Хозяин Марасы

Если надежда погаснет и начнется непониманье, то какой же факел на свете осветит земные блужданья? Если вымысел — синева, что станет с невинностью, с чудом? Что с сердцем, что с сердцем станет, если стрел у любви не будет? Федерико Гарсиа Лорка "Осенняя песня" (отрывок)       В маленькой гостиной, обставленной c присущим средиземноморью минимализмом, горели свечи, дымилось на тарелках сочное жаркое, а вокруг небольшого столика, прикрытого светлой льняной скатертью, сидели трое – гости и хозяйка. - Вы могли банально постучаться. Я помню, что раньше вы были сообразительнее! Написано же – «Никого нет», а не «Ничего нет». Неужели настолько непонятно? - Я же говорила! Говорила! – Феличе, отмытая и закутанная в махровый халат, едва не прыгала на стуле. Гладкие руки были чистыми и многочисленные следы птичьих когтей больше не уродовали её смуглую кожу. - Не думал, что в месте нашей якобы случайной «швартовки» будет сокрыт такой коварный замысел, – Бо налил хозяйке вина, и та улыбнулась ему. - Нечаянная встреча с самой Танилой! Нечаянная, как же... - Это всего лишь маленький пункт помощи потерявшимся деткам. К тому же, здесь хорошее место. - Несмотря на соседей? - А! – она отмахнулась. – Какие соседи? Это был мой бар. Я сдала в аренду «Мерроу», когда поняла, что обилие чужих рож меня раздражает сверх меры. Всё же держать кабак – не для меня. Так что я назвала свой дом «гостевым», чтобы у местных не возникало вопросов, и продолжила своё «чёрное» дело на ваше общее благо. Фели, возьми нож, – она осадила гостью, уже собравшуюся пальцами вылавливать мясо из тарелки. - Оу, ну да, – та смутилась и подобрала с расшитой салфетки столовый нож. – Я забыла. - Раз вы здесь, значит, всё-таки что-то случилось, – Танила отпила вино, покатала его по стенкам бокала, а затем допила одним глотком. – Сдаётся мне, без Энцо не обошлось. - Он вообще ни при чём. Это только наше дело – моё, Фели и Дэинаи, – Бо принялся выискивать у себя на тарелке куски овощей и отодвигать их в сторону. - А Неаполь – тоже ваше дело? Точнее, ваша работа? По телевизионным каналам не сказали ни слова, но ленты в интернете пестрят сообщениями о стрельбе на парковке у гранд-отеля «Паркер». Застрелены сыновья Роберто Фетолло, прекращена незаконная торговля антиквариатом, локализованы нелегальные финансовые потоки… Молодцы они – неапольские полицейские! – Танила засмеялась. Крупные золотые серьги-кольца закачались, отбрасывая блики на бокалы и лица гостей. – Даже духа не хватило признаться в том, что они опять облажалась! Правда, кое-кто пишет, что братцы друг друга в пылу ссоры порезали, не сумев поделить куда-то исчезнувший очень большой куш. Куш – это содержимое твоего рваного рюкзака, Бычок? – она искоса глянула на него, чуть прищурив глаза. За стёклами очков они казались холодными, лишёнными той теплоты, что сквозила в улыбке женщины. - Только днём подняли, – он кивнул, не обращая внимания на взгляд Танилы, и подлил дамам вина. Вежливость и галантность – вот ключ к общению с женщиной, и не важно, о чём ведётся разговор – о лентах, розах и стихах, или о двух трупах в микроавтобусе на стоянке. - Понятно. Вас попытались сдать и поймать, вы сбежали и… из-за такой мелочи добрый мальчик Дэинаи вас бы сюда не привёл. Вас что, и раньше днём с огнём, а ночью с собаками не искали? Искали! И даже сам Энцо искал! – Танила скривилась. – Венецию он тебе ещё долго будет припоминать. - На нас напали птицы! – Фели возмущённо стукнула кулачком по столу. – Сегодня. почти сейчас! Мерзкие, пернатые гадины! Ненавижу их кривые лапки, глаза эти с плёночками… Фу, – скривив лицо, она передёрнула плечами. Краткое воспоминание о внезапной атаке снова вывело её из равновесия, сделав из спокойной женщины испуганного подростка. - Хорошо, что я не запекала утку, – усмехнулась хозяйка. – Итак, птицы. Вдалеке от берега, правильно? - И их было так много, что я позвал Дэинаи. Мелочь, а сражаться невозможно. Иол испорчен, паруса порваны в тряпки… Кому-то надо было задержать нас, а не навредить. - Они тебя клевали! Они поцарапали мне руки, – Фели подалась вперёд, сжимая пальцами край стола. – А ещё они… - Успокойся, – Бо неторопливо положил ей на голову ладонь, ощущая влажные, прихотливо извивающиеся локоны. – Ужинай тихо, – он улыбнулся ей и Феличе, тяжело вздохнув, согласно кивнула. Подобрав брошенные столовые приборы, она вернулась к еде, неторопливо и аккуратно изучая своё жаркое на предмет кусочков повкуснее. - Если бы ты не позвал на помощь, то успел бы вернуться вовремя? – дождавшись, когда закончится успокоительный процесс, Танила вернула разговор в прежнее русло. Поправив очки, она задумчиво посмотрела на Бо поверх бликующих линз. - Конечно, – тот, встретив прямой взгляд, спокойно пожал плечами. – Способов добраться до дома много, а если бы они не сработали, то мы позвали бы Дэя и быстро вернулись. - Чтобы утонуть под волной насмешек и ругани? – хмыкнула женщина. – Фели, используй вилку! - Ты же в курсе – если мы не возвращаемся к условленному времени, он реагирует куда как острее! Наши теоретические неудачи – ничто, по сравнению с опозданием. - Забавно – «он», «ему», «туда»… – Танила, принялась размазывать соус от жаркого по тарелке, с интересом следя за золотистыми разводами. – Ты не называешь Энцо по имени. Я заметила это ещё раньше, а теперь, раз вам непосредственно нужна моя помощь, я не удержусь и спрошу – почему? - Это не важно, – вежливо улыбнулся Бо. Танила вздохнула и отодвинула тарелку. Постучав ногтем по пустому бокалу и дождавшись, пока её собеседник подольёт вина, сделала долгий глоток. - Ну ладно. Я сделаю вид, что меня не интересует твой ответ. Фели, ты уже поужинала? - Да, спасибо, – вежливо ответила та. Она сидела, сложив руки на колени и переводя скучающий взгляд с одного предмета обстановки на другой. Ни на чём долго не задерживаясь, она бессмысленно рассматривала гостиную и не следила за разговором. Добавить ничего нужного она не могла, поэтому, больше не вмешиваясь, женщина занималась любимым делом. То есть ничем. - Тогда возьми из правого нижнего ящика лист бумаги, – Танила кивнула на небольшой комод у окна, – карандаш и перечисли все вещи, что вы поднимали за последние тридцать лет. - Все?! - Дослушай сначала. Только те, где были перья, птицы, глаза, лапки, раковины, звёзды и знаки моря. - Любые птицы, или только морские? – Феличе склонила голову на бок, так что волнистые пряди закрыли половину лица. Ни любопытства, ни интереса, ни возмущения не было в её взгляде. Пустой и стеклянный, как у куклы. – Знаки обычные, или чужие? - Любые. Пусть охват будет широким! И если вспомнишь, то перечисли, кому и когда вы продали, подарили или подкинули каждую вещь, – Танила ненадолго прикрыла глаза, вспоминая что-то, а потом добавила. – И, если снова «нырнёшь» слишком глубоко, я вытащу тебя не нежно, как Энцо, а в присущей мне манере – оплеухой. Ты поняла? – Фели только кивнула.       Часа полтора она старательно записывала всё, что могла вспомнить. Круглые буквы, крупные и чрезмерно аккуратные, как у старательной младшеклассницы, покрывали листы с обеих сторон. Феличе пыталась писать быстро, но то и дело замирала, перечёркивала несколько строк и начинала выводить буквы заново. Всё это время Танила молча сидела рядом с ней и вязала, еле слышно звеня спицами. Сдвинутые на кончик носа очки время от времени ловили отблески свечей, на миг заливаясь полностью золотистым светом. Большой клубок пушистой пряжи фиалкового цвета подскакивал на полу, когда она подтягивала нитку, и постоянно пытался подкатиться к Бо. Словно мелкий зверёк, подкрадывающийся и торопливо убегающий назад.       Сидевший на полу у стены мужчина следил за ними обеими, изредка отпихивал от себя клубок и кривился. Ему явно не нравились действия Танилы, но комментировать их, или критиковать, он не собирался. Она была хозяйкой дома и помогала им, вмешиваться в её дела было грубостью. И глупостью. Тем более, что под едва уловимые звуки вязания, Феличе наконец удалось достичь необходимой концентрации. Она не отвлекалась, не болтала, не пыталась порвать записи, раздражённая долгой работой. Она вспоминала, не ныряя на дно своей памяти и не прячась там, а извлекала нужное, очищала и переносила на лист бумаги. Наконец Феличе закончила, бегло проверила записи и протянула листы Таниле. Пришлось ждать, пока она не довяжет ряд. - Ну-ка… Ого! Вы и это подняли? А это… Кстати, перламутровую шкатулку давно подменили и продали куда-то в Азию. Столовый набор с воронами преподнесён в дар английским послам и сейчас он в Вестминстере. Знаешь же, у них там особое отношение к этим птичкам. Брошь, серьги… Так, вот эти – польские орлы с рубинами. Ты точно потеряла их? - Да, – Феличе, сонно поморгав, кивнула. – Я плавала и их с меня смыло. - Значит, всё в порядке. Что в море пропало, то к людям не попало… – Танила усмехнулась, обнажая зубы. – Бычок, зажги свет. Свечки вещь приятная, но не для моего старого зрения. И не задень паука над зеркалом! - Ты говорила что-то про зрение? - Не дерзи, милый. В этой дыре, заполненной обленившимися аборигенами и пресытившимися туристами, я совсем испортила свой характер. Хотя, это всяко лучше, чем прыгать вслед за Энцо по прибрежным камням, любуясь рассадой! – она сердито фыркнула, отложила прочитанные листы и посмотрела на мужчину, сдвигая очки на полагающееся им место. За линзами глаза Танилы казались ещё более уставшими, чем когда они встретились несколько часов назад. – У него совершенно испорченное представление о том, где и как стоит проводить время с женщиной. Тысячу раз говорила ему – бетонный карцер в старой тюрьме лучше беснующегося соляного концентрата, на который ты смотришь с таким восторгом. - Там, где море, там нет людей, – медленно, подбирая слова, произнесла Феличе. Она сжимала в ладонях полы своего халата и с медленно закипающим негодованием смотрела на Танилу. – Он их не любит. Их никто не любит. - Скажи это миллионам недоразвитых, что каждый день едут «поплескаться в тёплой водичке», поджарить свои дряблые телеса и потрахаться под шелест волн и крики чаек. - Они просто его не видят, – с улыбкой прекратил зарождающийся спор Бо. – Никто не видит море. - Почти, – Танила скривилась. – Знаю я пару-тройку восторженных недоделков, которые умеют видеть, но своё умение… за борт вышвыривают! - Недоделков? – обиженно воскликнула Феличе. Округлённые глаза и приоткрытый рот делали её похожей на оглушённую рыбку. - Вышвыривают? – Бо, чуть отстранившись, с настороженным прищуром посмотрел на Танилу. Он её знал. К её словам прислушивался. Танила могла быть резкой, грубой, злой, жестокой, отстранённой, но никогда – несправедливой. И никогда ещё Бо не получал в свой адрес подобных высказываний. - О, sacate a la chingada!* Ваша глухота сравнима лишь с вашей же наивностью! Сколько сил было потрачено на то, чтобы вы родились? И разве это увенчалось успехом? Нет! Данная вам свобода подразумевает одну лишь обязанность – движение и самосовершенствование. Без моей помощи Феличе еле вспомнила двадцать шесть цацок, а с моей – сто две, хотя подобный уровень памяти был у неё лет сорок назад, – спица обвинительно ткнула Феличе в грудь. – Или ты, как стандартно-вульгарные сиськоносицы, считаешь, будто дойки и милое личико это всё? На этом твой путь закончен! Да, ты всегда будешь прекрасной и притягательной, но если в красивой бутылке не благородное «Риохо», а скисшая брага, то на бутылку плевать. Не для этого ты появилась на свет, деточка. Не для этого тебе дали мозги и ноги. А ты, Бычок? Где твои мозги? Отказался от них и растерял на дне морском или в очередном окопе? Почему начало твоей умственной деятельности совпало с моментом моего вмешательства?! Сами не могли сообразить? Я – старая и злая женщина. Моё дело – подыскивать туристов да отправлять транспорт для передвижения этих обленившихся задниц, чтобы Энцо утолил своё полоумное ожидание. Всё! – Танила резко поднялась, сбросила вязание на пол и прошла к столу, на котором осталась стоять бутылка вина. Плеснув тёмно-багровой, густой жидкости в бокал, она сделала большой глоток и сердито выдохнула. – Молчите? – внимательный взгляд переместился с Феличе на Бо и обратно. Женщина сидела, пристыженно глядя на фиалковый клубок и старательно прятала глаза. Бо, скрестив руки на груди, смотрел на Танилу со смесью лёгкого раздражения и понимания. – Вы просто не хотите. - Хотим, но… – Феличе вдруг шмыгнула носом. – Бо всё время меня гоняет, я стараюсь. Я запоминаю, я читаю, правда-правда! И он тоже всегда… – она забормотала ещё что-то, переводя взгляд на белёную стену, словно боялась смотреть на отчитывающую её женщину. - La mierda del torro!* – отчеканила Танила, поворачиваясь к Бо. – И куда это приводит? Следя за Феличе, ты забываешь о себе. Кем ты был? Кем ты стал? Кто ты? Чего ты вообще хочешь? Ты же себя переделываешь, ты себя ломаешь… прирезал братишек Фетолло и смылся. В прошлый раз – пара драк в ночном клубе, три развода из-за того, что после знакомства с тобой восторженные бабёнки отказались возвращаться к мужьям и… И всё! - Предлагаешь мне заняться взрывами, массовыми убийствами и групповыми изнасилованиями? – Бо удивлённо вздёрнул бровь, сверху вниз глядя на разошедшуюся Танилу. - Предлагаю заняться делом. Поднятие сокровищ с затонувших кораблей, конечно, занятие увлекательное и прибыльное. Последующая трата гонорара – тоже. Но это всё пустышка, Бычок. Ты сдерживаешь себя и ломаешь. Ты пытаешься стать другим, хотя тебе дан шанс стать собой! Свобода разума и ярости, не ограниченным чужой расчётливой волей. И где оно всё? И где оружие? Где все те пистолеты, которые ты покупал, находил, чинил… Где твои глаза, твоя меткость? Я помню, как ты с Дэинаи соревновался в скорости и меткости. Ты уговорил братца взять в руки кусок железа и я видела радость в ваших скрытных глазёнках. Помнишь, как сорвало экстракторы* в ваших револьверах, а тебе раскурочил ладонь взорвавшийся барабан. Вы ржали и чинили их, обсуждали, как можно переделать эту допотопную рухлядь, а потом... К чёрту. Возьмём нож, тяжеленную чинкуэду и начнём деградировать. Ах, ведь наш Че… - Нет! – рявкнул Бо, подаваясь вперёд. - Даже имя кастрировал. Старое имя, а от данного тебе отказался. Франко… Что ты морщишься, дурачок? Забыл уже, как звучит настоящее имя? А ещё хочешь, чтобы рядом с тобой Феличе развивалась, не «ныряя» в себя. Наивный кретин, – Танила вдруг резко повернулась к Фели и с размаху отвесила ей оплеуху. Та даже не дёрнулась. Так и продолжила сидеть, сжимая халат и глядя перед собой пустым взглядом. Мечтательно-глупое выражение расплылось по её лицу, глаза остекленели, а из приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. – Idiota! – новая пощёчина заставила голову Фели мотнуться. После третьей она моргнула и с изумлением посмотрела на Танилу. - За что? - Я предупреждала тебя – «нырнёшь», буду вытаскивать. Считай, что рыбалка прошла успешно, – Танила отошла от неё, брезгливо поддёрнув подол платья, и принялась мерить шагами комнату. – Не знала, что всё так плохо. Только Дэинаи не огорчает, но что взять с вечного утопца! И Энцо… Он дал вам свободу! Почему вы превращаете её в клетку? Ваш выбор был только вашим, но вы умудрились исказить его и извратить. Сколько он бился над тобой, Феличе, сколько прыгал вокруг тебя. О, его слюни так восторженно капали на рубашку, когда он рассказывал о тебе. Первые твои шаги, слова, твой интерес к камням и металлам, твоя тяга к древней красоте… А ты? Ты, Бо? Он изводил меня письмами, я не успевала их читать! Он писал мне о твоих свершениях и ошибках, о пленении и побеге, о твоей жизни и смерти. О том, чего ты достоин и к чему стремишься! А в итоге? - Я стремлюсь к тому, чтобы не стать прежним, – тихо ответил Бо. – Этого мало? - Ты сейчас хуже, чем был раньше. Ты был бурным, штормовым морем. А стал волной в лагуне, которая может сбить с ног, да и только. - Тебе мало крови, Танила? - При чём тут кровь? Ты так и не понял, что дело не в том, скольких ты убил, а почему и для чего. - Вечная борьба средств и цели? Я это уже слышал, тототец часто говорил мне подобное. И то, что наша семья должна быть первой, должна быть сильной. Это скучно, Танила. - Скучно – смотреть на ваши рожи. Просмотри записи Фели, найди то, что нашла я, и я вам помогу. Нет – проваливайте. Мой дом «гостевой», а не «для инвалидов», – подобрав вязание, она направилась к входной двери и вышла на улицу. - Ты… – Феличе шмыгнула носом. – Ты правда «движешься» именно туда, куда сказала тётушка? Бо? - Да. И что из этого? - Это неправильно, – она замотала головой. Текущие из глаз слёзы тут же брызнули в стороны, срываясь со смуглой кожи. – Неправильно. Ты такой спокойный, рассудительный, умный… Ты даже дерёшься словно в тоске, вынуждая себя. А сегодня ты был счастлив. Когда рубил мерзких птиц, когда сражался. Так если это так, так может лучше быть счастливым? - А твоё счастье в чём? В вечном сне внутри себя? - Нет. То есть да, но… Мне говорили – записывай то, что видишь во сне и о чём мечтаешь. Но мне было так лень… Надо было слушаться. Надо было слышать, что мне говорят. Ведь тогда бы мои глупые мысли были бы всегда рядом, и мне не пришлось бы уходить в себя за ними. А ты так долго возишься со мной и совсем перестал быть собой. Так не надо, – Феличе тяжело вздохнула. – Мы разочаровали тётушку Танилу. Это так плохо. - Плохо. Но мы все это переживём, особенно если ты выкинешь из своей речи слово «так». Главное, чтобы ты не плакала, – Бо подошёл к ней, аккуратно стёр влажные дорожки с прохладной кожи и обнял, крепко прижимая к себе. – Если тебя это расстраивает, то я перестану идти в выбранную мной сторону. - Угу. - Только потом не жалуйся! - У-у. - Скажи что-нибудь, не похожее на коровье мычание. - Ы-ы-ы-ы, – Феличе уткнулась ему в плечо и разрыдалась. - Лента для волос с подвесками. Лента давно сгнила, но подвески были целы и Фели быстро восстановила их… Лазурит, ларимар и апатит*, выточенные в виде раковин и цветов. Оправлены в серебро. Птицы, ветки и звёзды. Эта красота принадлежала Виттории Колонна, девице с безупречным благочестием и целомудрием, достойным лучшего применения. Отговорила своего мужа от принятия короны Неаполя, так как «предпочла бы умереть супругой храбрейшего из маркизов и вернейшего из генералов, чем жить супругой короля, опозоренного хоть малейшим пятном бесчестья». В своё время даже организовала кружок религиозных мыслителей, жаждавших перемен в застоявшейся церкви. Писала стихи, считалась выдающейся поэтессой и водила дружбу с Микеланджело. Своеобразная была синьора, жаль, что я не встречался с ней лично, только наблюдал, – Бо потянулся и прислонился к дверному косяку. Сидевшая в кресле-качалке Танила молча слушала его, звеня спицами. Предрассветные сумерки нисколько не мешали ей вязать. - Тебя погладить по головке, Бычок? - Ох, Старик приревнует! – оскалился тот. Танила резко повернулась к нему, смерила долгим взглядом и улыбнулась. - Какие же вы гордые – пока пинка не дашь по нужному месту, так не сойдёте со своего пьедестала, переделанного из собственного надгробия! – она легко вскочила с кресла, бросила на него вязание и подошла к Бо. – Torro. - Так я себя богоравным никогда не называл. Откуда же взяться совершенству? - Действительно. Вы все такие мрази, – Танила резко обняла его. Потом так же порывисто отстранилась, усмехнулась и повела в дом. Там, за чистым столом, одетая в высохшие блузку с бриджами, сидела Феличе. Непослушные кудри она стянула в толстую косу и, не удержавшись, украсила откуда-то взявшейся лентой. Рядом с ней стояла старая шкатулка с потемневшими от времени украшениями – бронза, янтарь, бирюза, дешёвые сплавы и плохо огранённые камни. Эти поделки, сделанные якобы в стиле старых республик, продавались в любой туристической лавчонке и пользовались известным спросом. Потемневшие от времени, окислившиеся, они грудой хлама лежали в деревянной дешёвой коробке. Феличе брала их по одному, вертела в руках, поглаживала кончиками пальцев грубые завитки, кривую огранку и неаккуратную шлифовку. Сосредоточенная, занятая любимым делом, сейчас она была особенно прекрасна. - Восстановление изуродованного – это страсть или призвание? - Я не могу иначе, мне это нравится, – Феличе застенчиво смутилась и отложила в сторону ещё одну безделушку. Серо-сталистый цветок с гранатами казался живым в розовых рассветных лучах. - Бо любит уходить на дно, ты любишь со дна вытаскивать. И наоборот. Всё-таки вы двое нашли друг друга, – Танила покачала головой и подошла к комоду. Вынув из ящика старую, слегка обтрепавшуюся карту, она шваркнула её на стол, следом достала ноутбук и поманила к себе пальцем стоящего в дверях мужчину. – А теперь смотри. Драгоценности Виттории Колонна «всплыли» лет двадцать назад, у того же Фетолло, но не папы, а дедушки зарезанных тобой кретинов. Он сразу продал их некоему французу… – Танила открывала один сайт за другим, подтверждая свои слова. Судя по значкам множественных блокировок и тому, что открывала она их не через обычный браузер, а через защищённый, легальной эту информацию назвать было нельзя. Единственное, что смущало, так это то, что страницы с информацией появлялись словно сами по себе без запросов и ожидания. – Через шесть лет у француза их спёрли. В следующий раз украшения появились через три года в Китае. Затем – через четыре года подвески с раковинами и птицами из лазурита и серебра засветились на одной богатой даме из Средней Азии. Их увели через два дня, и затем они вновь появились здесь, в Италии. Через год их опять-таки украли, они побывали в Норвегии и снова вернулись на родину. И уже не появлялись… – Танила развернула последнюю страницу. – Смотри. - Цыгане. - И не просто цыгане. А настоящие иберийские, потомственные! Правда, всё равно запаршивевшие, – Танила поправила очки, затем вовсе сняла их и потёрла переносицу. – Посмотри вот на эту бабёнку, – короткий ноготь почти коснулся экрана. – Её тряпки, видишь? - Они самые. - Ага. А теперь смотрим за передвижением этих «цингари-рома». Италия, Азия, Италия, Норвегия, снова Италия. Последние два года они шляются по Калабрии, выступая на праздниках и фестивалях. В несезонное время разбивают палатки в заповедниках и на чьих-то полях. Согнать их, как ты понимаешь, невозможно. Потому что «мир общий» и «не притесняйте нас, мы будем жаловаться». Хотя морды им периодически бьют. Последний раз их били в Ночера-Теринезе, буквально дня три назад. Этой весной цыгане были в Сан-Эуфемии и успели отметиться – несколько краж, драк и нарушение общественного порядка. Из вот этого дома их выгоняли с полицией. Соседи жаловались, что они плясали, орали и шумели до самого утра. - Твою мать, – Бо скрипнул зубами. - Ага. Тут живёт владелец двух прогулочных катеров, который, как его отец, дед, прадед и так далее, служит бесплатным водителем для визитёров или туристов, направляющихся в одно очень интересное место. И служит он за своего предка. Ох, лучше бы Энцо тогда их убил. - Рано или поздно кто-нибудь всё равно бы нашёлся. Век информации – так легко, как лет пятьдесят назад, уже не спрятаться. И всё же того придурка на карнавале в Венеции я достал, пусть и загремел на полгода за решётку. - Во-первых, ты мог оттуда легко сбежать, а вместо этого сидел взаперти, как идиот, и едва не довёл до того, что Энцо был готов сам прийти за тобой. А это плохо. - Это была лишь моя ошибка и я должен был… - Очередной виток морально-этического онанизма по заповеди «Не убий»? – Танила засмеялась, перебивая его. - Тётушка! – возмутилась её грубостью Феличе. - Иди к чёрту, – с улыбкой ответила та, – и не к морскому, он слишком тебя любит. А ты, Бычок, прежде чем навешивать на себя вериги, осознай соразмерность преступления, кары, и их общий итог. Этот, как ты сказал «придурок», оставил на твоей мордашке шрам. А значит, мог совершить что-то куда большее и опасное. Следовательно, его существование, отягощённое излишним знанием о ваших задницах и мордах, было нежелательно. Мне говорить проще? Или и так понятно? - И так понятно, – Бо дёрнул уголком рта, вспоминая, как выслеживал среди шумного, пёстрого карнавала человека, решившего сунуть нос не в своё дело. И как едва не поплатился за излишнюю самонадеянность глазом, в последний момент успев мотнуть головой. Шрам затягивался долго. Он мог разбить себе голову, переломать все рёбра, словить с десяток пуль и остаться в живых. Но в тот раз чужие ненависть и желание убить, очистить мир от той дряни, частью которой был Бо, оказались настолько сильны, что от них остался след. – Это был не моральный онанизм. Ты прекрасно знаешь, насколько сильно хочется иногда почувствовать себя человеком. А заповедь «не убий» никогда не была мной особенно чтима. - К чёрту софистику. В общем, ты понял, где искать? - Понял. В предгорьях возле коммуны, – не доверяя данным Интернета, Бо разложил на столе потрёпанную карту, вытершуюся на сгибах. Он быстро нашёл коммуну Ночера-Теринезе, располагавшуюся километрах в пяти от побережья, а затем прочертил пальцем прямую линию до Сан-Эуфемии. – А ещё – в самом дрянном городке в этих краях. - Ты ещё в Очате* не бывал, чтоб так ругаться! Вот уж где поганое местечко. Ладно, так как это горы, а не море, я вам помогу. Но, пожалуйста, не пытайся больше быть не собой. Ведь Энцо нужен именно ты, глупыш. - Я понял, понял. Хватит читать нотации, – Бо скривился. - Тогда собирайтесь и выходите, – Танила захлопнула крышку ноутбука и повернулась к Феличе. – А ты послушай Энцо и не доводи его до греха порки или сажания на цепь. Пиши больше. - Он никогда! ... – возмутилась было Феличе, потом осеклась. – Хотя нет, Дэинаи он один раз привязал, когда тому не понравилась «Королева Шарлотта»*. Иначе тот бы не пустил корабль дальше! Почему-то Дэинаи не любит англичан. И ещё раз, когда он разобрал герене…гетера…генетатор? - Вот видишь. А теперь – живо на улицу! – рявкнула Танила.       Через десять минут оба стояли перед калиткой, с неким любопытством ожидая, что их ждёт теперь. На плече Фели весела сумка с вином и апельсинами, за спиной у Бо – рюкзак с ларцом и чинкуэда. Всё так, как было ночью, но теперь была цель. Теперь было знание. Ну, и ещё немного желания отомстить, потому что никому не позволено портить их вещи и их время! - Постарайтесь сделать всё так, как надо, а не так, как хочется, – Танила стояла у кресла, внимательно глядя на них. Очки остались в доме, шаль тоже. Сейчас она выглядела не старше тридцати лет и казалась ровесницей Фели. Красивая маленькая женщина с огненной шевелюрой и злыми глазами. Маленькая ведьма. – И передайте своему Старику, что он мне теперь должен, – она подняла вязание, спустила набранные петли со спиц, а затем одним движением вонзила их в стоящих напротив «деток».       Правая вошла Бо в висок, а левая в горло Феличе. На одно мгновение – короткое, безумно яркое – они замерли, словно не чувствуя удара, не видя спиц в своих телах. А затем тёмно-красная, почти чёрная кровь потекла из ран, обвиваясь вокруг серой, блестящей стали и словно поглощая её. Фели только испуганно, хрипло выдохнула, и покачнулась вперёд, на миг теряясь в неярком отсвете рассветного солнца. Он обрисовал её силуэт, зажёг в волосах розоватые высверки, превратив тело в озарённую светом тень. Когда металлические стержни упали на землю, на них не было ни капли крови. Не было и гостей. Пустой дворик, залитый утренний тишиной, и отголоски вялых криков из бара напротив.       Оглядевшись, рыжеволосая женщина потянулась, выгибая крепкое тело и вызывая хруст в затёкших суставах. - Море, море… и что они заладили одно и то же?! Только горы, только камни, лишь провалы, перевалы, лишь лавины и обвалы. Вы людей здесь не видали? – Танила тихо засмеялась, покачиваясь на мысочках. Она подпрыгнула, разминая ноги и с удовольствием наблюдая за разлетающейся юбкой, после чего выскользнула за калитку и неспешно направилась к берегу. Она шла чуть танцующим шагом по кривым улочкам, спускающимся к морю, мимо цветущих кустов магнолии и увешенных плодами деревьев. Закрытые магазинчики, сонные дома, случайные кошки и редкие чайки. Золотисто-розовые лучи мазками ложились на стены домов, стелились под тонкие кожаные сандалии, путались в медных волосах.       Женщина прошла мимо пустой автостоянки, вдоль ровной линии выстриженных кустов, покрытых распускающимися бутонами, и дошла до ряда лежаков, ожидающих в рассветной тиши ежедневных шума и криков. Танила остановилась у самого крайнего, чьих выгоревших ножек почти касались ленивые волны прибоя, и села на него. Она подобрала под себя ноги, поуютней устраиваясь на скрипящих рейках, и сунула руку под лежак. Полминуты назад там не было даже мелкого мусора, фантиков и пустых бутылок, но Танила вытянула из-под пляжного кресла клубок фиалковой пряжи и начатое вязание на серых стальных спицах, после чего спокойно занялась любимым и привычным делом. Петля цеплялась за петлю, продолжая узор, а тихий металлический шелест плавно вливался в шум утреннего моря. - Они не очень тебе мешали? – весёлый голос, донёсшийся из волн, заставил её улыбнуться. - Нет. Я спустила на них всех собак, наорала и выкинула в горы. Кажется, психотерапия по методу твоего отца прошла удачно. - То есть, обошлось без порки? - Я ограничилась моральной. Бить детей я не могу как женщина, а других мужчин – как верная женщина, – Танила оторвалась от вязания и посмотрела на молодого рыжеволосого парня, стоящего по пояс в воде. Он беззаботно щурился на солнце, гладил руками острые гребешки пены и казался обычным оболтусом, влезшим в море прямо в одежде.       Прибрежные воды были прозрачными и чистыми, но Танила не видела даже силуэта его ног. Только волны, пена и очертания дна. – Как дела дома? - Очень хорошо. Если тебе будет интересно, я ночью навещу тебя, расскажу всё… Во всяком случае – нам не скучно. - Найди способ ещё раз проведать Фели и Бо. Старший брат им сейчас совсем не помешает. - Я не вмешиваюсь в их дела, – серьёзным, без тени иронии голосом, ответил тот. – Только если они просят. - Перестань брать пример с Энцо и прояви инициативу. Когда слишком много свободы, то в голову начинают лезть дурные мысли, и маятник внутренних часов, отмеряющих бесконечность, мечется между глобальным морализмом и вседозволенностью. Будет лучше, если это сделаешь ты, а не Лутто. - Он не любит это прозвище. - Зато я иногда люблю делать и говорить не только то, что любит он, – Танила засмеялась. Рассветное солнце, уже почти утратившее розовые отблески и ставшее ярко-золотым, осветило молодую, весёлую девушку, которой вряд ли было больше двадцати лет. Огненные волосы пылали вокруг бледного лица, глаза блестели задором и ожиданием. – Так проведаешь? - Проведаю. Когда случай будет удобным. Тем более, что мне тоже интересно посмотреть на того, кто решил вмешаться в наши дела настолько грубым способом, – он вдруг замер, прислушиваясь к чему-то. – Мне пора. Удачи тебе, Танила. Заглядывай к нам. - Я подумаю, мальчик. Жаль, что тебе приходится так быстро меня покидать, – она кивнула ему и снова уткнулась в вязание. Сорокалетняя женщина, наслаждающаяся морем, утром и любимым делом. Фиалковое переплетение нитей всё росло, удлинялось, и маленький паучок, бежавший по краю лежака, не заметил, как потерялся в пушистой сети.       Ещё один. * * * * * *       Вокруг были камни, внизу тоже, и наверху. Каменный саркофаг на двоих. Темнота, так похожая на могильную, рассеивалась лишь слабым свечением выжившего пушистого мха, да отблесками на кусках везувиана, которым совсем недавно хвалился рыжий и весёлый Дэй. Камни давили, стремились доделать начатое и Марта, лёжа на ободранной спине, чувствовала, как смерть ласково смотрит на неё, ждёт, когда та намучается и сама запросится прочь из-под обвала. А над ней, подпирая спиной грозящие обвалиться обломки, нависал хозяин острова. Грязный, с ссадинами на лице и руках, в порванной рубашке, по которой расплывались красные пятна, он стоял, упираясь коленями и ладонями в неровный пол, а под ним, стараясь не всхлипывать, лежала самая глупая женщина на свете. - Простите, простите меня! Пожалуйста, я так виновата, – Марта бормотала извинения, закрыв лицо ладонями и сотрясаюсь крупной лихорадочной дрожью. - Mia bambina*, – с небольшим напряжением в голосе проговорил Лоренцо. – Я безмерно благодарен вам, и нисколько не злюсь за это досадное, – он медленно выдохнул, – недоразумение. - Не издевайтесь… – еле слышно попросила Марта, предпринимая напрасную попытку съёжиться как можно сильнее, чтобы не касаться ногами его коленей. - Если бы не ваш экспрессивный, глупый, но такой искренний поступок, то сейчас я бы по частям сжигал вашу сестру и её amante. - Я бы вам помогла, – просипела Марта. – Мы умрём здесь, и всё из-за меня! Всё всегда из-за меня! - Оставьте истерику дурочкам, Марта, – резко отбрил Лино. Подобная крайность далась ему тяжело – замерев на долгие три с половиной минуты, он явно боролся с болью и лёгкими, которые не желали принимать в себя насыщенный пылью воздух. – Или вы действительно хотите сдохнуть тут, под завалом, в обнимку со старым козлом? - Зачем вы так о себе?! – искренне удивилась она, на миг забыв о своих душевных терзаниях и муках клыкастой совести. Она отняла руки от лица, впервые после падения взглянув на Лино. Хотя его лицо и было на расстоянии двух ладоней, не больше, она еле различила его черты. Тёмные пятна, то ли кровь, то ли тень. Чуть поблескивающие зубы за приоткрытыми губами, и почти закрытые глаза, как чёрные провалы. – Козёл, это что-то похотливое, мерзкое, – её передёрнуло. – Вроде Этьена. А вы… – она замялась. То, что синьор Лино не испытывает к ней чисто мужского интереса, стало понятно почти сразу, как только они втроём, вместе с его сыном, поднялись на площадку маяка. В этом-то Марта была уверена. Зачаточное женское чутьё, позволяющее определять подобные вещи, ясно говорило об этом. Ни в словах, ни в действиях Лоренцо не было ничего, что хоть как-то походило бы на обольщение. Внимание – да. Понимание – тоже да! Но не больше, и это было чудесно. Марта тихо засопела, собирая остатки смелости, и произнесла: – А вы ни капли на козла не похожи. И не старый вы нисколько. Сколько вам? - Не скажу, а то испугаетесь, – он то ли закашлялся, то ли хрипло рассмеялся. – Вам вообще не стоит бояться или переживать. Дэй вытащит нас. - А если его тоже завалило? Или Сандра с Этьеном что-то сделали с ним?! – в голосе Марты появились истеричные нотки. Ещё чуть-чуть, и она сорвётся. - Во втором я сильно сомневаюсь, а первое… Нет, я слышал его шаги, когда он поднимался. Так что скоро он уже начнёт извлекать нас отсюда, девочка, – медленно и мягко проговорил мужчина. Лино чуть поменял положение головы и камни над ними опасно зашелестели. – Не знаю, как вы, а я тут помирать не хочу. На кого же я оставлю остров? На своих негодяев?! - У… у вас несколько детей? – осторожно уточнила Марта, отвлекаясь от мыслей о своей неприглядной смерти. Она понимала, что Лоренцо заговаривает ей зубы, чтобы она не ударилась в опасную истерику, и была ему очень признательна за это. Крики и размахивание руками могли убить их вернее, чем если бы Лино расслабил руки. Камни вниз – людей нет. - Да. Ещё сын и дочь. Они ушли в море, обещали вернуться к концу выходных. У нас, знаете ли, почти каждое воскресенье семейный день. Выросшие детки навещают своего старика! Они шляются, где хотят, творят, что им заблагорассудится, но воскресенье… Я бы сказал – santo dovere, святая обязанность, но слово «святость» совсем не подходит моим детям. - Вы, наверное, хороший отец, – тихо произнесла Марта, – раз дети так тянутся к вам, уже повзрослев и став самостоятельными. - Кто самостоятельные? Они?! – Лино еле сдержал смех, снова скрыв его за попытками откашляться. На лицо Марте что-то капнуло. Горячее, тяжёлое, тягучее. Ей захотелось, чтобы это была слюна, а не кровь, но, судя по запаху железа, который ударил в нос, её желаниям не суждено было сбыться. – Я прошу вас, когда мы отсюда выберемся, поговорите с ними. Дети! Sciocchi infantili!* – он шумно выдохнул, сойдя на хрип, и медленно начал втягивать воздух, будто с трудом расправлял лёгкие. - Зато вы вместе. - А вы – нет? - Нет… – тихо ответила Марта, чувствуя себя одновременно и предателем родины, и преступником на допросе, наконец-то сознавшимся в своей вине и причастности к совершённому преступлению. - Ну, – после небольшой паузы выдохнул Лино. – Сейчас самое время для исповеди! Темно, как в той будке у святош. - Извините, – Марта снова почувствовала неловкость от того, что перед кем-то раскрыла часть своей неудачной семейной жизни. И какое ему дело до этой грубой трагикомедии с элементами фарса? - Вообще-то, я говорил серьёзно, – наконец, ответил мужчина. Марта с ужасом поняла, что говорил он более хрипло и натужно. Он держал на своей спине огромные валуны, которые были готовы свалиться на них обоих, а она тут развела сопли, вспомнив своего папочку, да и попали сюда из-за её же сестрёнки. Ду-ура! – Тогда первым буду я. Я крал, богохульствовал и обманывал, и в большей части перечня своих грехов не вижу ничего плохого. Если говорить начистоту, то у всех моих детей разные матери и я, опять же, тоже не вижу в этом зла! У меня есть враг, которого я хочу самолично зарезать, и несколько настолько грязных тайн, что я о них даже думать не хочу. Мне страшно самому, bella Марта! Есть пара друзей, настоящих, которых можно не видеть годами, не боясь, что они изменятся, и одна женщина… Delicioso! А какие у неё плечи… – Лоренцо тихо, хрипло засмеялся. – В девятнадцать лет я соблазнил служанку из богатого дома. Тёмненькая, смуглая, худенькая, почти без груди и natiche*. Я был у неё первым! Пару ночей я лазил к ней в комнату, а на третью не пришёл – увлёкся другой, рыженькой и грудастой. Об этом узнали, девочку выгнали с места, она не смогла найти работу в городе и вернулась в свою деревню, откуда приехала. Она так и не вышла замуж, умерла в тридцать лет, в нищете и голоде. Я отвратителен, да? - Да… – выдохнула Марта. - Однажды я шёл близ перевала Вальпарола и остановился на ночлег возле дороги. У меня была бутылка вина, хлеб и немного утятины. Через полчаса с другой стороны к моему костру подошло несколько человек. Они обрадовались и костру, и еде, и вину, а мне – нет. Незадолго до рассвета, когда я пришёл в себя и выполз из кустов, а они так кстати спали все крепким сном, довольные и сытые... Я перерезал им горла, bella signora. И пошёл дальше, своим путём. Не спать же рядом с трупами. Я ужасен, да? - Да. - Когда моей Феличе было совсем немножко лет... Нет, когда она была ещё более юна и глупа, чем сейчас, мы поплыли в город – все вместе! Даже Дэй, а ведь он терпеть не может покидать остров. Мы поели в каком-то трактире, где ужасно воняло пережаренным луком и сгоревшей патокой, дети посмотрели на проплывающие корабли, на то, как они отходят от причала и исчезают, тают в морском мареве… Дэй предрекал всем экипажам смерть от заразы, полученной в местных борделях, а Бо успокаивал Феличе, убеждая её, что все моряки обязательно вернутся домой живыми и с богатой добычей. Они по очереди играли на улице в шахматы с каким-то стариком, и тот пытался всех напоить «забродившим компотом», который бил по мозгам сильнее, чем граппа. Затем мальчишки купили старые пистолеты, и младший долго пускал на них слюни, а Феличе заполучила жёлтое платье. О, как она его хотела! Она не клянчила, я сам понял, как оно ей нравится. Феличе вышла из магазина прямо в нём, и она сияла, как полуденное солнце! Солнце, грызущее сладкие орешки… Мы дошли до монастырского сада, и пока я слушал рассуждения мальчишек о том, кто был лучшим мореходом – Фрэнсис Дрейк* или Уильям Дампир* – она пропала. Только орешки на дороге… Я бросился в один переулок, в другой… Мальчишки сидели возле аптеки, где братия торговала сушёными сорняками, и играли с ними в баккару на деньги, а я бегал один, сломя голову, по всему кварталу! Мне было страшно признаться, что я позволил моей Феличе потеряться. И через двадцать минут я нашёл её… – тяжёлое дыхание Лино перемежалось хрипами, и на лицо Марте одна за другой падали тяжёлые капли. Она почти не дышала, слушая его голос, представляя, как отец в панике бегает, разыскивая свою дочь, как ищет яркое жёлтое платье и не находит! – Двое… один зажимал ей рот, не давая кричать, и я помню её огромные, стеклянные от слёз глаза… А другой задирал платье… На Феличе… Мы уехали на остров сразу же. Она спала два дня и почти всё забыла. Просто злые дяди пытались её украсть. Мне потом долго снилось, что я не успел. Мне не снилась кровь, mia bambina. Мне не снились их лица или глаза… Весь кошмар был в том, что я не успел. К счастью, это были именно кошмары. Одному, что держал, я отрезал пальцы. Второму – руки по локоть. Я зажимал им рты, хотя они и так были без сознания, и резал. И ещё кое-что отсек… Они остались живы, я не дал им умереть, – он тихо захрипел, и Марта не сразу поняла, что Лино так смеётся. – Феличе так бесится, что её до сих пор никуда не отпускают одну! А жёлтое платье я выбросил в море… Я омерзителен, да? - Да. И вы хороший отец… - Я ужасный, подлый, гадкий человек, bella Марта! - Вы хороший отец. - Я соблазнитель, клятвопреступник, убийца, предатель и эгоист. - Вы хороший отец! – она едва не сорвалась на крик. Да, хороший отец. А Здислав Ожешко – хороший человек, и… никакой отец. Он им никогда и не был. Он не бил Марту и Сандру, не издевался над ними, не третировал и не унижал. Он не давил на них, решая судьбу – выбор института, друзей, увлечений и образа жизни всегда был открыт для дочерей. Нет. Пан Ожешко самым банальным образом не замечал их. Потому что с маленькими девочками не о чем говорить. С подростками – тем более. А став взрослыми, они уже не захотели говорить сами. Не о чем!       По лицу Марты текли слёзы, смывая с кожи кровь Лоренцо Энио Лино. Фрау Риккерт не смела произнести ни слова. Она лежала, глядя перед собой, на вырисовывающееся в темноте лицо мужчины. Почти неразличимое, застывшее неподвижной маской, оно некоторыми моментами казалось ей лицом трупа. Она напряжённо следила за дыханием Лино, за слабой дрожью в напряжённых руках, боясь того, что всё это оборвётся. И ей не страшно было умереть под камнями. Ей было страшно, что умрёт он. - Синьор Лино, – тихо позвала Марта.       По внутренним часам прошло не меньше часа тишины. А он всё держал камни, спасая её и себя. Он был жив, иначе руки и ноги перестали бы слушаться его, он был в сознании, потому что изредка тихо ругался, но… Марте было страшно. Страх и вина волнами захлёстывали её, не оставляя места для других чувств. Наврал он ей, или действительно «исповедался» в некоторых из свершённых злодеяний? И зачем? Если он так верит в то, что Дэй их откопает, то зачем рассказывать о подобных делах незнакомой, чужой женщине, виновной в том, что их заживо погребло в каверне?! – Синьор?       Он заговорил сиплым шёпотом, размеренно и тихо, стараясь, чтобы Марта услышала его. Услышала и поняла.

Как усыпить в груди былого угрызенья? Они копошатся, и вьются, и ползут, – Так черви точат труп, не зная сожаленья, Так гусеницы дуб грызут! Как усыпить в груди былого угрызенья?

      Его голос то пропадал, то появлялся. Он хрипел, иногда срываясь на невнятное бормотанье, но Марта, не смея выдохнуть, слышала его. Ещё жив!

Где утопить врага: в вине, в любовном зелье, Исконного врага больной души моей? Душой развратною он погружен в похмелье, Неутомим, как муравей. Где утопить его: в вине, в любовном зелье?

      Лоренцо часто и поверхностно задышал, словно не в силах выровнять дыхание, а потом просипел. - Говорите, Марта. Не молчите, я вас прошу. Только не надо тишины. E tremendamente doloroso!* - Я… Я несколько раз воровала в «Кауфланде»*. Косметичка, т-трусы, яблоко. И банка пива. Я курила тайком от родителей и меня учил ругаться матом Йозеф Шергофф, такой ветхий и старый… я всегда была уверена в том, что он – бывший наци. За это я приносила ему хлеб из пекарни и позволяла шлёпать себя по заднице раз в день. Я таскала у мамы деньги из кошелька, а один раз мы с Сандрой стащили у отца сто евро, мне исполнилось двенадцать, а ей – четырнадцать. Это было перед Рождеством. Он ничего не подарил нам на дни рождения, и мы сами купили себе подарки, – зажмурив глаза, Марта продолжила прерванную час назад «исповедь». – После семнадцати я часто напивалась, ходила в колледж с диким похмельем и таскала из шкафа ликёр, чтобы привести себя в порядок. Мне это казалось весёлым, и я ни о чём не думала. В двадцать три года, когда я готовила выпускной проект, я познакомилась с Кифером Риккертом...       Они были знакомы всего четыре дня. Пышненькая, длинноволосая девица, не расстающаяся с лёгким лагером или «Рислингом» и скептической усмешкой на подкрашенных губах – и высокий, крепко сложенный парень с кучей друзей, предпочитающий классический «Егермейстер», а из пива признающий лишь горький и крепкий портер. Они были разные, но исключительно внешне. Внутри оба – как и все остальные – были одинаковыми. Только-только вырвавшиеся из подросткового возраста молодые люди, горящие желанием что-то кому-то доказать, и не важно, что и кому. Это был последний вопрос в списке интересующих их вещей.       Марта никогда не лезла на первые места и в главные роли. Ей нравилось наблюдать и отвешивать саркастические замечания, от которых сгибалась от хохота половина её компании. От неё пахло ванилью или тмином, а в сумке всегда было что-то вкусное, вызывающее обильно слюноотделение у вечно голодных парней.       Громкий, ведущий всех за собой, то в парк, то в клуб, то в бар Кифер, открыто улыбающийся миру и готовый спорить до хрипоты с полицейскими, недовольными их поведением. Он из собственного кармана оплачивал выписываемые друзьям штрафы и с лёгким презрением говорил о том, что деньги – мусор.       Они встретились на концерте в «Das Ding» – клубе, где основными посетителями были как раз студенты. Своеобразный «Латинский квартал» Кёльна притягивал к себе молодёжь из всех слоёв общества, независимо от выбранной популярной культуры. В темноте, где танцевали и пили, веселились и орали песни, это всё было не существенно. Пытаясь докричаться до бармена, занятого другими посетителями клуба, Кифер заметил стеснительную пухляшку, неловко машущую мятой купюрой в один евро в надежде взять ещё один коктейль «Ром-Кола». Глядя на неё, он вспомнил старые фильмы, которые смотрела его бабушка – про миленьких ухоженных фрау, приличных до умопомрачения, носящих перчатки и сложные прически, и даже куривших только через мундштук. А Марта, заметив его интерес, тут же попыталась скрыться в толпе, оставив попытки получить вожделенный стакан. И Кифер зачем-то ринулся за ней.       Они напились как поросята, болтая всю ночь о важных и абсолютно бесполезных вещах, почему-то безумно доверяя друг-другу, и утром проснулись на лавке в сквере, где в обнимку проспали всё утро. Марта пропустила визит к куратору проекта, Кифер – работу. Оба были помятые, источающие перегар и… восторг. Марта, и Кифер были солидарны в том, что раз их знакомство было более чем бурным, то «первое свидание» должно проходить по классическому «мещанскому» сценарию.       Они добрели до квартиры приятеля Кифера, где смогли вернуть себе человеческий вид, а потом отправились бродить по Кёльну – сад Штадтгартен, церковь Святого Мартина у рыбного рынка, где оба выяснили, что обоим нравится писатель Джордж Мартин, а в детстве они одинаково завидовали летающему скейтборду Марти МакФлая. Они попытались купить билеты в музей Вальрафа-Рихарца*, потому что это было прилично, а потом долго целовались в музее Шнютген*, потому что это было неприлично до крайности, и оттуда их выгнали возмущённые посетители.       Затем до Марты дозвонилась мать и затребовала блудную дочь домой. Молодые люди ночью грызли подушки, терзаясь мыслями и сомнениями, наутро созванивались каждый час, а затем, встретившись, решили пожениться, чтобы всегда быть вместе. Кифер Риккерт, тайком от своей невесты, дал огромную взятку, чтобы их брак был зарегистрирован через неделю от подачи документов, без оглашения и выжидания необходимого времени. И спустя восемь дней новоиспечённые супруги сбежали в Мозель, в свадебное путешествие. Которое, как положено, было восхитительным и полным любви, романтики, вина и… трёх визитов в полицейский участок за нарушение общественного спокойствия.       А на вокзале герра и фрау Риккерт встретила сестра Кифера, сопровождаемая двумя телохранителя. И только тогда Марте стало известно, что её муж принадлежит к богатой семье выходцев из ГДР, и никто из новых родственников не желал видеть своей невесткой выпускницу профессионального училища. - Мы встречались совсем недолго, два-три дня, а затем подали заявление на брак. Мы обошлись без оглашения, нас зарегистрировали уже через неделю, пока мы тайком собирали документы. Я не знала, что он дал для этого огромную взятку. А уже потом, когда мы вернулись из Мозеля, на вокзале нас встретила его сестра, с телохранителями. Кифер был из очень богатой семьи. А тут я… мои родители были в ужасе, они говорили, что в его семье все бандиты, что я связалась с плохими людьми и что я продалась. Шлюха, только со штампом в паспорте. Кифера убеждали в том, что мне нужны его деньги и статус, что он дурак, а я та же шлюха. Нам не давали видеться и убеждали развестись как можно быстрей. Не знаю, почему никто не прибег к физическому методу убеждения… Как только я окончила обучение, мы сбежали в Дармштадт, сняли маленькую квартирку. Он устроился помощником финансового консультанта в крупном банке, а я пошла работать по профессии. Мы были счастливы два года. Целых два года! От нас отстали его родственники, да и мои один раз поздравили с Рождеством. А потом Кифер стал… ему просто надоело! Мы ведь много работали, не так много гуляли, да и соседи были те ещё засранцы-алкоголики, а он привык жить в других условиях… Он хотел получить то, от чего отказался из-за брака со мной, а меня всё устраивало! Мы начали ссориться из-за пустяков. Это так все стандартно… Я торопилась с работы домой, думала, что делаю что-то не так, что надо быть лучшей женой. А ему было скучно, и он начал… – Марта судорожно втянула воздух. – Сначала была травка, чтобы расслабиться и не злиться на меня. Потом что-то лёгкое в виде таблеток. Я нашла их, да он особо и не прятал. Мы поругались, орали друг на друга, били посуду, швыряли вещи… Не разговаривали неделю, я винила во всём себя и предложила ему развод. Он был так дорог мне, я не хотела, чтобы Кифер делал что-то с собой из-за меня. Это ведь я была плохой, из-за меня всё это с ним началось. Он отказался, сказал, что… – Марта закусила губу, прикрыла глаза, стараясь не разреветься. – Месяц мы прожили спокойно. Потом он не пришёл домой в пятницу, я искала его, обзвонила всех его знакомых, нашла в какой-то раздолбанной квартире на окраине Хаймштеттена, одного из худших районов Дармштадта… Я вызвала врача и его отвезли в больницу. Об этом узнали в его семье, они примчались, обвиняли во всём меня, угрожали полицией. Я еле сбежала. Кифер, когда пришёл в себя, сказал, что хочет развода. Что я ему надоела. Отношения заканчиваются, это бывает. Я была согласна, мне не нужны были его деньги, какие-то проценты и раздел имущества… мне нахер это всё не нужно было! Его сестра думала, что я вру, надеясь сохранить брак. Она решила ему «помочь» – подала на меня в суд, обвиняя в даче взятки для заключения брака. Как будто у меня были такие деньги! Кифер всё время говорил, что я серая и плоская личность, Сандра называла позором семьи. Брак за взятку с богатеньким мальчиком… – она всхлипнула и мелко захихикала. – Она с Региной вместе устраивала такие вечеринки в загородном доме у однокурсницы… я была там один раз, это нечто! Столько тупого, животного траха, шнапса, водки и травы я видела только в американских сериалах про подросток, – её передёрнуло. – Милые, скромные девочки. А я – жадина! Меркантильная сука! Работала за восемь евро в час и была счастлива, когда впервые связала ему носки на день Святого Валентина, и мы поехали в парк – кататься на коньках, пить глинтвейн и, – она запнулась, но всё же договорила: – да, заниматься сексом на морозе, в десяти метрах от катка, и нас никто не заметил. За письменное согласие на развод без материальных требований и по полному согласию, его сестра отозвала заявление, и сумела надавить на адвоката, чтобы нам определили минимальный «период разлуки»*. Кифер даже на день не задержался, сразу ушёл… Оплатил на несколько лет вперёд жилье в той квартирке, воспользовавшись деньгами родителей, и ушёл. Сказал, что я тормозила его всё это время. Я уволилась с любимой работы, потому что там все были в курсе случившегося, и сорвалась. Через несколько месяцев у меня началась нервная анорексия, потому что я ничего не ела, только пила. Да! Я чуть не стала алкоголичкой в двадцать шесть. Меня задержали за воровство в пьяном виде. Я пыталась украсть формочки для кексов, которые присмотрела ещё до развода. Увидела их в магазине, взяла и пошла. А когда меня попытался остановить охранник, я начала орать и крушить всё вокруг. В результате – штраф и исправительные работы. Мне крупно повезло, что полицейский пожалел меня. Попытался «вылечить», промыл мозги… Разумеется, об этом сообщили родителям, потому что за меня нужно было внести залог. И из «жадной стервы» я стала «пьяной воровкой». А за неделю до дня развода Кифер… Он праздновал «освобождение» и использовал какую-то химическую дрянь. Его нашли только через два дня, уже… – она не договорила и заплакала, кусая в кровь губы. – Его выкинули из квартиры, он два дня пролежал мёртвый в переулке! Это снова была моя вина. Мать Кифера обещала меня убить, его сестра пыталась сбить машиной, а мои… Мама сказала, что всё это неважно. Что они меня поддержат. И ведь поначалу я решила, что действительно должна всё исправить! Я попробовала наладить контакты с семьёй, устроилась в колл-центр службы доставки. И… на этом всё. Я вдова, которая ничего не почувствовала, когда её мужа хоронили. Это был другой человек, труп кого-то незнакомца! Я дрянь, я знаю, так нельзя… – Марту затрясло, она еле сдерживала себя. Все силы она прилагала к тому, чтобы не дёрнуться, не закричать, не похоронить по своей глупости невиновного в проблемах её семьи Лино. На себя ей было плевать. – Просто я была так счастлива с ним, что мне ничего не было надо от него, кроме него самого! Ни деньги, ни связи, ни дом в центре Берлина! Я всего лишь хотела быть хорошей женой для Кифера, и растить детей, в любви и понимании. Чтобы их отец ходил с ними в парк, водил иногда в школу, проверял домашние задания и слушал сказки, которые они выдумывают. Чтобы мы вместе смотрели мультики по кабельному, а они засыпали у нас на руках, и мы бы тихонько, стараясь не разбудить, несли бы их в кровати. И да, ругать за первые сигареты, опоздания и плохие оценки я бы тоже хотела, и чтобы он, любимый муж, был рядом! – Марта задохнулась и спрятала лицо в ладонях. Горло перехватывало, она еле выталкивала из себя слова, впервые произносимые вслух впервые за время, прошедшее с развода. – Я серая, глупая, это мечта унылой клуши – рожать и радоваться семье. Как хорошо, что эта мечта развалилась, осыпалась могильной землёй. Я ведь придумала что-то себе, вообразила какое-то личное счастье, забыв о желаниях самого Кифера, своего, мать его, мужа. Он влюбился не в домохозяйку, а в… я не знаю… в нормальную женщину! Весёлую, готовую на безумства, стремящуюся к чему-то кроме унылой стройки гнезда. И я сама всё уничтожила, придумав то, что вообще не должно было появляться в моей голове. Я тоже убийца, синьор Лино, – Марта закусила костяшку пальца, оставляя на коже следы зубов. Только бы не закричать! – Это я довела Кифера до того состояния, это я его убила. - На кого вы учились, bella signora? – прохрипел Лино, заставив её вздрогнуть. - На… не важно, – пробормотала Марта, отворачиваясь. Лицо жгло от смеси слёз и грязи, было чудовищно стыдно и одновременно легко. Первая исповедь за всё то долгое время, что прошло с момента похорон. Признание – не кому-то, а самой себе, что главным виновником всех бед была она сама. Она изменилась, пожелав того, что Кифер Риккерт не мог ей дать. Она заставила его мучиться в браке и страдать. Никто не приказывал ей пить и красть идиотские формочки в магазине. Никто. Всё сделала она сама и вина лежала только на ней. - И всё же? - Я – повар-универсал и окончила курсы кондитера, – еле слышно, задыхаясь, ответила она. - Belissimo! Это так прекрасно – заботливая мать, которая любит готовить и угощать свою семью вкусной едой. Да… в позапрошлое воскресенье Дэй решил приготовить… – он замолчал. – Утка. Он пытался её запечь. Мараса превратился в Стромболи*. Я думал, что маяк сгорит к чёртовой матери! – Лино закашлялся. – Это хорошая мечта, bella Марта! Это правильно. Семья – это святое, – он надсадно засипел, его руки ощутимо задрожали. - Наверное, я больше хотела готовить для своей семьи. Своей! Для отца, сестры и мамы. Чтобы так же по воскресеньям подавать на стол что-то новое. Фламмкухен, шпецле, рольмопс … Да пожалуйста! Даже бигос этот мерзкий готовила бы отцу! – Марта вскрикнула. – Поэтому и пыталась свои глупые мечты и комплексы перенести на Кифера, принудить его создать мне то, чего не было в детстве… – Она ощутила, как на кожу вновь упала горячая капля. Только бы это была не кровь… – Знали бы вы, как я завидую вашим детям, – шёпотом, еле слышно проговорила она в темноту, и в этот момент сверху, над ними, послышался шорох. Потом стук. - Mia bambina, я же говорил. Дэй наконец-то докопался…       Марта молча смотрела на море пустым взглядом, сидя у самого прибоя. Ленивые волны набегали на её вытянутые ноги, ловкими щупальцами пробирались в кеды, захлёстывали колени. Она не обращала на них внимания, глядя на медленно светлеющее небо и лёгкую дымку на горизонте. Перед её глазами до сих пор стояла картина явления Дэя, вытащившего их из завала. Когда наверху стали двигаться камни, Лино уже почти потерял сознание. У неё самой кружилась голова от нехватки кислорода, но она старалась, пыталась держаться. И смогла в ясности застать тот момент, когда со спины Лино исчез валун. Слетел, как будто был чем-то эфемерным, пустив внутрь потоки огненных отсветов, и тут же послышался ужасный грохот, от которого, казалось, должен был обвалиться весь грот. Лоренцо рухнул на неё, придавив своим весом, молча и без стонов, а над ними, как безумный ангел над могилой еретиков, стоял Дэй. Искажённые черты, горящие глаза, казавшиеся жёлтыми на тёмном от грязи лице, и повсюду красно-рыжие всполохи. Только сейчас Марта понимала, что не видела ни цепей, ни лебёдок, ни канатов. Только фонари и огонь в больших канистрах, словно в жертвенных треножниках. И ничего больше! Жилистый, сухопарый Дэй действительно откопал их.       Лино он вытащил первым. Закрепил на нём обычную верёвку и вытащил тело отца наружу, вернувшись за Мартой минут через десять. Спина к этому времени уже не чувствовалась вообще, и она даже не поморщилась, когда та самая верёвка грубо впилась между лопаток. Сейчас Марта сидела на гальке, возле лестницы, ведущей наверх, и смотрела на рассвет. Они провели под камнями неполных два часа, показавшихся ей вечностью. Всего лишь два часа…       Справа тяжело дышал Дэй, ругаясь и пытаясь отмыться солёной пеной, слева медленно приходил в себя Лино. Марте было стыдно перед ним и неловко, как бывает всегда неловко перед тем, кому ты обязан. Ему она была обязан жизнью. Ему, а Сандра… - Они ведь не возвращались? – бесцветным голосом спросила она. - Нет, м-мать их. Сбежали, – Дэй провёл по волосам мокрыми руками и принялся оттирать лицо. - Я вам обоим жизнью обязана. Но вы зря меня вытащили. Это я виновата в случившемся. Если бы я не вылезла, то… - Вылезла откуда и куда? – немного раздражённо уточнил Дэй, скребя по предплечьям ногтями. На загорелой коже оставались алые полосы, и их наверняка жгла солёная вода, но он всё продолжал отмываться от грязи и пыли. Испачканная, местами порванная рубашка прилипла к телу, почти слившись с ним, а разошедшийся боковой шов походил на смертельную рану, из которой море вымыло всю кровь. - Моя сестра с другом жениха. В гроте. Мы спрятались, а я… Толкнули меня, а полетели оба, – Марта отвернулась. На глаза наконец стали наворачиваться слёзы. – Это всё из-за меня! - Они весело трахались в гроте? Чудо, что Старик их не убил, – Дэй немного нервно рассмеялся и с потёр шею, словно испытывал некую неловкость. – Эй, Марта, не реви, – он вышел на берег и, присев на корточки, толкнул её кулаком в плечо. – Вы живы, и эти ур-роды тоже. Так что всё неплохо. - Но Лино! Твой отец, он… – губы плясали и голос дрожал. Марта была готова позорно разреветься, взахлёб и с подвыванием, как в далёком детстве. Или как после первой ссоры с Кифером. - Старик скоро придёт в себя. Водичкой на него побрызгай, он и очнётся, – парень рассмеялся, смято выругался, будто выдавливал из себя бранные слова, и начал раздеваться. Марта даже не шелохнулась, когда рядом с ней на гальку упали рубашка, джинсы, носки и стоптанные кеды. Мелькнули голые ноги и через мгновение Дэй уже скрылся в лёгких волнах утреннего моря.       Наконец Марта подобрала мокрые ноги и уткнулась во влажную ткань бридж горящим лицом. Такая прекрасная, такая ужасная ночь! И как дальше жить? Возвращаться придётся, хотя бы за паспортом и сухой футболкой, а в доме Сандра. И Этьен. И Венсан. Они спешно пакуют чемоданы? Но с острова нет возможности уехать просто так! Катер надо ещё вызвать, и вряд ли водителя не заинтересует большая компания, ночью убегающая с острова. Все собираются её искать? Уже давно были бы здесь. Скорее всего Сандра и Этьен никому ничего не сказали. И утром будут делать озабоченные лица, когда остальные поймут, что она пропала. - А вы тоже делайте вид, что ничего не случилось, – голос Лоренцо заставил её вздрогнуть. Хозяин острова, раскинув руки лежал на камнях и устало смотрел на небо широко раскрытыми глазами. Тёмно-синие ранее, они побледнели и стали почти голубыми. - Вы… - На вашем лице все так четко написано. Разве я не прав? - Правы, – она кивнула. – Только что мне делать с Сандрой? Она же… - Вы будете говорить жениху? - Не знаю, – Марта отвернулась. Рассказать Венсану об увиденном в гроте хотелось до зуда в зубах. Сандра – тварь! С другой стороны, это было не её дело. - Я пойду в дом с вами. Хочу увидеть это… шапито! - Куда вы пойдёте?! – девушка едва не подскочила, оборачиваясь к нему. – Вы лежите-то из последних сил! - Из предпоследних. Но мне уже лучше, bella Марта, – он усмехнулся, а затем спросил: – Что, mio coglione плещется? - Да, отмывается, – кивнула она, догадавшись что Лино говорит о сыне. - Мне бы тоже попасть в воду, но, боюсь, поплыву я лицом вниз, а не вверх! Через пару часов я уже смогу не бояться утонуть в сухом аквариуме, так что в дом мы всё же пойдём вместе. С Дэем. - Зачем вам это, синьор Лино? – Марта попыталась нервно всплеснуть руками, но боль в спине её остановила. - Скажем так, семейные дела очень близки мне, а уж такие и подавно, – он закашлялся и Марта тут же бросилась поднимать его, чтобы Лоренцо не поперхнулся. Теперь на боль она не обращала внимания, хотя по всем ощущениям на её спине медленно тлели угли, сжигая мясо. Кое-как она придала мужчине сидячее положение, и он тут же зашёлся в новом приступе тяжёлого, нутряного кашля. На камни брызнуло багровым. Зажав рот ладонью, Лино пытался справиться с лёгкими, а меж его пальцев уже ручейками текла тёмная, страшная кровь. Марта закричала и отшатнулась. Вскочив на ноги, она в ужасе заметалась по берегу. Остановившись на кромке прибоя, она в панике огляделась и, не уловив никакого движения среди волн, заорала во весь голос, размахивая руками: - Дэй! ДЭЙ! Сюда, быстрее! Помоги! – она несколько раз подпрыгнула, потом бросилась к Лино и, запнувшись нога об ногу, упала на колени рядом с ним, ссадив кожу о гальку. Марта даже не заметила этого – заходящийся кашлем и истекающий кровью мужчина умирал у неё буквально на руках, и это было куда важнее. – Что мне делать, что? Боже, Лино! Лекарства, скорая? Какая скорая… Я сейчас, сбегаю на маяк, – она подорвалась, снова упала, поднялась и поковыляла к лестнице, стараясь идти как можно быстрее, моля всех известных ей божеств о даровании ей возможности бежать. - Сто-о…кхе-кхх… стой… – захрипел Лоренцо. Марта развернулась и похромала к нему, ненавидя свою беспомощность и слабость. Что с ним? Только бы обошлось. – Не… – Лино захрипел, – не надо, – он кое-как поднялся, вытирая окровавленный рот, и повернулся к Марте. – Не бегай… никуда.       Он откашлялся ещё пару раз, сплюнул кровь в воду и вдруг распрямился, потянулся, разминая спину. Послышался громкий хруст, и он с довольной улыбкой повёл плечами. - Вы в порядке? – Марта, прижав ладони ко рту, не веря смотрела на него. Живой! Боже, какое счастье что Лино жив! - Да. Бывает, mia bambina. Не хотел вас пугать, – он чуть сконфуженно улыбнулся. Марта, чувствуя, как глаза заволакивают слёзы, замотала головой. Он стоял перед ней, на кромке моря, освещаемый первыми рассветными лучами, грязный, ободранный, залитый собственной кровью и живо-ой! Она заревела. От счастья, от облегчения, от понимания того, что с этим человеком всё хорошо. – Эй-е, bella ragazza! Что с вами. Марта?! – Лоренцо шагнул к ней. - Я сча-а-астлива! – забормотала она, стараясь удержать льющиеся слёзы, а заодно не давать голосу предательски срываться. – Я так перепугалась за вас! Я боялась, вы умрё-ё-ёте! – Марта горестно взвыла сквозь слёзы. – У-у-у… - Тише, тише. – Лино осторожно приобнял её за плечи. – Ну, Марта, не надо, – мужчина погладил её по встрёпанным, грязным волосам, пачкая их ещё больше. – O, dannazione*! - Что, опять! – Марта тут же отстранилась, с ужасом глядя на Лоренцо. - Я вымазал вас в своей крови, – с кривой улыбкой пояснил тот. - Да какая уже разница, – пытаясь улыбаться, дрожащим голосом ответила она. - Эй, вы чего там? – голос Дэя, показавшегося наконец из воды, был полон удивления. – Чего орали-то? - Твой отец умирал, а теперь он в порядке, – тут же, пытаясь избавиться от пережитого ужаса, сдала его Марта. - А-а, это бывает, – Дэй, выходя из моря, вытер с лица солёную воду и кивнул. – К тому же после двух часов с валуном на спине… Старик, лучше бы ты не пугал девушку. - Vaffanculo, – тут же огрызнулся тот. – Пошли наверх. Ты наплескался, а нашу гостью надо приводить в порядок. Не можем же мы явиться к её семье в подобном виде! – он одним жестом обвёл и Марту в грязной и мокрой одежде, с багровыми пятнами на лице и волосах, свою вымазанную пылью и кровью рубашку, и сына, сохнущего на ветру в одних старых трусах. - Конечно, не можем. Я сейчас штаны надену, – Дэй кивнул. – А где носки? - Stronzo! - Дурак ты, папа, – вдруг засмеялся Дэй, и Марта заметила, как от этого простого слова на лице Лино на миг возникла счастливая улыбка. – А Марта сейчас упадёт. Ну-ка… – он подошёл к ним и без лишних разговоров взял её на руки. Марта взвизгнула от неожиданности и боли в спине, попыталась было вырваться, но тут же передумала. А если она добьётся своего и рухнет на гальку? Нет, третьей встречи с нею её колени не переживут. – Пошли! - Хоть бы, правда, штаны надел, – покачав головой, Лино бодрым шагом направился к лестнице. Марта, забыв и про себя, и про то, что её несёт на руках почти голый красивый парень, с удивлением и некоторым ужасом наблюдала за тем, как хозяин острова легко взбегает по ступенькам. Лино же буквально умирал всего пятнадцать минут назад. А теперь…       Комната на первом этаже маяка, куда они прошли через тёмный, пустой холл, была заставлена шкафами и стеллажами – книги, образцы янтаря, подзорные трубы и раковины. У окна стоял тот самый телескоп, через который она смотрела на звёзды ночью, а на старом, с потрескавшимся лаком столе, лежали карты и какие-то чертежи, прижатые видавшими виды пресс-папье – бюст Папы Каликста III, в миру Альфонсо ди Борджиа, прославившегося тем, что реабилитировал Жанну Д'Арк. Ещё были медный бык, спящая гончая и пустые бутылки из-под вина. На самом краю лежали подаренные Марте куски янтаря, чудом не потерявшиеся в гроте.       На стенах, покрытых потемневшей штукатуркой, почти не было украшений. Почти – большое полотно, обрамлённое в раму из тёмного, морёного дерева, висело между двумя стеллажами. Оно изображало вид с холма, увенчанного гордым тамариском, на небольшой городок, расположенный в прибрежных скалах. Белые домики, цветущие сады, и почти круглая лагуна, в центре которой стояла на воде бригантина*. Город был ярким и чистым, а корабль отдавал темнотой, и лишь паруса неистово белели на фоне розово-лилового, закатного неба. Было что-то тревожно-чужое в силуэте бригантины и Марте казалось, что её очертания то и дело расплываются в сероватом тумане, а из-под днища корабля тянутся, расползаясь в воде, извивистые щупальца. В углу, там, где зеленела трава холма, находились инициалы художника – «VG».       Возле дальнего окна стояла невысокая бронзовая статуя, похожая на знаменитого Давида, только на голове созданного скульптором юноши был крылатый шлем; с плеча, касаясь пола, свисал небрежно брошенный платок серо-перламутрового цвета, прозрачный и лёгкий.       Эта комната ни капли не напоминала гостиную, как её обозначил Дэй, но в одном из шкафов Марта заметила набор посуды. Значит, действительно бывают семейные обеды? И как, наверное, здорово, ужинать с семьёй, в комнате, где все пахнет морем и солью, а за маленьким окошком, забранным решёткой, видны волны. - Ну, чего ты скуксилась? Всё ещё переживаешь? Зря, бывало и хуже. Например, худо будет мне, когда я попытаюсь убрать весь этот бардак! - Я кричала тебе, а ты не слышал, – с некоторой обидой в голосе произнесла Марта. Она сидела на потёртом диване, замотанная в огромную махровую простыню с логотипом отеля и наблюдала за тем, как Дэй потрошит вещи своей сестры. Копаясь среди ярких и дорогих тряпок, он выглядел немного растерянно и самую малость забавно. - Я обычно под водой плаваю. Даже если бы с обрыва автомобиль рухнул – и то не услышал бы! – Дэй поднял майку с большим вырезом, подразумевающим наличие пышной груди, покосился на Марту и бросил тряпку в угол. Там уже лежал ворох одежды, извлечённой из дорожных сумок, до этого небрежно сложенных у дивана. Словно его сестра куда-то собиралась, но так и не забрала вещи. – Может, я лучше тебе что-то из рубашек Бо найду? - Бо? - Средний братец. Он вместе с Фели сейчас в отъезде, – мельком пояснил Дэй. – А Фели – это наша младшенькая сестричка. - Лино рассказал о вас немного, – Марта с лёгкой завистью посмотрела на одежду Феличе. Яркая, красивая, предназначенная для женщины с шикарной фигуркой. А ей самой, действительно, подойдут и мужские футболки. Дэй, неправильно истолковав её взгляд, тут же попытался оправдаться. - Извини Старика. Бывает, что он треплется, не зная удержу, и это наверняка раздражает! Представляю, сколько тебе пришлось выслушать от него! И что именно. Ну, он хотя бы никогда не делает гадости без причины, – Рыжик развёл руками, словно извиняясь за то, что у него такой своеобразный отец. - Я нисколько не сержусь. Всё в порядке. Только вот спина с коленями… – она пожала плечами под простынёй, вспоминая, каким «удовольствием» был душ с ободранной-то кожей. Хорошо, что первым делом ей дали обезболивающее. Лучше бы вообще показаться врачу, но до встречи с семьёй ни о каком побеге с острова, в больницу, Марта и думать не хотела. Вначале она должна решить все дела с Сандрой! И Этьеном… - Ну, это по части Старика, – Дэй ещё раз огляделся, почесал голову, едва не запутавшись пальцами в проволочных медных лохмах, и вытащил из груды вещей красно-белое полосатое платье. – Вот! И вырез вроде не под дойки Феличе… - Будь поуважительней к груди твоей сестры! – раздавшийся голос заставил Марту резко обернуться, о чём она тут же пожалела. Спина! Она сцепила зубы и сморщилась. Не сумев разглядеть себя в маленькое овально зеркальце в ванной, Марта была уверена, что кожа с её спины исчезла полностью – настолько ей было больно. С другой стороны ей повезло и дело обошлось без вывихов, переломов или повреждения внутренних органов. Нет, ей повезло в том, что Лино спасал её все это время! – Сложи тряпки обратно в сумки и убери в её комнату, иначе за твою жизнь я не дам и бутылки дрянного вина, – в подтверждение своих слов, Лино покачал в воздухе початой бутылкой. Марта мельком отметила, что она была уже почти пуста, и продолжила разглядывать этого странного, чуть пугающего человека. Он был бледнее, чем вчера утром, редкие морщины на лице проявились чётче, а глаза так и остались бледными, уставшими. Он успел переодеться в чистую рубаху без воротника с завязками на манжетах и обычные тёмно-серые брюки. Через локоть левой руки был переброшен тёмный пиджак, из кармана которого торчал сложенный лист бумаги. – Как вы, signora? - Моя спина, кажется, лишилась кожи полностью, – немного неловко улыбнулась Марта, стараясь закутаться в простыню на манер куколки шелкопряда. - Сейчас займёмся. А ты, coglione, надень уже штаны! – Лоренцо направился к ним, на ходу ставя бутылку прямо на карты, пнул валявшуюся за креслом старую тряпку и сел на край дивана, бросив пиджак на подлокотник. – Так, милая моя девочка, – со странным прищуром начал он, и Марте стало не по себе, – сейчас тебе будет очень, очень больно.       Марта успела лишь мельком отметить, что Лоренцо впервые обратился к ней на «ты». Он мгновенно оказался рядом с ней, схватил за шею и рывком вжал в потёртую обивку, заставляя растянуться на диване лицом вниз. - Не дёргайся, – приказал мужчина и потащил с испуганной вдовы Риккерт простыню. Марта попробовала кричать, но горло перехватило от страха. Она попыталась вырваться, но захват на шее почти лишал её возможности двигаться, словно стальные пальцы Лино сдавливали одну из тех пресловутых точек, отвечавших за контроль собственного тела. Она почувствовала, как на горящую спину опустилась прохладная ладонь, а потом… В неё воткнули раскалённые штыри, по-другому объяснить эту боль Марта не могла. Они впивались в остатки кожи, в мясо, доходили до позвоночника, и женщина всем телом ощущала, как эти штыри двигаются, разрывая плоть.       Марта наконец закричала, но диванные подушки почти гасили её вопли, и всё что ей оставалось, это умирать от боли и собственного крика. А затем по её спине будто провели железными скребками, вспарывая остатки мяса. Ещё, и ещё раз. На спину плеснуло кипятком, она наконец смогла дёрнуться, а потом боль исчезла. Полностью! Будто и не было её. Рука на шее медленно разжалась и Лино осторожно погладил её по волосам. - Ну, тише. Вот и всё, – простыня опустилась на неё сверху, скрывая почти обнажённое тело от посторонних глаз и Лино, придерживая Марту за плечи, помог ей сесть. – Лучше? - Что это было? – отшатнувшись от него, Марта вжалась в спинку дивана. Она должна была бежать, спасаться от него, но, как и ночью, на обрыве, где встретилась с Дэем, почему-то не слушала голоса разума. - Дай сюда свои колени и увидишь, – усмехнулся хозяин острова. Словно загипнотизированная, Марта высунула наружу ногу. Слабые икры, некрасивые колени со стёсанной кожей, синяки и редкие звёздочки вен. Да уж, прекрасная женская ножка!       Лино цокнул языком, опустился на корточки и, на глазах у Марты, без замаха воткнул пальцы правой руки прямо ей в колено. Брызнула кровь и пальцы погрузились в её ногу почти по вторую фалангу. Она закричала, с ужасом глядя на то, как он медленно сжимает ладонь в кулак, двигаясь сквозь её кожу, кости и сухожилия. Вспышка боли, движение, словно мужчина что-то вынимал из ноги, а затем то же ощущение скребков, когда короткие ногти впились в колено, царапая его и сдирая коросту. Марта не выдержала и заорала, зажмурившись и пытаясь вырвать ногу, но крепкие пальцы сдавили её колено так, что кости едва не хрустнули. А затем снова боль резко прекратилась.       Она распахнула глаза и с недоверием посмотрела на свою ногу. Кожа снова была целой, гладкой, и даже небольшой синяк, посаженный днём, был на месте. Ни грязи, ни сукровицы, ни корки заживающей плоти. - Вот так, – тихо проговорил Лоренцо, глядя на Марту. Измазанная в крови рука уже снова была чистой, и ни одной капли не упало на светлый деревянный пол. - Умеешь ты удивить девушку, Старик, – вкрадчиво проговорил Дэй, натягивая на себя ту самую тряпку, оказавшуюся старыми, потёртыми до белизны джинсами с рваными вдрызг коленями. Марта мельком глянула в его сторону и внезапно ринулась с дивана, намереваясь сбежать с маяка. Нервных потрясений на эту ночь было слишком много! Нужно было сматываться из этого места, как можно скорее, и плевать, что на ней только трусы и украденная из отеля простынка. Но Лоренцо перехватил её и, крепко обняв за плечи, усадил на место. - Сидеть! – рыкнул Лино и, обхватив ладонями её лицо, заглянул в глаза. Расширенные зрачки, расфокусированный взгляд – Марта была в панике и слабо понимала, что происходит вокруг неё. – Ты меня слышишь? – хозяин острова неотрывно смотрел на неё, вглядывался в светло-серую, будто прозрачную радужку, почти исчезнувшую из-за затопившей их черноты. Паника и страх. Его собственные, блекло-синие глаза были холодны и серьёзны, ни капли прежней лёгкости или хотя бы гнева – Не дёргайся, не пытайся сбежать. Ни я, ни Дэй не причиним тебе вреда. Ты поняла? – Марта бестолково затрясла головой из стороны в сторону, и мужчина довольно сильно шлёпнул её по щеке. – А теперь? – Хватая ртом воздух и медленно приходя в себя, она кое-как кивнула. С маяка ей теперь не сбежать, так стоит ли дёргаться? – Ты же образованная девочка, смотрела передачи про хилеров*? Вот и считай, что я и есть он. Хорошо? – Лино почти вплотную приблизился к Марте, едва не касаясь её лба своим. – Ты меня слышишь вообще? Mia bambina? Марта! - Ни черта вы не хилер, – прохрипела она и попыталась вырваться. Не тут-то было. - Нет, но давай, ты будешь считать именно так, хорошо? - А то что? - А то заставлю есть то, что готовит Дэй. Про утку я ведь уже рассказывал? – он смотрел не просто ей в глаза. Лино смотрел прямо в неё. Неотрывно, заполняя всё вокруг собой, своим присутствием, спокойствием, силой. Надёжностью. Взрослый, умный, настоящий… Марта растворялась в холодных волнах его глаз, которые с каждой секундой темнели, словно она опускалась всё глубже и глубже, на дно, туда, где растут кораллы и живут древние моллюски. Туда, где лежат остовы погибших кораблей и где страшные твари, способные сожрать кого угодно, не тронут тебя, видя за твоей спиной тень Лоренцо Энио Лино. - Да, Стромболи, – Марта кивнула, опуская веки.       Иногда, всего несколько раз в год, Марте хотелось закрыть лицо ладонями. Не бессильно, потирая уставшие веки; не нервно, скрывая слёзы; не в страхе, прячась от размазанного по шоссе тела бездомной собаки. Марта хотела закрыть лицо ладонями, спрятаться за лучшим щитом – переплетёнными пальцами, а через миг, раскрывшись, сломав все крепи, ограды и барьеры, развести руки, распахнуть глаза и увидеть нечто ИНОЕ. Не стену в своей комнате, не кассу в круглосуточном супермаркете, не автобусную остановку или лица приятелей за столиком в гриль-баре. Пусть это будет не песчаный пляж или закат над бескрайними снегами. Даже городская свалка, вересковая пустошь или чужой двор стали бы чудом. Это было бы то, что не могло случиться, но всё же произошло.       А теперь у неё были грот с минералами, которые не могли лежать в одной и той же породе. Остров, чья растительность была лоскутным одеялом, не плодоносящие осенью деревья и переговаривающиеся с половицами стены. Мерцающие огоньки, что никак не могли быть светодиодами. Живой ветер и человек, два часа державший несколько центнеров камней на своей спине, чтобы не задавило её – глупую, слабую, истеричную и вечно на всех обиженную дуру. То, о чём она так мечтала, случилось. Так стоит ли дальше вариться в собственных мучениях, испытывая душевную боль, сравнимую по силе лишь с недавней болью в спине, или всё же надо распахнуть глаза и открыть зелёную дверь, залезть в кроличью нору, пройти сквозь шкаф или стену на вокзальной платформе?       Марта засмеялась. Тихо, спокойно, безо всякой истерики в голосе. Нет уж, она так долго об этом мечтала, так долго желала этого! Она не упустит больше ни мига, ни мгновения на этом острове. А когда придёт время уезжать… Может, напроситься к Лино кухаркой?