be a sunflower

где эта улица, где этот дом?

в какой-то из параллельных вселенных я живу в казани, учусь на филфаке, рядом с моим институтом не стоит мемориальная плита в честь рассказов островского, которых он никогда не писал. в этой же параллельной вселенной островский никогда не жил в казани, не учился на филфаке, но, может быть, всё так же, как в своих несуществующих рассказах, любил собак. какой из миров — настоящий? или всё это только приснилось?

***

— …а вы знаете, островский, помимо того что был гениальным драматургом, ещё и чудеснейшие рассказы писал! одна из улиц в казани названа его именем, кстати, она перпендикулярна той, по которой мы сейчас с вами движемся. может быть, мы потом попросим водителя сделать круг и вернуться к ней… ольга сергеевна — неутомимая, гибкая, энергичная женщина под пятьдесят; когда кто-то спрашивает, где она научилась так увлекательно рассказывать, ольга сергеевна отвечает, что раньше преподавала в университете. у неё жёлтые полосы на вязаной шапке и профессиональный голос экскурсовода, слегка простуженный. она, впрочем, продолжает прекрасно обходиться и без микрофона, когда он изредка вдруг начинает отключаться. автобус едет медленно и аккуратно, потому что вчера наконец выпал снег — вроде бы пока тонким слоем, но уже таким, какой точно не растает. сегодняшняя погода не хуже: обледеневшие капли бешено вьются и бьются в стекло, хотя в конце голого, бесцветного ноября это создаёт атмосферу какого-никакого праздника. темнота на город опускается рано и как-то почти сразу, куполом, дни в календаре потихоньку приближаются к зимнему солнцестоянию. я с любопытством смотрю в окно — по крайней мере, на то, что могу там увидеть из-за разыгравшейся пурги. стёкла, что удивительно, не запотевают, не перекрывая обзор. заснеженная вечерняя казань — ворожея, она обескураживает меня, кажется мифической; я здесь не впервые, но ещё никогда не была зимой. каждый раз — приключение, а я узнаю о ней что-то интересное: в этот приезд, например, захотелось заполнить пробелы в моей биографии города по части литературных мест. — островский поступил на историко-филологический факультет нашего университета, правда, до выпуска не доучился. в преподавательских кругах бытует такая забавная присказка, мол, знаете, все великие люди в своё время не закончили казанский федеральный! студентам об этом говорят с осторожностью, — в салоне автобуса слышатся смешки, ольга сергеевна понимающе улыбается. — в его творчестве выделяют казанский период, но то, о чём я сейчас хочу с вами поговорить, он написал гораздо позже, уже будучи взрослым человеком, пережившим многое. помните про его рассказы? так вот, у него есть трилогия сборников с рассказами — “шум”, “ум” и “волны”. книжки небольшие, но написаны под влиянием учёбы в казани — по этому принципу их как раз и объединяют в трилогию. островский тогда только пробовал себя на литературном поприще, иногда печатаясь в одном из местных журналов. он вообще очень тепло относился к этому этапу своей жизни, и поэтому, наверное, столько людей любят перечитывать именно эти сборники: они насквозь пропитаны трепетом, уважением, какой-то казанской ноткой, хотя александр николаевич к тому моменту уже продолжительное время живёт в москве, работает в “современнике”. между прочим, исследователи до сих пор спорят насчёт этого термина — "казанская нотка", но с некоторыми учёными прямо невозможно не согласиться в том, что определённый резон здесь есть. чувствуется что-то особенное, необыкновенное, связанное именно с нашим городом и его многовековой историей… у меня не получается отделаться от мысли, что я зря не трогала книги учебной программы. малые жанры всегда влекли затраченным на них временем, а здесь, к тому же, есть шанс узнать островского с другой стороны и заодно посмотреть, что скрывается за этими названиями, мелодичными и переливающимися. — в первом сборнике, например, есть рассказ “вторая жизнь муму”. островский просто простить не мог тургеневу смерти этой несчастной собаки, пусть и вымышленной. сохранилось письмо, где островский обвиняет его в духовной чёрствости: «у вас жестокое сердце, господин тургенев, и вы даже не представляете, как сия травма отразится на читателях ваших, да и на последующей литературе. что касается до меня, то я нахожу себя в полнейшем моральном упадке». благодаря станционной заметке практически доподлинно известно, что почтальон тогда попал под дождь, поэтому часть писем намокла, чернила размылись. однако это не мешает некоторым личностям утверждать о следствии сильных эмоциональных переживаний писателя — то есть о его искренних слезах. это, разумеется, слишком спорно… в общем, островскому хотелось дать муму ещё один шанс уже не только в литературе, но и в жизни. было это так: выходит наш александр николаевич однажды с лекций и слышит, как в кустах возле университетской ограды кто-то скулит. смотрит — подросший щенок, на дворе тоже ноябрь стоял — видимо, замёрз малыш. островский, конечно, мимо такого не мог пройти, взял его к себе. оказалась девочка, а островский возьми да и назови её муму! у неё было белое пятнышко вот здесь, под ухом, с тремя зубчиками, похожее по очертаниям на тюльпан, как на народных орнаментах — вы видели, наверное. из-за этого один товарищ, местный купец юнусов, имевший с семьёй островских кое-какие связи, кликал собаку "кызым", что в переводе с татарского значит "девочка, дочка". ну, александр николаевич привык, иногда так же её называл. верная была, четырнадцать лет прожила бок о бок с хозяином: после её смерти он написал этот рассказ. критики иногда говорят о нём, как о самом чутком, почти лирическом произведении островского. я шмыгаю. нельзя мне слушать и читать душещипательные истории о всяких бездомных муму. даже со счастливым концом. — зачем я вам про это всё рассказываю: буквально через минуту мы с вами будем проезжать мимо здания института филологии и межкультурной коммуникации. смотрите вот сюда, вы его увидите — оно красивое такое, полукруглое, с колоннами. сам островский, конечно, не в нём учился, это современная постройка, но филологический факультет сейчас находится именно здесь, — ольга сергеевна кашляет, извиняется и указывает на улицу справа от себя. автобус плавно тормозит на светофоре. впереди я замечаю мемориальную плиту, контрастирующую со светлым фасадом здания; но это не обычная железная доска, которую крепят на стены и увековечивают о ком-нибудь память, — это массивная, монолитная мраморная глыба, на её темнеющей за снегопадом поверхности мерцают матовые золотые буквы и цифры. — обратили внимание? — спрашивает ольга сергеевна. — казанцы сотворили из камня символ любви к творчеству писателя. студенты архитектурного в прошлом году выиграли грант и теперь хотят установить рядом с плитой маленькую скульптуру собаки… если всё получится, это будет первый памятник не тургеневской муму, а муму островского. какое-то непонятное чувство поднимается из глубины моего существа, клокочет в груди, толкает на необдуманные поступки. я всё ещё боюсь людей, поэтому и сижу в передней части автобуса, около выхода, скрываясь от лишних глаз, но вдруг я набираю в лёгкие воздуха и очень громко произношу в пустоту: — остановите на минутку, пожалуйста! автобус замирает прямо напротив института. понятия не имею, почему водитель меня послушался — от испуга или неожиданности, но я не теряю случайной возможности и выхожу на морозную улицу, едва не свалившись в сугроб. тротуар заснеженный и узкий, хотя прохожих не сказать чтобы мало — здание университета всё-таки, — за высокой балюстрадой лестницы возвышается ещё чья-то каменная фигура, но я не узнаю этого человека, поэтому снова смотрю на плиту.

ШУМ • УМ • ВОЛНЫ 1864

людей много, очень много, испытующих и нервирующих взглядов — ещё больше, делаю три шага, задерживаю дыхание, метель, смех студентов, фонари, два шага, гул дороги, ноябрь, собачий лай за поворотом, слёзы, последний — обнимаю широкий гладкий угол плиты. мрамор мгновенно обжигает щёку ледяным холодом, я плачу и разговариваю с островским на языке давно минувших лет. казань перестаёт быть чужой.

***

уже следующим вечером, когда я засыпаю на нижней полке под мирное "чу-чух" плацкартного вагона, мне снится, как я покупаю на сайте издательства “азбука-аттикус” чёрную книжку с тонкой золотой решёткой узора. — обалдеть! — поражённо шепчет толик, очки сползают на самый кончик его веснушчатого носа. пролистав первые несколько страниц, он протягивает мне раскрытую книгу. — во-первых, не знал, что островский рассказы пишет, а во-вторых — видишь вот это? он у меня начинающий писатель. — где? — его сестра даша заглядывает через моё плечо. кухонный табурет подо мной скрипит, потому что я качаю ногой. я читаю: Холодное солнце над Петербургом пересекает черту зенита. Дом Новосильцевых на Большой Конюшенной возвышается древним зиккуратом, отбрасывая причудливую тень на мелкую рябь Екатерининского канала. Позавчера тут закончили реставрацию мостовой, убрали наспех сколоченный деревянный забор — проулок как будто расширился, но менее мрачным не стал. Андрееву кажется, что, будь у него с собой в кармане компас, его стрелки немедленно были бы отравлены тем магнитным влиянием, которое излучало это место. Лошадь фыркает и бьёт копытом, извозчик чуть натягивает поводья, а ему хочется воспротивиться голосу разума и уехать отсюда как можно скорее. толик, проследив за тем, как я бегаю глазами по строчкам, подсовывает мне телефон: — гляди! ни на что не похоже? текст другой, уже из двадцать первого века, но каким-то невероятным образом можно обнаружить эту загадочную связь, преемственность поколений. Аккурат в полдень из дверей соседней квартиры вываливается шумная компания ребят, лестничная площадка заполняется топотом и птичьим гвалтом. На улице их поджидает тишина, ржавые перекладины турников и дворняжка с оттяпанным кем-то ухом — Артём видит это, потому что смотрит в окно. Обстановка напоминает ситуацию небезызвестного Павлика Помидорова, только они живут на втором этаже и дедушка не оставлял им своё старое пианино “Шредер”. А ещё Артём собирает не пуговицы, а разноцветные стеклянные шарики. Между прочим, один такой голубой шарик, болтающийся где-то в огромном космосе, сейчас совершает очередной оборот, но в жизни залитого солнцем двора и его маленького жильца ничего не меняется. — это отрывок из нового — скажи здорово, да? — даша пускается в пространные рассуждения о том, что толик однажды допишется и будет у нас свой островский. я уже не сдерживаю улыбки, и толик встряхивает кудрявой головой. его глаза искрятся весельем.

***

я просыпаюсь.

23 ноября 2023