Путь сердца

Вернувшись вечером в свою палату Эовин впервые заснула крепким сном без сновидений. А Фарамир, наоборот, провел первую ночь без сна. Шаг за шагом, слово за словом перебирая в памяти прошедший день, он словно мозаику собирал для себя образ Эовин. День, проведённый с ней, оказался длинною в его собственную жизнь, и ему казалось, что он и себя так же собирает по кусочкам. Фраза за фразой, мысль за мыслью воскрешали в нём то воспоминания детства и юности, то недавние события: разговоры с Боромиром и его отъезд, споры с отцом, встречу с Фродо, сдачу Осгилиата. Фарамир вновь попытался лечь и заснуть, и вот тут на него нахлынули образы, которых он совсем не ждал. Он летит стрелой на верном боевом коне, рядом с ним мчатся боевые товарищи. В ушах от скорости свистит ветер. Рука сама выхватывает меч и протягивает его в сторону врага. Фарамир что-то кричит, пытаясь собрать всю ярость в этот крик и передать её всем тем, кто скачет сейчас рядом с ним на верную смерть. Но ветер размывает, разносит, развеивает этот крик, заталкивает слова обратно. Хотя сейчас они не важны. Теперь уже нет. Им всё равно не успеть. Два сильных удара в грудь – орочья стрела и отравленный дротик южанина достигают своей цели – и Фарамира поглощает темнота. Синее, нет, ярко-голубое небо и ещё более яркое, но не слепящее солнце. Какое-то удивительное бескрайнее поле и безмятежное спокойствие, даже радость окружают Фарамира. Он бежит с Боромиром куда-то по зелёной-зелёной траве, а рядом с ними, весело галдя, бегут ещё дети. Высокая по пояс трава и полевые цветы совсем не мешают бегу, тело лёгкое, почти воздушное, и двигается, не замечая препятствий. А впереди, там, куда они стремятся, их ждёт кто-то важный и случится что-то очень-очень хорошее. Кто-то из бегущих детей оборачивается к нему, окликая по имени: «Фа-ра-ми-ир! Быстре-ей!» – слышит он, но почему-то Фарамир не может разглядеть его лица. «ФА… РА… МИ-ИР». Голос растягивается, густеет, ухает вниз, превращается в низкий гул и неожиданно бросается на него огромной пастью гигантского огненного варга. Фарамир пытается увернуться от зверя, чувствуя одновременно лёгкость и безмерную, бесконечную тяжесть, сковывающую движения, будто он погружён в воду. Вокруг уже темнота. Нет, не так. Просто непроглядная темень. И единственный источник света – этот гигантский, в два раза выше него самого, огненный варг без всадника, который, пролетев мимо и, немного задев когтями, снова разворачивается для прыжка. В голове у Фарамира ни одной мысли. Внутри него самого и снаружи всё будто покрыто густым туманом – настолько неожиданным стал для него переход от солнечного неба к кромешной тьме. Время то тянется бесконечностью, то проглатывает минуты не жуя. Воздух как кисель, тяжело даже думать, не то что двигаться или бороться. Фарамир только чувствует, но чувства кричат об опасности – нужно уворачиваться, бежать! Этот враг не по силам ему, но он не может повернуться к нему спиной. Всё пространство будто пропитано отчаянием, безнадёжностью, страхом. С голыми руками это чудище не победить, но остановиться и подумать у Фарамира просто нет ни времени, ни сил. Судорожно ища выход, он наблюдает, как зверь разворачивается бесконечное число мгновений и медленно присаживается, группируясь для нового прыжка. Фарамир тоже весь подбирается, чуть приседает, перенося вес на одну ногу, интуитивно выбирая позу удобную для рывка. Воздух накаляется, пышет жаром и становится нестерпимо горячим. Чувство опасности обостряется до предела и вот тут, наконец, приходит первая мысль: «Жаль, нет меча». Нет? Да вот же он, за спиной у варга, нужно только добраться – в кромешной темноте серебряным лучом мерцает его оружие. Время опять ускоряется, потому что в этот момент зверь прыгает, и тогда же Фарамиру удаётся кубарем пролететь под ним и схватить меч. «Получилось!» Теперь есть шанс победить. Или хотя бы подольше сопротивляться. Время снова замедляется и растягивается. Фарамир успевает отметить несколько кровоточащих порезов от когтей и удивиться, что не чувствует боли. Несколько долгих мгновений зверь и человек смотрят друг на друга – тяжёлые, наполненные безумием смерти мгновения. В глазах огненного монстра – холодная, безжалостная жажда убийства, – он его цель. «Мне не уйти», – понимает Фарамир, но отступать не собирается. Чувствуя противную слабость, он сжимает меч уже двумя руками, держа его перед собой, и понимает – это последний шанс. Если сейчас ему не удастся ранить зверя, то он погиб. В эту секунду монстр прыгает, Фарамир бросается к нему на встречу, а сверху на них обрушивается дикий, вымораживающий вопль. Пространство закручивается вихрем, скручивается в спираль, зверь куда-то исчезает и Фарамир неожиданно оказывается стоящим в поле. Солнце едва пробивается сквозь тяжёлые, серые как свинец, низкие тучи. Вокруг творится какое-то безумие, двигаются в рваном беспорядке размытые фигуры. Разглядеть Фарамир может только то, что сейчас перед его глазами – гигантский поверженный дракон с отрубленный головой и чёрная, вызывающая панический, безотчётный ужас высокая фигура в чёрном балахоне, увенчанным короной. А напротив этой фигуры – высокая золотоволосая девушка-воин, в напряжении, но с бесстрашием в глазах, ожидающая удара. Фигура замахивается огромной булавой и Фарамир понимает, что девушке не увернуться. Он изо всех сил пытается броситься к ней, чтобы заслонить, закрыть собой, но ему не удаётся даже пошевелиться, а воздух вокруг превращается в стеклянную стену. Последнее, что он видит, как вдребезги разбивается щит, которым заслонялась воительница, и она падает на колени, схватив сломанную руку. А коронованный Призрак снова замахивается. Фарамир кричит от ужаса и горя, не успевая осознать, почему увиденное причиняет ему такую невыносимую боль, а пространство вокруг снова искажается. Теперь Фарамир чувствует себя словно стоящим на вершине утёса, да, собственно, на нём и стоит. Ветер резкими порывами треплет волосы, которые лезут в глаза, но убрать их он не может, потому что двумя руками еле удерживается за острые выступы камня, прижимаясь к скале спиной. Край скалы, на которой едва помещаются его ступни, такой маленький, острый и узкий, что нельзя даже пошевелиться, иначе рухнешь вниз. Но шевелиться как-то не хочется, потому что перед глазами Фарамира проносятся, сменяя калейдоскопом друг друга образы: картины городов, люди, знакомые и незнакомые места, речушки и водопады Итилиена, Минас Тирит в огне, захваченный Осгилиат, огромные боевые элефанты, разрушенные дома, незнакомые воины верхом на лошадях, всюду полутьма, копоть, гарь, кровь, война. Потом всё это перекрывает образ отца. «Боромир! Почему этот жребий выпал тебе, а не твоему брату?! Боромир, ты так нужен мне!!!» – звучит в ушах Фарамира, а вслед за голосом приближается лицо, искажённое страданием: Денетор стоит, держа в руках Палантир, и языки пламени лижут его руки. Забыв себя, Фарамир с криком бросается к отцу – спасти, выхватить из огня – и летит с утёса в пропасть, падая в темноту. Он летит настолько долго, что успевает привыкнуть к ощущению падения. Даже пытается рассмотреть, куда именно он падает, но вокруг только серая дымка. Каким-то образом Фарамир чувствует приближение дна и пытается сгруппироваться, готовясь к удару, хотя и понимает – это бесполезно, он всё равно разобьётся. И тут же – неожиданно мягко – приземляется. Тело ноет, как после долгой болезни. Холод в груди от страха падения постепенно проходит. Глаза привыкают к полумраку и Фарамир, даже не пытаясь понять, где находится, с трудом поднимается. Чувствует только, что надо идти. Куда и зачем - он не знает. Но надо идти. И он идёт. «Ты не нужен… не нужен… уходи… » – шелестит пространство до боли знакомыми голосами. Не пытаясь вспомнить, сориентироваться или подумать, чувствуя только безмерную усталость, спотыкаясь о придорожные камни, Фарамир пытается идти. Хотя какая здесь дорога – просто голая, унылая, пустынная равнина с потресканной, будто каменной землёй. Голова гудит, с каждым шагом тело всё тяжелеет, но нет возможности ни лечь, ни отдохнуть. «Чужой… уходи… » И мысли, и движения даются с трудом, будто он пробирается сквозь колючий кустарник. Ему надо что-то найти, но он не знает, не помнит, что. Поэтому остаётся только брести по этой каменной пустыне, с каждой минутой всё больше и больше уходя в темень и тишину каких-то чёрных отвесных гор. От сгущающейся темноты мысли путаются и окончательно замирают. Он ничего не помнит, не может думать, только знает – нельзя ложиться на эту каменную землю. Даже чувства притуплены, а тело сантиметр за сантиметром сковывает холод. И вот, шаг за шагом двигаясь неизвестно куда, Фарамир снова оказывается в кромешной тьме. Только невозможность продолжить движение и страх заледенеть окончательно заставляют его поднять голову и оглядеться. Но вокруг только непроглядная тьма, и это заставляет Фарамира ужаснуться. «Где я?» Кажется, наконец очнулся инстинкт самосохранения, и вернувшееся ощущение опасности заставляет мысли проснуться. Его бьёт крупная дрожь. «Как выйти отсюда?» Он оборачивается в поисках хоть какого-нибудь ответа и вдруг видит маленькую, светящуюся где-то вдалеке точку. «… ир… ара -... мир… » – едва слышен далёкий-далёкий голос. Не думая, инстинктивно, Фарамир начинает двигаться в сторону светящегося вдали огонька. Сначала идти, потом уже бежать, каким-то неведомым образом зная, что ему нужно туда, что там спасение и там его ждут. Получается не очень, он спотыкается, падает, встаёт и падает снова, но, даже обессилев, пытается ползти. Туда, к свету. И вот, когда силы уже не просто заканчиваются, а исчерпываются до дна, до самой последней капли, и он падает окончательно, неожиданно слышит чёткое: «Фарамир». «Фарамир» – зовущий голос твёрд, но в нём слышится тревога. За него, Фарамира. А ещё в голосе слышна сила. Властная, подчиняющая, но, откуда-то Фарамир знает это, добрая сила. И эта сила постепенно вливается в него, заставляя сначала встать на колени, а затем, подняться и продолжить идти. Холод постепенно отступает, в груди разливается радость, будто сейчас он встретит старого доброго друга. Маленькая светящаяся точка постепенно увеличивается и, приближаясь всё быстрее, неожиданно оказывается человеком. Высоким, стройным и сероглазым, в светящихся серебром одеждах и звездой Элендила, увенчавшей царственное чело – Король Запада и Владыка Белого Дерева предстаёт перед ним во всей своей силе и власти. И Фарамир узнаёт его, хотя раньше никогда не видел. «Я нашёл тебя», – с облегчением выдыхает Король и протягивает руку, – «Пойдём, ты нужен мне». Чувствуя неимоверное облегчение, Фарамир закрывает глаза и на мгновение снова проваливается во тьму, а когда снова открывает их, то видит себя в госпитале, а рядом с собой - серого от напряжения, с ввалившимися от усталости глазами, но спокойного Арагорна. Физическая боль настоящего мира обрушивается на Фарамира со всей своей реальностью, но даже она не способна убить радость оттого, что чудо произошло, и он спасён. И Фарамир с сияющими глазами еле слышно, из последних сил, шёпотом произносит: «Вы звали меня, и я пришёл. Приказывайте мне!»* Фарамир внезапно открыл глаза и резко сел на кровати, тяжело дыша. Лоб покрывала испарина, мышцы ломило, словно после долгой скачки: видимо ненадолго, но он всё же заснул. Но ощущение было таково, будто сон происходил с ним наяву. Внезапное открытие обрушилось на него снежной лавиной - увиденное, совершенно точно сном не было! Точнее, он уже видел и ощущал всё это! Все эти события или видения происходили с ним во время забытья, после того, как он был ранен, пытаясь выполнить приказ отца и отбить Осгилиат. Так вот почему Эовин показалась ему смутно знакомой - он видел её! Это была она! На том поле перед поверженным драконом и королем-Призраком, он видел именно её! Незаметно для себя Фарамир встал и в волнении заходил по комнате. Он забыл всё произошедшее, когда пришел в себя в госпитале, но теперь точно всё вспомнил! Радость и потрясение от этого открытия недолго владели им, их сменила задумчивость: собственно, теперь это мало что меняло. По крайней мере, для Фарамира – он с первой встречи почувствовал, что связан с Эовин. Теперь всё проще... и сложнее одновременно. И уснуть теперь Фарамир не смог, продолжая беспокойно вышагивать по комнате, с трепетом ожидая утренней встречи. Наутро, дождавшись Эовин, после приветствия он осторожно притронулся к её правой руке: - Она всё ещё болит? Его голос немного дрогнул от переполнявших чувств горечи и сожаления. Перед глазами всё ещё стояла картина боя Эовин с Верховным назгулом – разлетевшийся вдребезги щит, она сама, падающая на колени... - Нет. Мне просто трудно шевелить ей, она почти не чувствует, - Эовин с удивлением и некоторой робостью посмотрела на Фарамира. Что за непонятные новые интонации? В груди что-то встрепенулось и отозвалось на такой вот его голос, и, чтобы спрятать собственную неловкость, Эовин тут же попросила рассказать о чем-нибудь. О себе, о детстве, о Гондоре, о Гендальфе – о чём угодно, лишь бы не молчал и перестал вот так смотреть на неё. Фарамир и сам уже корил себя за несдержанность, ведь ей невозможно было понять его порыв, а объяснить его причину Эовин он не мог. По крайней мере, пока. Надо было успокоить взволнованную его поступком девушку, и, похоже, сегодня настала очередь его рассказов. Благо ожившие за ночь воспоминания были совсем свежи. И он стал рассказывать. Эовин понравилось слушать его мягкий, спокойный голос, будто созданный именно для таких рассказов, описывающих красочные образы природы, картины и события из прошлого, портреты людей и их характеры. Это оказалось настоящим удовольствием, ибо Фарамир обладал талантом рассказчика. Его описания представали перед глазами реальными людьми и не менее реальными событиями, а описания водопадов, перелесков, пейзажей и лесной жизни рисовали перед глазами живые картины. Они очаровали Эовин. Слушая Фарамира она даже немного позавидовала тому, что выросла не здесь, а в пустынных степях Рохана, хотя и её край – с широкими степями, цветущими полями, далекими пиками горных хребтов и зелёными холмами – тоже был красив. Фарамир любил Гондор: свою историю, Белый Город, Осгилиат, Итилиен. И щедро делился с Эовин этой любовью. Он рисовал картины прошлого так, будто они происходили сейчас, и она, погрузившись в них, шаг за шагом открывала для себя историю этого замечательного народа. Особенно ярко представилась Эовин история создания двух прекрасных, величественных и мощных крепостей - Минас Итиль и Минас Анор, Крепости Солнца и крепости Луны, построенных во времена расцвета потомков Нуменора. Фарамир мечтал о том, что когда-нибудь, если война прекратиться, возможно, эти названия вернутся и, вместе с ними Гондор вернет свое былое величие. Глядя на ясную улыбку, горящие глаза и вдохновенное выражение его лица, Эовин невольно залюбовалась Правителем. Сейчас она думала, что понимает, почему люди уважают его и с радостью подчиняются – его вдохновение было заразительным. И хотя она не могла представить его суровым и грозным военачальником, отдающим команды на поле боя и ведущим за собой сотни людей, всё равно понимала, что он может быть и таким. И должно быть в сражении, в минуту подъема, Фарамир мог выглядеть и яростным, и опасным. Пожалуй, при желании Эовин могла себе это представить. Особенно сейчас, в эту минуту, когда чуть заметная тень, пробежавшая по лицу, придала ему выражение суровой сосредоточенности и сделала старше. Фарамир остановился на мгновение, и, тяжело глянув куда-то в сторону Темной страны, коротко объяснил, почему теперь их город носит название Минас Тирит, упомянув, что крепость-близнец называется Минас Моргул, и сразу сменил тему, вернувшись к описанию красоты Итилиена. Эовин поняла только, что за этим стоит какая-то жуткая история, но сейчас, в ожидании неизбежного Конца и близости Мордора, расспрашивать Фарамира об этом совсем не хотелось. Поэтому она попросила рассказать его побольше о своем детстве и о Боромире, из собственного опыта помня, что рассказы о брате только облегчат для Фарамира боль от его потери. Так прошел ещё день – в разговорах, молчании, раздумьях и наблюдениях, снова в разговорах. Изредка они поднимались на стену, чтобы посмотреть на восток, но теперь уже все чаще возвращались к узорной скамье, полюбив проводить здесь часы отдыха и трапез. Оба определённо ощущали странную связь, но старательно не замечали этого так же, как избегали воспоминаний о первом дне их знакомства. Фарамир больше не говорил ей о своих чувствах и её красоте, а Эовин перестала упоминать, что хотела бы присоединиться к войскам и считает госпиталь тюрьмой.