Трудности совместной работы

Касания — боль. Но это лишь ассоциация. Так говорили все психологи, психиатры и прочие ебанутые врачи, к которым Эррор ходил по воле старших братьев. Они пытались помочь, боже, как забавно. Но брюнет знал, чётко осознавал, чувствовал это под своей грёбаной кожей: касания и правда боль. Они всегда приносят только больбольболь, ничего больше, только всеобъемлющая боль. Это ему внушили отец и мать. Это казалось правдой. И дело было не в том, что ты сделаешь правильно, а что наоборот, на отлично, родители всё равно будут недовольны. Такова жизнь. Жизнь — боль. Так было всегда. Потому что "мамочка" и "папочка" снова и снова ударяют, потому что смотреть на чью-то ладонь становится страшно, а касаться — тем более. А потом случилось… Это. Секунда — он был бы под машиной, но ладонь Инка тёплая, Эррор чувствует исходящий от неё жар даже через собственные перчатки и пальто. Он оттягивает назад за локоть резко, но аккуратно, и студент оказывается прижат к чужой груди моментально. И она тёплаятёплая, не смотря на то, что голубая лёгкая куртка Инка наоборот холодная, с уже упавшими на неё несколькими снежинками, а под ней тихонько бьётся сердце, и брюнет чувствует, как щёки легонько краснеют. Даже прикосновения сквозь одежду — плохо. Почему же сейчас так хорошо? А ещё… Это прикосновение не убило его, не ранило, не сделало больно. Наоборот, спасло его жизнь. Разве это должно так работать? Что же… Здесь и сейчас безопасно(как же давно Эррор не чувствовал себя в безопасности, чёрт), уютно, тепло и так, чёрт возьми, хорошо. Эррор сам прижимается к Инку, чуть наклоняет голову и утыкается носом куда-то в его плечо — они одинакового роста, почему сейчас кажется, что художник намного, намного выше? Его ладонь всё ещё крепко сжимает локоть Эррора, но хватку юноша немного ослабляет вместе с обеспокоенным «ты в порядке? Извини, я просто…» убирает руку, и Эррор не понимает, от чего сердце так сильно колотится — от страха или от того же, от чего всё сильнее краснеют щёки? — Не убирай. — дрожащим голосом. И Инк замирает, наверняка смотрит с отвращением, ненавидит, не понимает, сейчас просто отпустит, фыркнет, посмотрит на брюнета так, будто он жалок и никчёмен и уйдёт далеко, скажет, чтобы ему подобрали другого партнёра, и в итоге вновь останется только боль и одиночество, в итоге Инк просто уйдёт, оставит всё позади. И И никаких тебе неловких ситуаций во время учёбы, никаких тебе пьяных случайных встреч, никакого волнения в чужом голосе, никаких посиделок в уютных кафе по всему городу, никаких понимающих взглядов, никакого чувства безопасности, которое сейчас поселилось в груди маленьким мурлыкающим котёнком, нет, ничего из того, к чему Эррор успел привыкнуть за короткий срок, больше не будет, ведь Инк сейчас просто напросто уйдёт, да?.. На спине Эррора — две ладони. Инк делает то, что, кажется, называется объятием, зарывается носом в чёрные, будто смола, пряди, разглядывает красную краску на их кончиках, а его кожа покрывается мурашками от дыхания Эррора, которое обжигает совсем маленький участок его шеи и согревает плечо. И не важно, что вокруг люди, не важно, что идёт снег, вот серьёзно, сейчас вообще ничего не важно, потому что единственное, что имеет значение — Эррор, дрожащий в его руках и неловко прижимающийся ближе. А в голове пусто. В голове только тихий нежный шёпот — «так и должно быть». Сколько прошло времени — загадка, потому что оба, наверное, хотели бы продлить этот момент и сделать его чёртовой вечностью, но Эррор всё же отстраняется, отводит взгляд, намеренно избегает зрительного контакта, вновь краснеет, а сердце Инка замирает, пока он нехотя убирает руки. А затем он тоже краснеет, потому что губы Эррора на его щеке, и последний шепчет что-то на ушко застенчиво, будто бы постыдный секрет. А после суёт руки в карманы и спешно уходит. «Перчатки оставь себе»