Путь сердца

Сад при госпитале был небольшим, но цветущим и зелёным. За ним тщательно ухаживали, высаживая своевременно цветы, подстригая кустарники и ухаживая за небольшим количеством фруктовых деревьев, пихтами и небольшими сосенками, стоявшими нарядными круглый год. Ведь кому, как не Целителям, была известна чудесная способность живой зелени исцелять и тело, и душу. Сюда тянуло Фарамира, как только появились силы вставать – этот небольшой уютный сад в каменном городе стал для него местом раздумий и отдыха. Когда Фарамир, прогуливаясь по нему, услышал шаги и обернулся в задумчивости, то меньше всего ожидал увидеть старшего Целителя и незнакомую удивительно красивую девушку с рукой на перевязи. «Кто она? Откуда она здесь? Что случилось с ней? Почему ранена?» – вопросы вихрем пронеслись в голове. Вид перевязанной руки настолько не вязался с её холодной, задумчивой красотой, а во всём образе присутствовала такая гнетущая печаль, что волна жалости к незнакомке накрыла Фарамира с головой. А когда их глаза встретились, то его сердце ёкнуло и забилось сильней. «Где я мог видеть её?» – Фарамир был уверен, что видит девушку впервые, и всё же она казалась ему смутно знакомой. Старший Целитель представил гостью и кратко обрисовал суть вопроса, упомянув, что раны Эовин были тяжелы, и она была на волосок от гибели, и что спасти её было бы невозможно, если бы не Следопыт Северянин, называемый Арагорном. Девушка молчала, но по тому, как тонкие пальцы свободной руки сжали ткань платья было видно, что только воспитание и правила приличия сдерживают её нетерпение. «Из Рохана? Они взяли на войну женщин? Нет, она была вместе с королём Теоденом... Эовин – значит его племянница и приёмная дочь... И сестра Эомера, теперь уже будущего короля... Как же она попала на поле боя? Та самая, что победила Короля-Призрака?! Неужели?» – какое-то неясное воспоминание шевельнулась внутри у Фарамира, но времени на раздумья у него не было. «Так вот, какая она… И что же привело её ко мне? – слушая целителя вполуха, но подмечая каждое слово, Фарамир внимательно разглядывал девушку. – Какая ледяная красота... Напоминает морозное зимнее утро...» Откуда было знать Фарамиру, что и Арагорну приходило на ум то же сравнение. Даже сейчас, со всеми признаками недуга – бледная, с лихорадочно блестящими глазами – Эовин была прекрасна. И всё же слишком холодна. Возможно, со стороны казалось, что этот холод исходит от надменности, но Фарамир видел, что высокомерия нет в ней, разве что только гордость. И – печаль. Глубокая и тяжёлая, как камни, из которых построен Белый город. Такое промелькнуло у него сравнение, и жалость к девушке только усилилась, пробуждая желание взять под защиту, уберечь. Эовин заговорила, и Фарамир отметил про себя, что голос – низковатый, глубокий – противоречит, контрастирует с её красотой, но как бы и подчёркивает её. На мгновение он даже отвлёкся от того, о чём она говорила, но только на долю секунды, потому что слова девушки поразили его: – Я не жалуюсь на лечение, оно прекрасно… для тех, кто хочет исцелиться.* Горячность и прямота этих слов пронзила Фарамира. Так говорят люди, которым нечего терять, и которые уже не считают нужным тратить усилия на то, чтобы подбирать слова. «Она не желает исцеления? Как горько звучит…» – внутри возникло чувство протеста против сказанного и тревоги за стоявшую перед ним девушку. Фарамир умел видеть людей, читать в их сердцах, понимать их. Сейчас ему было открыто, как ранима и слаба его гостья, несмотря на видимую настойчивость и внешнюю решимость. Вот от этого сочетания ледяной неприступности и удивительной беззащитности Эовин его сердце болезненно сжималось. Он испытывал жалость? Да, но не только. Что-то мучительное и сладкое, похожее на предчувствие, шевелилось в груди, заставляя Фарамира говорить тише и мягче. Каждое слово Эовин проникало внутрь и словно отпечатывалось в душе. Он чувствовал снедающее девушку беспокойство, ощущал до пробегающих по спине мурашек её состояние на грани отчаяния и понимал, что самое главное сейчас – её успокоить. Фарамир жестом отослал Целителя, услышав её последнюю фразу: – В битве я искала гибели, но не нашла. Так ведь война ещё не кончена…* «Она ищет смерти? Считает жизнь бессмысленной? Вот и причина её лихорадки... Нет – это, скорее, следствие... Тогда в чём же причина? Сколько печали… и такой прекрасный цветок…» Хоровод сменяющих друг друга чувств мешал Фарамиру думать: радость встречи, удивление, недоумение, несогласие, но более всего – желание утешить, усмирить отчаяние Эовин, так явно проступающее за всей её видимой решимостью. Но нельзя же вот так запросто прижать к груди совершенно незнакомую девушку, даже для того, чтобы только успокоить? А желание сделать это было необычно сильно, что несказанно удивило самого Фарамира. Какие бы чувства в его душе ни преобладали, сейчас важно было только одно – Эовин ни в коем случае нельзя отпускать. Вот только как её удержать? «С таким гордым нравом справиться не так легко...» - промелькнуло в мыслях. Фарамир был растерян? Нет. Скорее не знал, как подобрать слова, чтобы не ранить ещё сильнее и без того уязвимую сейчас неожиданную собеседницу. Не внешне, нет. Наклон головы и гордая осанка, прямой взгляд, решительная речь – всё в этой лёгкой высокой золотоволосой и ясноглазой воительнице говорило о желании сражаться, несмотря на раненную руку. Ему хорошо знакомо было такое состояние. И Фарамир нисколько не сомневался в том, что даже сейчас Эовин управится с мечом и ринется в бой, невзирая на то, что ещё слаба и эта битва может стать для неё последней. Но всё это внешне, а изнутри Эовин производила на Фарамира впечатление хрупкого хрустального сосуда: одно неловкое движение, и хрусталь треснет, а может и рассыплется на множество осколков. Стараясь говорить как можно мягче Фарамир всё же понимал, что уступать ей нельзя. И чувствовал, как всё сильнее его захватывает, затягивает желание помочь, защитить эту печальную, отчаявшуюся, будто замёрзшую принцессу Роххиримов. И до боли в груди захотелось увидеть, как она улыбается. – Что же Вы хотите от меня? – повторил Правитель свой вопрос с лёгкой улыбкой и взглядом, в котором не было пренебрежения, только сочувствие. И понимание. Этот его взгляд пронизывал Эовин насквозь, будто Фарамир видел что-то, чего не могла видеть она сама. Странные чувства при этом пробуждались в ней: хотелось и настоять на своём, и расплакаться. «Чего я хочу? – пронеслось в голове Эовин. – А вдруг он решит, что я сама не знаю этого?» Отчего-то она испугалась того, что подумает о ней этот благородный гондорец. Потому ли, что взгляд его был ясен и твёрд, но одновременно нежен? Потому ли, что в его голосе звучала только искренность и забота? Эовин не знала. И не хотела этого знать. Отступать ей было некуда, а потому оставалось только идти до конца. На искренность нужно отвечать только правдой, хотя она и не думала что-то скрывать. – Мне не нужно исцеление, – жалости к себе в этих словах не было и в помине, – я хочу идти с войском, как мой брат Эомер, а ещё лучше – как король Теоден. Он пал, обретя славу и покой.* Вот и расставлены все точки над i, теперь этот человек знает все её тайные и явные стремления. И её не должно волновать, что он думает о ней! Ей нужно только его позволение покинуть госпиталь! Фарамир собирался с мыслями, внимательно вглядываясь в лицо Эовин. «Славу и покой? Какое противоречие. Посмертная слава? От чего же так устала эта молодая, полная жизни и сил степная воительница? Что за история стоит за этими скорбными словами? Речь о погибшем короле? Нет, видимо есть что-то ещё. Нужно что-то более сильное, что бы этот гордый цветок пожелал смерти…» Фарамир старался отогнать ненужные сейчас мысли, потому что произнесённые Эовин слова требовали немедленного и твёрдого ответа, иначе будет поздно, он чувствовал это. – Даже если бы у Вас были силы, поздно спешить вслед вождям, – произнёс Фарамир, всё ещё погружённый в свои размышления, но хорошо представляя, какой приговор выносит. – Смерть подстерегает воина везде и, сдаётся мне, наш долг – встретить её достойно, а пока – подчиняться Целителям и терпеливо копить силы.* Он говорил и опасался вызвать новый всплеск негодования, даже гнева, а потому снова удивился, увидев, что Эовин внезапно замолчала, будто наткнувшись на неожиданное препятствие. Лёгкий, но не прекращающийся ветерок в этот момент остановился, подчёркивая возникшую тишину, но Эовин не заметила этого, поглощённая собственными мыслями. Фарамир тоже замер, подавив в себе желание подойти к ней, заглянуть в глаза, отвести от лица прядь волос, выбитую озорным ветром из причёски, аккуратно стереть слезу, прочертившую дорожку по нежной щеке. И очень обрадовался, когда услышал её жалобный шёпот: – Но Целители снова уложат меня в постель, а в моей комнате нет ни одного окна, выходящего на восток.* Она остаётся! Почему-то это оказалось для него самого очень важным и нужным – чтобы она осталась. Возможность видеть её в эти, скорее всего уже считанные дни, показалась Фарамиру просто необыкновенно радостным и, оттого, счастливым событием... Даже не смотря на её слёзы! – А вот этому горю я могу помочь, – произнёс он, не скрывая своей радости, и шагнул, протягивая платок. – Если Вы останетесь, то сможете гулять по саду и сколько угодно смотреть на восток. А я буду поджидать Вас здесь, тоже посматривая в ту сторону. Может быть, нам будет легче, если мы вместе будем думать и разговаривать о наших ушедших надеждах.* Фарамир замолчал, увидев, как побледнела девушка, сжавшая белоснежную ткань в руке, и наблюдал странную смену теней и блеска в глазах Эовин – в ней явно происходила какая-то внутренняя борьба, хотя, возможно, она и сама не понимала этого. «Он обрадовался так искренне. Понимает ли он, какие горькие для меня слова сейчас произнёс? – думала Эовин. – Он прав, конечно, прав: мне не догнать их, они ушли далеко. Он ушёл. И никакой надежды больше нет. Для меня и не было, но он хотя бы сможет с честью погибнуть в бою». У Эовин больше не было желания продолжать разговор, с этого момента в нём не было никакого смысла. Как и во всём, что будет происходить дальше – всё будет наполнено пустотой и ожиданием, которое равносильно смерти. На что надеется этот молодой воин? И где он берёт её – надежду? Эовин посмотрев прямо в глаза Фарамиру, только и могла сказать: – Едва ли Вам будет интересно со мной, Правитель. И о чём мне говорить с живыми?* Фарамир понял, что сказал больше, чем хотел. По вновь сверкнувшим глазам Эовин, по вздёрнутому подбородку увидел, что задел что-то болезненное. Каким-то седьмым чувством, никогда не подводившим его, он понял, что вот прямо сейчас ей нужно сказать всё, что он думает. Иначе она уйдёт, замкнётся в своей печали и, возможно, даже убежит, чтобы в одиночку догнать брата. – Хотите ли Вы услышать прямой ответ? – Неожиданно ставший пристальным взгляд серых глаз заставил Эовин замереть. Что ответить? Как выбраться из водоворота противоречивых чувств? Нет, совсем не хочет! И вместе с тем очень и очень хочет услышать, что же этот поразительный, полный для неё сюрпризов человек думает о ней. – Да, – может, всё-таки он не заметит её колебаний? Ну почему в его присутствии она начала сомневаться во всём на свете? И почему так хочет, чтобы он думал о ней хорошо? А Фарамир вглядывался в её лицо, стараясь уловить – услышит ли? Почему-то впервые он испытывал робость. Ему, тому, кого считали бесстрашным, идущим в бой без оглядки, сейчас нужно было приложить усилия, чтобы произнести несколько фраз. Несомненно, очень важных для него фраз, и, когда он понял это, стало ещё страшнее. Только услышав после заминки её тихое «да», он решился: – Тогда – вот он. Послушайте меня, Эовин из Рохана. В лугах Гондора немало прекрасных цветов, в селениях Гондора немало прекрасных девушек, но никогда ещё не доводилось мне встретить цветок или девушку столь прекрасную и столь печальную, как вы. Может быть, светлому миру осталось жить всего несколько дней, но я надеюсь бестрепетно встретить приход Тьмы, а, если при этом в последний солнечный день смогу видеть вас, то встречу любые беды с лёгким сердцем, – Фарамир остановился и перевёл дыхание. И почему ему казалось, что сейчас решается его судьба? Почему замер, ожидая ответ, хоть и видел, что сердце Эовин закрыто и холодно? И зачем так хотелось показать, что они похожи, что у них есть что-то общее? А потому, помедлив мгновение, всё же добавил: – Мы с вами далеко уходили под крылья Тьмы, и вернула нас из царства теней одна и та же рука.* Эовин не знала, радоваться или печалиться, слушая его слова. Грима часто пытался льстить ей, надеясь добиться взаимности. Теоден редко, очень редко радовался её красоте, да и то много лет назад. С тех пор она успела повзрослеть, научилась владеть мечом и перестала обращать внимание на красивые слова, да и Роххиримы многословием не отличались. Жизнь на грани войны приносила только разочарование и потери, красота больше ничего не значила, в чести были только воины. Она быстро поняла это и стремилась к воинской славе, забыв обо всём остальном. Что она хотела услышать от Фарамира? И то, что он произнёс, и что-то другое… Но говорить подобное девушке, с которой знаком всего несколько минут?! Фарамира извиняло одно – он говорил это искренне, в этом Эовин не сомневалась. Нет противоречивее женского сердца: как бы хотела она услышать подобные слова от Арагорна! И даже произнесённые Фарамиром, они тронули её… и оставили равнодушной. Ей нет дела до её красоты, потому что она бесполезна. С кем он говорит, по его мнению? С красавицей, привыкшей к дворцовым приёмам и сладким речам? – Не ждите моего исцеления. Я – щитоносец Рохана и не гожусь для нежных разговоров… Но воспользуюсь предложением Правителя покидать изредка мою тюрьму*, – Эовин оставалось только попрощаться и уйти, сжимая в руке его платок. И в мыслях нельзя было допустить, что она убегает, страшась поверить этим нежным словам – слишком прямым, слишком честным. Ей, ищущей гибели, страх был вовсе не к лицу.