не в силах зашить ее раны, не в силах разогнать тучи отчаяния в ее душе. - Нет, все в порядке. Просто немного болит голова… Пустые слова, пустой взгляд. Неловкая отмазка, но она и не хочет, чтобы ее голос звучал правдоподобно. Бьякуя только кивает, понимая, что большего он не добьется. А Рукия… Она отчаялась. *** - Вам больно… Я понимаю. Рукия удивленно поднимает голову на Улькиорру. Тот стоит, даже не глядя на нее, а в руках у него томик стихов. Маленький, потрепанный… Его лицо бледнее обычного, а пальцы, сжавшиеся на корешке книги, побелели от напряжения. На извечно спокойном и отстраненном лице – ни тени тоски, но она вся видна в его глазах. Или это только она, Рукия, ее видит? Тоска, одиночество покинутого человека… Рукия понимает его, понимает, что он чувствует. Понимает эту боль, что сейчас наверняка грызет его сердце. Он тоже потерял кого-то дорого, важного для него. Он не лезет к ней, не пытается утешить, даже не смотрит. Он просто понимает ее, а она понимает его. Рукия потеряла принца, Улькиорра – свою принцессу. Кулачки герцогини сжимаются, а по бледной впалой щеке скатывается одна-единственная слезинка. Это все, что она может себе позволить – это все. Больше ничего и нет, она все сожгла. Она сожгла свои слезы, ночами напролет глухо рыдая в подушку. А свой смех она сожгла, смеясь рядом с Ним. - Я тоже. Это не пустые слова, наверное, только эти. Она знает, что он чувствует, и знает, почему. Улькиорра уходит, прижимая к груди маленькую книжечку, а Рукия… Она его понимает. *** Прошло еще несколько недель, и она привыкла. Привыкла к боли, привыкла к одиночеству, привыкла к съедающей ее тоске. Рукия словно надела маску – маска смеялась, а сама герцогиня грустила. Брат успокоился, глядя на ее улыбку – она научилась изображать ее намного лучше. Да, теперь получалось намного лучше – она даже могла смеяться. Теперь Рукия сама себе напоминала куклу – пустая оболочка с приклеенной к лицу улыбкой, а внутри… Пепелище. Рукия боялась, она отчаянно боялась утонуть – и все равно тонула в черном одиночестве, в вяжущей пустоте, в сковывающей боли. Она, словно издеваясь над собой, нарочно каждый день подолгу сидела на той самой скамейке, вспоминая Его. И каждый раз крепко стискивала зубы, боясь закричать от боли. закричать от боли, от тоски по Нему. Она запретила себе произносить его имя – надеялась, что так быстрее забудет. Вот только невозможно забыть твое имя, Ичиго… *** - Рукия, я решил, что тебе не помешало бы развеяться. Как ты смотришь на то, что мы съездим к твоему дяде, Джууширо? Я все равно собираюсь туда через две недели, ты просто приедешь пораньше. К тому же, Кайен был бы рад тебя видеть… Рукия кинула на брата почтительный взгляд. Поездка в тринадцатую провинцию… Что ж, отлично. Она любила там бывать, она вообще любила своего дядю – герцога Укитаке, доброго мужчину с длинными седыми волосами и теплыми карими глазами. А Кайен Шиба, воспитанник Укитаке, был ее лучшим другом еще с детства. К тому же, там ничто не будет ей напоминать о Нем… - Хорошо, брат. Я сейчас же начну собираться. Рукия постаралась придать своему голосу как можно больше убедительности и радости. Нельзя, чтобы брат расстраивался или переживал за нее. В конце концов, Кучики Рукия уже почти мертва, так стоит ли из-за нее переживать? «Конечно, не стоит», - решила она, вечером укладывая свои вещи. Небо за окном окрасилось в огненно-рыжий цвет, и обрывки ее сердца затрепетали. Рыжий… Боль снова поднялась к горлу, затягивая нервы в тугой узел и заставляя ее думать о чем-нибудь другом. «Брат говорил, что Кайен будет мне рад…» Кайен… Она даже была влюблена в него какое-то время. Но это была просто детская влюбленность, и, к тому же, она уже бог знает, сколько лет его не видела. «Он, наверное, вырос, стал еще более красивым…». Рукия слабо усмехнулась и продолжила паковать вещи, не глядя в окно и крепко стиснув зубы. «Ну что ж, надеюсь, я скоро забуду тебя, Куросаки Ичиго… Даже имя твое забуду».