Путь сердца

Пятое утро их встреч ознаменовалось резко ухудшившейся погодой, сильным ветром, а потому так кстати оказался приготовленный Фарамиром подарок. Фарамир поджидал с ним Эовин с утра, возле такой уже привычной для обоих скамейки. - Я хочу подарить Вам эту накидку. Некогда она принадлежала моей матери. Сестры у меня нет… Мне бы очень хотелось, чтобы Вы носили её, Эовин. Эовин подняла на него глаза, не совсем понимая, как реагировать. Несколькими днями раньше она совершенно точно подарок не приняла бы, но сейчас… Что-то действительно изменилось… - Это очень дорогой подарок, - в её голосе звучало сомнение, потому что обидеть Фарамира отказом она не решалась. - Он достоин Вас. К тому же, ветер усилился, а в ней вы сможете гулять до вечера, - улыбнулся Фарамир. Но Эовин почему-то казалось, что его мысли витают далеко. Немного, совсем чуть-чуть колеблясь, Эовин протянула руку и погладила мягкую темно-синюю ткань, расшитую серебряными звездами: - Она очень красива, - неясное ощущение важности происходящего не давало ей покоя, но решимости не придавало, скорее наоборот, пугало. - Под стать Вам, - снова мягко улыбнулся Фарамир, всё ещё думая о чем-то своём. - Наденьте и поднимемся на стену. У меня странное предчувствие. Глянув на его серьезное, сосредоточенное лицо, Эовин не колеблясь больше взяла накидку. Фарамир перехватил бархатную ткань и, накинув ей на плечи, помог застегнуть её. Такой, уже знакомый жест, и близость склонившегося к ней сосредоточенного лица, по непонятной причине взбудоражило Эовин. И вызвало весьма странные, незнакомые дотоле чувства: душа обмерла от легкого испуга и волнительного ожидания чего-то... Эовин поблагодарила Фарамира и поспешно отвернулась, почувствовав, что кровь прилила к щекам. И стала подниматься по лестнице – не время обращать внимание на всякие свои странности! - ей тоже передались задумчивая сосредоточенность и тревога Фарамира. Они стояли на стене молча. Эовин вглядывалась в небо на далеком севере – она смотрела в сторону Черных врат. Фарамир уже научился понимать и узнавать эти взгляды за прошедшие дни. Теперь ему желалось узнать, какие именно мысли за ними стоят. И он спросил: - Что Вы надеетесь увидеть там, Эовин?* Эовин повернулась на звук его голоса и мимолетно задумчиво улыбнулась Фарамиру. «Она так близко и так далеко», - от этой мысли в его груди всё неожиданно болезненно сжалось. Сердце уже не хотело принимать того, что она, находясь рядом, думает о другом. Но может сердце обманывает, а Эовин думает о брате? Эовин же за прошедшие дни поняла только одно – стоящему рядом с ней человеку она может сказать всё. Не таясь, не боясь быть осмеянной или непонятой, даже если не слишком будет подбирать слова. Эовин догадывалась, что Фарамир замечал и знал больше, чем говорит: она уже успела разглядеть его проницательность и оценить тактичность. И была благодарна ему за то, что он принимал её такой, какая она есть. Наверное, думала она, это и называется дружбой – возможность отдыхать душой рядом с другим человеком. И потому, с ответом она не замедлила: - Он ведь оттуда должен прийти? Семь дней прошло…* «И всё же о нём», - даже не ревность, ибо не имеет смысла ревновать к более достойному сопернику, а сознание того, что она снова причиняет себе боль, была мучительна для Фарамира. Но ведь именно за этим он и пригласил её в самом начале – говорить об ушедших? Кто же знал, что всё так изменится для него самого... Её последние слова резанули, как по живому, но и он сам считал дни до сражения и возможного возвращения. И всё же его это задело. Нет, Фарамиру не нужно думать об этом... «Она сказала семь дней…Всего семь дней?» - пришедшая мысль поразила Фарамира. Для него как целая вечность! И как один миг... Столько всего произошло! И будто другая жизнь началась... Но неясная тревога внутри Фарамира нарастала, вытесняя мысли, холодком пробегая по спине, а от близости Эовин сладко щемило в груди. Ну что за изощрённая пытка?! Он знал, конечно, знал и видел, что Эовин любит другого. Недоступного, недосягаемого. Но Фарамир видел и то, как светло она стала улыбаться ему при встречах, как доверчиво тянулась к нему, как легко принимала теперь его заботу и помощь, как не желала расставаться по вечерам, хотя вряд ли она сама подмечала это. Да и заметит ли когда? Возможно, она так и не поймет, что влюбленность в Арагорна не имеет ничего общего с тем теплым и сильным чувством, которое возникло между ними. И это знание постепенно становилось для Фарамира пыткой. Но избежать её он не мог. Да, скорее всего, и не хотел. Волнение, висящее в воздухе, вкупе с тревогой, принесенной ветром с востока, дошло до предела после откровенного ответа Эовин. Такого невинного в своей открытости. Она, скорее всего и не подозревает, что он чувствует, услышав её слова. Сдерживать себя Фарамиру стало просто невмочь, а потому он позволил себе перенести ощущения в слова: - Конечно, велика наша тревога за ушедших, но мне эти дни даровали радость и боль, которых я не ждал совсем.* Но этих слов оказалось всё равно недостаточно, чтобы выразить всю полноту нахлынувших чувств. А потому он продолжил: - Мне радостно видеть Вас, и горько от прихода Тьмы… Сейчас как никогда я боюсь конца мира, потому что страшусь потерять то, что едва обрел.* Да, она тоже это чувствовала: её собственный мир обрел цвета, стал теплее, несмотря на сгущающуюся Тьму вокруг. За эти несколько дней Эовин, совсем уж неожиданно для себя стала ощущать радость мирной жизни – прогулок, совместных трапез, тихих, спокойных разговоров, без необходимости быть начеку каждую минуту. Несомненно, всем этим она обязана Фарамиру. И только ему. Интересно, он чувствует так же? Об этом ли он говорит? - Что же вы обрели, Правитель? Что можно обрести, находясь в тех же стенах, о потере чего можно сожалеть?* – мягче чем хотела, спросила Эовин. Её разум не давал возможности проникнуть и лучику надежды, стремительно расправляясь с любой светлой мыслью, любой зарождающейся мечтой. А сердце шептало о чуде, о том, что всё ещё возможно, что всё впереди. Эовин старалась не слушать его. Сейчас она думала, что просто благодарна Фарамиру за его доброту и нежность, и, помимо воли, всё это отразилось и в её голосе, и в её взгляде. Но нельзя поддаваться чувствам. Слишком странно, слишком быстро, слишком неожиданно было бы принять всё то, что происходило между ними двумя – это была бы измена себе. И тому, другому, что ушел к Черным вратам. Да и до того ли сейчас, в конце концов?! Почти убедив себя, Эовин повернулась, глянула на Фарамира в упор и задрожала, сама не понимая отчего: от глубины его взгляда и сосредоточенного выражения лица или от повисшей в воздухе тишины. Ей безотчетно захотелось уйти, спрятаться. Уже в который раз взгляд Фарамира приводил её в смятение, но сейчас к нему добавлялось и напряжение, повисшее во вдруг сгустившемся и застывшем воздухе: - Давайте уйдем отсюда. Мне холодно. Только я не знаю, откуда этот холод. Я будто стою на краю пропасти, ожидая решения своей судьбы.* - Все мы сейчас думаем о судьбе, – осторожно ответил Фарамир, боясь спугнуть пойманный им нежный и ласковый взгляд, страшась обмануться и желая этого обмана. Неужели ему не показалось? У него есть надежда? «Хватит! О чём я вообще сейчас думаю? Наш мир висит на волоске!» Он протянул Эовин руку, чтобы помочь спуститься со стены, но отчего-то обернулся и застыл, глядя на север. Эовин вложила свою руку в его, но, мельком взглянув на Фарамира, тут же обернулась в направлении его взгляда. В замершем воздухе не было и малейшего дуновения. Солнца давно уже не было видно за свинцовыми тучами, а сейчас, казалось, оно гаснет совсем. Тишина, которая и так стояла над городом, стала предельно звенящей, почти невыносимой. Эовин невольно подалась к Фарамиру, а он крепче сжал её руку, но оба даже не заметили этого. Все так же глядя в одну сторону, затаив дыхание, оба замерли в ожидании чего-то неведомого. Это длилось всего минуту, но она показалась им вечностью. Со стороны гор поднялась невидимая гигантская воздушная волна и лавиной устремилась к Минас Тириту, казалось, сметая всё на своем пути. Фарамир и Эовин стояли и не могли пошевелиться, ожидая её наплыва. Не было слов, не было даже мыслей, только ожидание. Их плечи соприкоснулись, пальцы сжались крепче, когда стены города мелко задрожали и волна, налетев на стены, распалась, разлетелась и осыпалась невидимыми мелкими брызгами. И снова наступила тишина. Но это была уже не прежняя предельная, натянутая и звенящая тишина. Новая тишина засветилась пробившимися сквозь тучи яркими дорожками и лучами солнца, прикоснулась легкими, мягкими, ласкающими касаниями весеннего ветерка и рассыпалась сначала робкими, а затем радостными трелями невесть откуда взявшихся птиц. Оказалось, что оба, и Фарамир, и Эовин замерли, задержав дыхание, и сейчас полной грудью вдыхали свежий, с ворвавшимися в него весенними запахами, воздух. Поняв это, и глянув друг на друга, они отчего-то легко улыбнулись друг другу, почти засмеялись. Но разнять рук не спешили, хотя Эовин приложила свободную руку к груди, переводя дыхание. Фарамир, придя в себя первым, упомянул о том, что всё это напоминает ему конец Нуменора и поглощенную волной Эленну, и вот тут Эовин стало по-настоящему страшно, несмотря на ощущаемую внутри необъяснимую радость. Разум снова вступил в свои права, отметая доводы сердца, шепнув, что возможно, это и есть то самое начало конца. Все остальное стало совершенно неважно. Эовин приникла к Фарамиру, как приникают дети в поисках защиты или любимые в поисках ласки и тепла, с единственным вопросом, важнее которого не было сейчас: - Ты думаешь, Тьма наступит снова? Тьма, которой не избежать?* - вот сейчас и она тоже ощутила, что ей есть что терять. Весь мир будто бы исчез, и не осталось никого, кроме Фарамира, крепко сжимающего её ладонь. Не холодная красавица и не рвущийся в сражение воин, а нежная, ранимая, и, как он уже признался самому себе, любимая девушка, - доверчиво припала к его плечу и с надеждой заглядывала Фарамиру в глаза. Её «ты» вырвалось незаметно, само по себе и прозвучало так естественно, как будто по-другому никогда и не было. И это дало его надежде расправить свои крылья. Впервые он увидел в ней отблеск тех чувств, на которые так надеялся и впервые почувствовал, как она уступает его желанию защищать её. Что сказать ей? Только то, что на сердце. Он ему, в отличие от Эовин, доверял: - Рассудок кричит мне о великом бедствии, а сердце твердит – нет, и тело верит сердцу, ему легко, в нём надежда и радость вопреки всяким доводам. Эовин, Эовин, белый цветок Рохана! В этот час я не верю, что придет Тьма!* - сдерживаться больше не было сил, чувства переполняли его и Фарамир наклонившись, прижался губами к её лбу. А ветер будто только этого и ждал, и теплым, радостным вихрем закружился вокруг них, переплёл и смешал темные и золотые волосы. Эовин замерла от этого прикосновения, от мягкости этих губ, от душевного тепла, окутавшего её изнутри и снаружи. От светлой радости и надёжной силы, исходящей от Фарамира. Если бы на свете были подходящие под все нахлынувшие чувства слова, то она всё равно сейчас не нашла бы их. Ей просто хотелось стоять вот так, как можно дольше. А ещё, ей очень хотелось ответить ему, но она не знала - как. И одновременно чувствовала, что это и не нужно сейчас. Фарамир тоже молчал. Он распрямился и с улыбкой отвел золотые пряди от её лица, а потом, запустив пятерню в свои волосы, попытался их удержать. Но ветер был неумолим, и Фарамир легко рассмеялся на свои неудачные попытки справиться и с ветром, и с волосами. Эовин никогда не видела его таким - переполненным светлой радостью и, казалось, готового запеть. Она опять поймала себя на том, что любуется им. Сейчас Эовин думала, что впервые в жизни поняла, как это – быть единой душой с другим человеком настолько, что слова становятся ненужными. Захотелось продлить эти мгновения, и она, с легким вздохом, прижалась щекой к его плечу. Он так и не отодвинулся и не отпустил её руки.