Глава 3
10 января 2020 г., 01:41
***
Дела в монтажке начинают идти со скрипом, как обычно под конец лета, и Лёша откладывает свои полёты, чтобы их утрясти — всё же нехорошо получится, если он найдёт своего соулмейта, будучи нищебродом, спящим у спуска в метро.***
А по выходным, выспавшись, он выбирается в центр — все же иногда выбираются в центр, так что однажды они обязательно встретятся. Особенно его интересуют взрослые мужики с наивными взглядами. С тех пор, как появились незабудки, на женщин он почти не смотрит. Ему не совестно, просто вдруг не интересно.***
Лёше предпринимательских способностей кот наплакал, но хватка есть, удар поставлен, и очень скоро вся конкуренция на районе снова забивается подальше, а клиенты протаптывают к нему новую дорогу. — Ну, — говорит Михалыч, — это надо отметить. Лёша, вообще-то, не пьёт, но отметить правда надо, и они идут не в падик и даже не в местную пивнуху «Бухалк», а едут в центр, в Харатс, как белые воротнички.***
— Амина, я тебе серьёзно говорю, я туда не пойду, — заявляет Макс прямо посреди дороги, и все вздыхают — они не могут определиться, где посидеть своей аэропортной компанией, уже минут пятнадцать. — Да что не так?! — орёт в ответ Амина. — То, что там одни бухари сидят! Ты издеваешься?! — Ты зажрался! — Господи, просто пойдёмте в Микс, — закатывает глаза Нурлан и начинает двигаться. Народ по привычке идёт за ним. — И что не так с Харатсом? — сердито спрашивает себе под нос Амина.***
— Вот так я и остался без пальца, — гогочет Володя. — Ну что, ещё по одной? — Я пропущу, — без энтузиазма отвечает Лёша. Уже, блять, четыре утра. Когда им хватит? — Ты всегда пропускаешь. Ни разу не видел, чтобы он пил. Кстати, я, пока ещё не пил, в такое встрял… — заводит новую шарманку Володя, а Лёша к этому не готов. Он выходит подышать на курилку (куда бы ещё) и привычно оглядывается, как обычно проверяет. Скоро похолодает и шею придётся прятать. «Об этом ты, Лёха, не подумал. Придётся выбирать между пневмонией и…» Лёша не успевает договорить — на курилку выходит мужчина с шеей, усыпанной белыми цветами. Высокий статный брюнет, как если бы Лёша был героиней графоманских романов, тех, что по двадцать рублей в Ашане. Сердце ёкает. Это… оно? Он не думает дважды — так и не научился за тридцать лет — и просто целует высоченного парня, старательно вытягиваясь в струнку ради него. Зарядов и молний нет, но что-то словно бьёт его под дых. Не что-то — кулак парня. — Ты чё, охуел?! — Серёж, всё хорошо? — Рядом с мужчиной выскакивает девушка с гипсом на шее. Вот же ж блять.***
Место, конечно, тухлое по меркам Нурлана. У него есть два состояния: полный разъёб — и танцпола, и бара, и себя — или культурное пребывание с бокальчиком в руке. Вот сегодня он планировал первое, но у всех здесь такие лица, что и заговорить невзначай ни с кем не хочется, так что вместо этого Нурлан накидывается. Он, вообще-то, на машине, но это уже заботы завтрашнего Нурлана, потому что Нурлан сегодняшний расправляет наконец свои казахские крылья и показывает сукам на танцполе настоящий флекс. Ему так не хватало этого. — Чё, уёбок, — толкает его какой-то хач на танцполе, — самый широкий? Пойдём выйдем? — Нурлан Алибекович, не надо! — просит Рита. Нурлан улыбается — конечно, надо. Ему и этого не хватало.***
— Ах вы пидорасы! — восклицает Лёша, когда видит, что все, даже Костян, который должен был отвезти его домой, в зюзю. — Пиздец, вы все уволены. И забанены. И вам пизда завтра утром. Ёбаные куски мяса… Обычно Лёша не орёт на них из-за синьки, но сейчас — не обычно. Сейчас он на секунду поверил, что всё кончено. То есть, кончена чёрная полоса и начата белая. Ну, не прямо чёрная, ведь жизнь у него неплохая, — рассуждает он по дороге в никуда, — скорее, сейчас она чёрно-белая, а с Ним станет, ну… цветной? — А сейчас тебе цветов не хватает, — язвит мужчина сам себе и накидывает джинсовку. На скуле зацветает антуриум. До рассвета остаётся всего час.***
Нурлан бредёт по какой-то улице и ему хо-ро-шо. Он так и выдыхает: — Господи, как хорошо! Всё-таки хорошей было идеей словить пиздюлей, раздать пиздюлей и бросить свою постную, уже заржавевшую компанию. Скулу печёт пиздецки, и кровь периодически стекает тугими каплями, но ничего смертельного, даже костяшки целы. Адреналин толкает его пройти десять остановок в хуй его разберёт какую сторону, а ветер бьёт в грудь, раскидывая полы кожаной куртки. В нём сейчас столько сил! Вот, например, на прессе зацветают маргаритки, цепляются нежными листочками за его серую футболку. Он бы сейчас с удовольствием раскидал того урода, который посмел тронуть его взрослого мужика с душой-маргариткой. Если бы за соулмейтов надо было сражаться, сейчас он убил бы любого на пути к Нему. Господи, если бы только он мог что-то сделать!***
— И, главное, в чём смысл? Эволюция? Ну да, блять, всё идеально сходится! Лёша никогда в жизни не оказывался к хоть сколько-нибудь схожему с Ним человеком, и он просто… просто… не ожидал! Это действительно настолько больно. Как в тот вечер, когда на его пальце появились одуванчики.***
Но нет, от него, непрошибаемого лидера, самая важная часть его же жизни не зависит. Никаких ему сражений и завоеваний, только терпение и внимательность. Нурлан заглядывает в лицо проходящему парню. — Извините, вы горло себе четыре месяца назад не резали? Парень с чистой шеей просто проходит мимо.***
Ладно, думает Лёша, пора бы и честь знать. Он плюхается на остановку, ноги расходятся в полярные стороны. Вдруг наваливается усталость, словно бы за все годы сразу, и он тяжело моргает, лишь бы не заснуть, вместо этого всё глубже опускаясь в анализ своей дурацкой жизни…***
«Нет, ну так посудить, — рассказывает себе Нурлан, закуривая, — тема неплохая. Точно знаешь, где человек твой, а где не твой. Чаще, конечно, не твой, но оно и без цветов так было бы. И, может, правда оно всего на свете стоит. Может, так и не нашедшие не умирают в сожалениях, может, гордые, что не сдавались, сделали всё, что могли, и…» Нурлан садится на покоцанную ножичком скамейку. «…и во что верить было. Да и маму с папой спокойными не назовёшь, всегда какие-то… какие-то… У него антуриум на скуле?» Нурлан долго смотрит на скрючившегося в букву зю мужчину. Шеи не видать, но там же, где у него запеклась кровь, у мужчины краснеют выёбистые антуриумы. «Ну, сколько людей с пятницы на субботу дерутся, ну камон», — с этими мыслями он тушит сигарету о мягкое место между костьми указательного и большого пальца правой руки. «Вероятность же мала». И смотрит. Полминуты ничего не происходит, а через ещё одну издевательски длинную секунду кожа на правой руке незнакомца отслаивается формой листа ириса и синеет. За листом лист — и на руке лежит цветок. Зачем-то Нурлан встаёт. Дышать тяжело. Почему дышать тяжело? А что делают обычно? Господи, его лицо. Как выглядит его лицо?! Что люди делают в таких ситуациях?! Трясущейся ладонью Нурлан накрывает ладонь мужчины, впервые трогая цветок на чужом теле. Ладонь одёргивают и поднимают на него глаза — светлые, светящиеся на фоне смуглой кожи. Взгляд прямой и наивный. И нос по-мужицки кривой, и зубы смешно торчат из-под верхней губы, и причёска какая-то южно-бутовская… А на шее длинный уродливый шрам. Нурлан в жизни не встречал никого более очаровательного и… и это он. Это Он.***
Правда высокий. Высоченный, метра два. Брюнет, на скуле кровь, а на шее незабудки. И азиат, прости господи, азиат ведь, которых Лёша никогда не различает! Такой красивый. Он никогда не видел никого привлекательней. В ту же секунду, когда их глаза встречаются, Лёша знает — Он.***
Сердце колотится сильнее, чем при самой первой посадке самолёта, и дрожащей рукой Нурлан задирает футболку, оголяя маргаритки. — Это как?.. — Это… — на секунду Он тушуется, впитывая голос Нурлана, — не того засосал. Смешок вылетает без его позволения. Он точно такой, каким должен быть, от взгляда до слов. Они незнакомцы, вот что смешит Нурлана сильнее всего. — А это?.. — Блондин указывает на антуриумы на своей скуле. — С хачом подрался. — Понаедут же. Незнакомцам не положено целоваться, но это слово не подходит для них. Губы ищущие и отчаянные, горячие, хотя по земле волочится холодный предрассветный туман, и руки, сильные, заставляют Нурлана наклониться вперёд, а как он встаёт на носочки, кидаясь навстречу к нему, какой восторг это поднимает в душе. Нурлан целует его с улыбкой, а тот стервенеет, чуть ли не кусает губы, жадно трогает языком. Нурлан гладит его талию, то ли оберегая, то ли успокаивая — этого он ещё не знает, но знает, что так правильно. Правильно прижимать его близко, ближе, до последнего, гладить антуриумы, дышать маслянистым запахом от его джинсовки, чертить губами линии бровей, несмело трогать кожу под футболкой — вот он, живой, настоящий, и будить Нурлана никто не собирается. Руки знакомого незнакомца сжимают его плечи с силой, проверяют будто бы, пальцы цепляют корку раны и губы трогают незабудки. Нурлан подставляет шею. Такой здоровенный мужик и всё же не по годам искренний, а каждое прикосновение у него как новая эмоция. Какой он удивительный… какой… свой. — Маргаритки, — перечисляет тот, — нивяники… — А на лице магнолия была. — Какая безвкусица. Нурлан смеётся. Он бы и не хотел — представлял же себя серьёзным в этот момент, но эти соулмейты, они такие. О том, что цветы не безвкусные, а очаровательные и подходят ему полностью, Нурлан пока умолчит. — А у тебя в-вот, — указывает соулмейт на антуриум рукой с ирисами. — Яркие… — Выёбистые, — вторит тот его мыслям. — На коленках в тринадцать тоже ирисы были — сразу понял, что ты дурачок. — И всё это с благоговением, не отрывая взгляда. — А на спине и безымянном одуванчики были. Смешно, скажи? Не шибко. Цветы на теле Нурлана всегда говорили с ним, реже — говорили о соулмейте. Я верен тебе. Всё равно ты будешь мой. Я твоя судьба. А антуриум, ирис — они про него. Одуванчик — и вовсе издевательство. Неужели с ним, этим самым важным для Нурлана мужчиной, цветы не говорили? Он, конечно, дурачок, всё это правда, но он всегда любил, переживал и заботился, в особенности, когда ранил. …Любил? «Любил». — А… а на сердце? — Акации. «Ты лучшее, что было в моей жизни». «Почему сейчас мы не вместе?» Это хорошо. Это очень хорошо. Он всё и так знал, его мудрый и упёртый соулмейт, но ведь проще, когда цветы говорят с тобой и не приходится жить одними догадками. — Я Нурлан, — представляется мужчина, не выпуская из рук… — Я Лёша. Лёшу. — Мне… — Двадцать семь. А мне… — Тридцать. Я пилот. — А я автомеханик. — Я из Казахстана в Москву. — Я из Зеленограда сюда. — Ничего общего. — Совершенно. «Лёша, Лёшенька», — пробует Нурлан. Любой бы, кто взглянул на этого мужика, подумал: «Ну какой же Лёшенька? Чистый Лёха». А Нурлан прижимает его к себе и чувствует — Лёшенька. На их лица ложится первый луч рассвета, занимается утро. Нурлану открывается новая большая деталь — в свете солнца Лёшины глаза сияют пуще прежнего. Теперь он наконец понимает: она, та, из прошлой жизни, была десять… пять… один процент. Он — вся тысяча.***
Лёшу крепко прижимают к телу одной рукой, а второй не дают опустить голову. Нурлан, пилот с баритоном. Он уже сам себе завидует. Он никогда не кидался в объятия людей, не искал тепло, даже не думал о том, что оно ему, как живому мужчине, нужно. А теперь стоит на остановке после паршивой ночки в объятиях Нурлана, который каким-то образом знает, что обнимать его надо и срочно, и знает, к тому же, как обнять правильно, потому что Лёшу расслабляет и ведёт. Лёша укладывается щекой на грудь, отдаёт весь вес не пошатнувшемуся Нурлану, и только его пальцы мнут кожу под футболкой. — Поехали домой?***
Почему никто из них не заказал такси этой ночью? Наверное, потому же, почему Нурлану обязательно нужно было поступить в Москву. Лёша не знает, куда везёт их автомобиль, но спорить не собирается. Не знает он и что происходит после встречи соулмейтов. Что те обычно делают? Так и задыхаются от счастья до конца жизни, не переставая нежно-тревожно трогать друг друга? И он уже не помнит, как организовать секс двух мужиков. Но теперь он не против — как-нибудь разберутся. И, возможно, Лёша даже вспомнит успокаивающий баритон. Как только вспомнит, что же было до их встречи. Что-то про коленки и лбы, про одуванчики, шрамы, про самолёты, про чёрно-белое, про… Сейчас, ещё одну секундочку… Нурлан улыбается упавшей на его плечо макушке. Лёшеньке.
Примечания:
Вы видели размер ладоней Нурлана? Он в ней член не теряет? Лично я могла бы там жить.
Давайте звать Нурлана не Алибекович, а Кукарекович :D С этого уже третью минуту хрюкаю.
Слабых мест у меня дохуя, но я использовала максимум своих ресурсов на данный момент. Мне просто нужно было скинуть это со своей груди.
Своё я пока исписала (только косо кошусь на рейтинг NC), теперь буду сидеть-ждать ваши работы С:
Спасибо сразу и за пб, и за комплименты, и за критику. Посвящается всему маленькому, но гордому фандому.
