Хозяин Марасы

Взлетают певчие реки на крыльях неба и веток. Рождённый день коронован медовым тыквенным цветом. Тоска цыганского сердца, усни, сиротство изведав. Тоска заглохших истоков и позабытых рассветов… Федерико Гарсиа Лорка "Романс о чёрной тоске" (отрывок) - Я только теперь поняла, что за сказку ты мне рассказывал давным-давно. Ну, когда я училась нормально ходить и разговаривать, – Феличе бодро скакала с камня на камень, игнорируя утоптанную тропу. Рядом с ней, сунув руки в карманы и подставляя лицо тёплому солнышку, неспешно шёл Бо. Лёгкая полуулыбка, прикрытые глаза… Он наслаждался этой прогулкой, наслаждался каждым мгновением, как когда-то, бесконечно давно. Когда яростно любил жизнь и не просто требовал, а брал сам ответную любовь, вынуждая класть к его ногам всё, что только желал. Танила была права – маятник, вот кто он был. И теперь он снова летел к противоположному краю. – Сказка про горную ведьму и бродягу, помнишь? - Милая, самые лучшие сказки – это быль. - Расскажешь её ещё раз? – Феличе запрыгнула на большой валун, мельком глянула на распростёршиеся внизу домики, и повернулась к нему. Вид Ночера-Теринезе её нисколько не заинтересовал. - Ты вроде бы не нуждаешься больше в сказках? - И что? Мне нравится слушать тебя. Это гораздо интереснее, чем читать самой! К тому же, когда ты рассказываешь, то я буквально вижу то, о чём идёт речь. А когда мне приходится разбирать буквы самой… Ладно, если это итальянский или французский, но от латыни у меня попросту разрывается голова, и я с трудом вообще понимаю смысл слов. - Лентяйка, – Бо улыбнулся. – Расскажу ещё раз, после того как найдём цыган. - Ну-у-у-у… - Так у тебя будет стимул помогать мне, а не размышлять об услышанном. - Хорошо. Ты прав. Тогда пошли быстрее! – Феличе махнула ему рукой и вихрем понеслась вниз, торопясь как можно быстрее приступить к поиску, окончить его и услышать долгожданную историю.       Через час, когда в Ночера-Теринезе только открывались магазины, хозяева кафетериев выносили столики наружу, а ранние туристы спешили на уходящие в сторону моря автобусы, Бо и Феличе дошли до небольшого рынка, где уже вовсю продавали овощи, фрукты и свежий хлеб. Купив пышную, поджаристую лепёшку с тмином, Фели отошла к невысокой стене из серых камней и, присев на неё, принялась рвать жирное тесто руками. - Мы будем расспрашивать прохожих или будем обыскивать близлежащие леса? - Зачем же так грубо? – Бо отрицательно покачал головой и, присев рядом, снял рюкзак. Покопавшись в нём, он протянул Фели несколько безделушек – витое кольцо, пара жемчужных браслетов с золотыми бусинами и длинные серьги с ярко-красными камнями. – Держи. Мы не можем без причины прийти в гости, ты ведь понимаешь? - Ну да, – она кивнула, кроша лепёшку на утоптанную землю. – Не можем. А зачем мне это? - Надевай. Хотя нет. Я сам сделаю.       Отобрав у Феличе остатки истерзанного печева, он вытер ей ладони и вложил в них драгоценности. После Бо медленно вытянул серьги, полюбовался игрой света на гранатовых бусинах, и неторопливо вдел их в маленькие ушки. - Ой, больно! – Феличе дёрнулсьа и посмотрел на него с обидой. – Ты чего? – вместо ответа он лишь подмигнул ей и стёр с кончиков пальцев следы сукровицы – тёмной и тягучей. Затем надел на запястья браслеты и едва ли не торжественно поместил на палец кольцо-веточку с перламутром. Если бы Феличе была подобна тонким, измождённо-изящным красавицам нынешнего времени, эти украшения выглядели на ней гротескно, делая её похожей на рождественскую ель. На ней же они смотрелись естественно, дополняя её облик той же варварской, чуть грубой красотой, которая сквозила во всей её внешности. Улыбнувшись, Бо помог ей спрыгнуть с каменной стены и повёл по рынку, держа за руку.       Несмотря на ранний час и то, что на улицах было мало народу, тут жизнь уже кипела. Шумные, крикливые, говорящие с неимоверной скоростью, местные жители торговались, ссорились, устраивали скандал из-за двух кочанов савойской капусты и одного цуккини, и жили! Ярко, неистово и легко. Фели и Бо прошли мимо овощного ряда, задержались ненадолго у лотка с персиками, лениво потолкались в очереди за инжиром, побродили у навесов со свежей зеленью. Рыбный ряд оба проскочили быстро, не задерживаясь у «ароматных» тушек руветы, тунца и губана. Шевелящиеся и ещё живые моллюски также не заинтересовали их. В «тряпичном» ряду Фели ненадолго остановилась у лотка с парео, а от выложенного на всеобщее обозрение нижнего белья Бо пришлось её оттаскивать. Они бродили, переговариваясь и смеясь, привлекая к себе внимание. Редкие туристы, в основном с немецкими флажками на сумках, явно обеспокоенные тем, что кто-то может не узнать из какой они страны, с удивлением и шоком смотрели вокруг, будто никогда не бывали на рынках. - Терпеть не могу дойчей, – скривилась Феличе. – Сосиски на ножках! Поломанная гордость предков вперемешку со страхом сотворения новой ошибки. Кастрированное благополучие. - Ты сурова, – Бо хмыкнул, оценив и образность её речи, и словесное многообразие. – Хочешь начать разговор на эту тему? Не забывай, что Италия тоже… - Не в этом дело, – Феличе тряхнула головой и по широкой дуге обошла немецких туристов, останавливаясь возле расставленных на земле сандалий «настоящей итальянской работы». – Он всегда учил нас, что пустая гордость без подтверждения бессмысленна. Нельзя гордиться предками, если сам ты никчёмен. И наоборот – не всегда, если отец является преступником, то его дети такие же. - Но бывают и исключения, – Бо улыбнулся, с улыбкой осматриваясь вокруг. Он дал себе свободу, перестав ежесекундно контролировать ситуацию, и теперь наслаждался результатом. Иногда правило чуда действительно работает – если за ним следить, то оно не случится! - Ты про что? – прищурилась Фели, с подозрением глядя на него. - Кое-кто чернявый и кучерявый, наблюдавший за нами от инжирного столпотворения, увёл твои серьги. И дал дёру. Evviva gli zingari! - Я…я не заметила! – она тут же схватилась за уши и с ужасом поняла, что серег нет. Их сумели стащить с неё, не повредив свежие ранки, а она даже не поняла, что кто-то следил за ними. - В том-то и фокус. К настороженным чужакам эта добыча бы не подкралась. А вот стрясти «бубенчики» с бабы-лохушки – самое то. - Ка… какие бубенчики? – едва не плача от непонимания, заныла Фели. – Ты мне их не давал! Когда их вообще сняли, да ещё вместе с серёжками?! - Тихо, тихо. Теперь начинается самое интересное. Пойдём! - Куда? - По следу. Оставаться здесь, в городе, воришка не будет – наверняка он вообще приходил на рынок не за чужим добром, а за овощами. Да, цыганам тоже надо жрать, а воровством с чужих огородов не проживёшь. Так что герой дня уже спешит в родной табор с грузом из морковки, спаржи, пары тухлых рыбин и нескольких кошельков, – Бо взял её за руку и уверенно повёл сквозь толпу. Он чётко видел, как в воздухе дрожит, чуть колеблясь, тонкий чёрный след, пронизанный розовато-алыми разводами. След крови Феличе. – Мы прогуляемся, заглянем в гости, поговорим... - Просто поговорим? – удивилась Фели. - Нет, конечно. Простой разговор возможен в случае, если говорят «ни о чём». Мы же будем вести беседу о конкретных вещах. А, значит, разговор будет интересным! Ну, или коротким и глупым. * * * * * *       В половину восьмого утра было уже светло и ясно. Озаряющее остров солнца и бирюза моря, взволнованного предвкушением нового дня, сливались на горизонте в единую сверкающую полосу. За большим окном, прорубленным в скале, пели волны, неся в кухню запахи соли, рыбы, фенхеля и йода. Одетая в одолженное платье, Марта готовила немудрёный завтрак на подключенной к газовому баллону двухконфорочной плитке. Странно, но кухня располагалась внизу, под гостиной, а рядом с ней соседствовали две жилые комнаты, закрытые на ключ. Дэй пояснил, что там обитают Феличе и Бо, а они с Лино живут ещё ниже. Почему в кухне такое огромное окно, почему его не было видно, когда Марта спускалась к гроту, как вообще можно было выдолбить в скале «дом наоборот» и зачем – она не думала. Все хозяйственные и жилые помещения должны были находиться внутри маяка, но на Марасе они находились под ним. Однако при взгляде в окно сохранялось ощущение высоты, будто Марта смотрела на море с обрыва, никак не ниже. И подобных загадок за одно утро накопилось преизрядное количество. Их можно было перечислить по пунктам, въедливо сверяя реальность с логикой, но делать это фрау Риккерт не собиралась. Даже думать о подобном не желала! Нельзя было расчленять свою личную «фата-моргана» и рассматривать чудеса в микроскоп. Нельзя!       И Марта, приняв как данность и собственное излечение, и дом в скале, и окна, и самого Лоренцо Энио Лино, спокойно наслаждалась утром. Она варила кофе, жарила цуккини с сыром сорта скаморца и вслушивалась в доносящуюся снизу перепалку. Голоса звучали глухо, но она могла разобрать каждое слово, каждую интонацию! - Надень рубашку, живо. - Да ну… О, а вот и мои кеды. Чего это они в твоей мусорке валяются? - Потому что именно там место для мусора. Надень рубашку, stronzo! Mia bambina готовит тебе завтрак, у ребёнка шок, а ты, testa di cazzo*, хочешь её оскорбить?! - Ну, так-то зачем обзываться? – в голосе Дэя слышалась почти настоящая обида. – Совсем с катушек съехал… Чем её оскорбит моя майка? - В ней ходила половина алкоголиков Сан-Эуфемии, её выкинули на обочину, её терзали собаки, после её переехало поездом, на ней совокуплялись крабы и старый лодочник Пьетро мечтал на ней о дряхлых прелестях своей соседки Эвейры, эту майку выбросили в море береговые уборщики, где от неё в страхе уплыли рыбы, а затем её нашёл ты! - Хорошая же майка, только ворот рваный… Старик, а Марта его зашьёт? - Mi hai rotto il cazzo*!!!       Марте показалось, будто скальный дом, а над и маяк, содрогнулись от страшного рыка Лино. - Ой-е… - Vaffanculo…       Она улыбнулась, выровняла чашки с кофе и подошла к открытому окну. Её совсем не удивляло, что под ним внизу не было галечного пляжа и волны били прямо в отвесные скалы. Вода была совершенно другого цвета, с изумрудным отливом и желтовато-опаловой пеной. Какая разница? Надо хватать руками, прижимать к сердцу эти мгновения, впитывать их в себя, сохраняя навеки! Чтобы через пару часов, без страха, посмотреть в глаза Сандре.       Марта рассмеялась, повела плечами, с удовольствием ощущая движение мышц и отсутствие боли, и прикрыла окно. Выйдя в коридор, она подошла к узкому лестничному проёму, ведущему вниз. Ярко горели светильники, да ещё и из окон лил свет, но на нижнем этаже было сумеречно, будто внизу царил персональный вечер. И Марте совсем не было дела до того, что обрамлённое тонким тюлем окно было напротив, всего в восьми с половиной метрах от кухонного, так же выходящего на море, окна. Какая разница? Нет, чудо нельзя убивать препарированием.       Оперевшись руками о скрипящие перила, она чуть наклонилась вперёд и крикнула в полумрак: - Завтрак готов! Лино, вы просили меня поторопиться, уже всё на столе, – с удовольствием вслушавшись в очередную порцию ругательств от самого странного мужчины на свете, она, едва не танцуя вернулась на кухню. Боль, страх, сомнения, чувство вины – пошло всё к чёрту. Шоковая терапия по-итальянски, вот лучшее лекарство от хандры и сплина!       Они появились на кухне без шума шагов по лестнице, без скрипа рассохшихся половиц. Марта только отвернулась от окна, а оба мужчины уже сидели за столом, и Дэй с подозрением ковырял вилкой жаренные цуккини. - Старик, оно вкусно пахнет. И это не похоже на то, что делаешь ты, – он понюхал ароматный парок, прикрыл глаза, и с видом висельника, не знающего, успели ли подельники подрезать верёвку, отправил первый кусок в рот. Прожевал. И, не обращая внимания на затаившую дыхание Марту, отобрал у отца тарелку. – А ты обойдёшься, – и переложил её содержимое себе. - Ты делал много подлостей в своей жизни, Дэй, – негромким, не предвещающим ничего хорошего голосом, начал Лино, – но это уже переходит все границы. - Не помрёшь, Старик! - Я много сделала! – Марта тут же поспешила прекратить новый виток вечной ссоры. – Сейчас, сейчас, – девушка запрыгала между плиткой и столом. Лино, облокотившись на плетёную спинку стула, со странной усмешкой наблюдал за ней. Потом он перевёл взгляд на уплетавшего завтрак сына. Дэй чуть скривился и Лино вопросительно вскинул брови. Рыжий сердито сморщился, недовольно глянув на отца, и тут же приветливо кивнул что-то спросившей у него Марте. Лино осклабился. Зло, самодовольно и очень нехорошо.       В тёмно-синих глазах отражались только нетерпение, жадность и лихорадочное, нервное счастье. - Вы действительно проводите меня? – взяв кружку с кофе, Марта села у окна. Врывающийся на кухню ветер ерошил её спутанные волосы, и она то и дело отводила их с лица. - Конечно! Должен же я взглянуть на amanti, так мерзко изгадивших мой прекрасный грот! – Лино улыбнулся и воткнул вилку в кусок сыра так, будто у него в пальцах был нож, а на тарелке – чьё-то сердце. - Ну, а я прослежу, чтобы ты не слишком далеко зашёл в своих понятиях справедливости. Да, Старик? – Дэй исподлобья глянул на него. - Как скажешь, сын. Как скажешь… - Тогда я приготовлю второй завтрак! На всех, пусть Сандра с Региной подавятся моим счастьем. – Марта рассмеялась и рыжий снова метнул на отца сердитый взгляд. * * * * * *       К удивлению Бо, цыгане обитали в отдалении от моря, предпочтя гористые, поросшие лесом склоны ровному побережью с обилием туристов. Их табор, больше всего напоминавший стихийную помойку, располагался километрах в пяти от Ночера-Теринезе и в двух – от автомобильной дороги. Тупой угол неровного треугольника…       Стоянка цыган выглядела отвратительно до такой степени, что слово «непрезентабельно» могло считаться комплиментом. Она была ужасной и тошнотворной. Разбросанный мусор, потёртые палатки и костровища, обложенные пустыми консервными банками. Тряпки, развешанные на ветках молочая, чуть колыхались на ветру, а под ними валялись ободранные цветы краснотычинника, больше всего похожие на хвосты мёртвых белок. Отголоски запахов множества тел, несвежего мяса и каких-то трав расползались по перелеску, вызывая странное, полутошнотное ощущение внутри гортани.       Феличе, всегда создававшая вокруг себя стихийный беспорядок, не сдержала гримасу отвращения. О! Она разбрасывала вещи, не любила точность и аккуратность, и искренне считала, что шарф имеет право свисать с люстры, если он подходит по цвету к обоям и виду за окном. Из-за этого её часто ругал Бо, а отец молча играл в «закапывателя кладов», превращая поиск брошенной куртки или браслета в детективное расследование. Но одно дело – лёгкий бардак, а другое – помойка. Во всяком случае, её предрасположенность к хаосу всегда касалась только вещей, а не еды и, тем более, не отходов жизнедеятельности. - Чувствуешь? – Бо остановился возле букового ствола, оперся на него локтем, и кивнул Фели. - Воняет, – она сморщилась, оглядывая жёваные палатки, сидящих возле них или что-то чинящих людей, визгливых деток, носившихся друг за другом меж деревьями и шушукающихся о чём-то редких подростков. У одного из костров четыре пожилые женщины готовили еду, рядом крутился на подхвате одноногий инвалид с кривым костылём. - Это пахнет страх. Запомни – самый отвратительный запах. - Страх? - Когда человек слегка испуган, то он потеет. Когда он испуган очень сильно, то расслабляется кишечник. Запах пота и дерьма – это запах страха, Фели. Самый чёткий, самый ясный. - Мне уже плохо! – Феличе жалобно поёжилась, обхватывая свои плечи ладонями. – Ну что, мы идём? И к кому? - Видишь вон того мужчину в синей рубашке? Сидит возле магнолии, а рядом с ним две мелкие копии в футболках продавцов «Старбакса»? Идём к нему.       Безошибочно определив главного в скоплении людей, Бо взял Фели под руку и повёл в указанном направлении, мимо палаток и удивлённых их «внезапным» появлением цыган. Они не слышали пришельцев, не видели их среди деревьев, хотя яркая блузка Фели была заметна что в городе, что в лесу. Словно до момента выхода из-за дерева ни Феличе, ни Бо, вовсе не существовало в этом месте.       И цыгане – «Потомственные, иберийские», всплыл в памяти голос Танилы – окружали их. Смуглые лица в обрамлении чёрных, покрытых серо-рыжей пылью волос. Круглые карие глаза с густыми чёрными ресницами и широкими, почти срастающимися бровями. Схожие друг с другом, практически одинаковые на первый взгляд, цыгане, быстро переговариваясь, поднимались со своих мест, оставляли работу или выходили из палаток, следя за пришлыми чужаками. Туристы, карманы которых они рады были облегчить, в это место сами собой не забредали! Только местные, недовольные присутствием табора, могли заявиться непрошенными гостями. Но вот на кого точно не были похожи эти двое, так это на жителей Ночера-Теринезе или другой соседней коммуны – иные взгляды, иные лица, и даже походка была совершенно другой. - Куда это ты? – дорогу им перегородил невысокий крепыш с наглым взглядом и далеко не маленьким ножом, висящим на виду, на широком псевдокожаном поясе. - К баро, поговорить, – с лёгкой усмешкой ответил Бо, отмечая, как вокруг медленно смыкается кольцо из цыган. Вряд ли они так встречали каждого приблуду, кто случайно натыкался на их стоянку. Нет уж, скорее всего тут сразу почуяли, что в гости явились не обыкновенные люди. Если бы у этих людей не было развитого сверх меры интуитивного чутья, то к ним не смогла затесаться талантливая, но всё же дура, сумевшая воспользоваться подвесками Колонна. Если бы у этих людей «чуйка» была посильнее, то они бы сбежали отсюда, как только Бо вошёл в Ночера-Теринезе. - Со мной сначала говори, – крепыш усмехнулся, нагло глядя на собеседника снизу-вверх и полностью игнорируя его спутницу. А вот другие её более чем замечали. Слышались похабные выкрики на смеси итальянского и языка синти, недвусмысленные жесты, жадные взгляды… От подобного внимания Феличе уже хотелось вымыться. Она спокойным и в меру высокомерным взглядом, за которым скрывалась брезгливость, осмотрела толпу вокруг них, но особо задержалась на молодой девчонке в цветастой юбке и белой, на удивление чистой майке. Та с наглым любопытством таращилась на гостей, вальяжно опираясь на своего ровесника, гордого своей ролью подставки. Миловидная маленькая стерва, знающая себе цену, уже научившаяся манипулировать и получать от этого выгоду. Феличе сердито фыркнула и, дёрнув Бо за руку, ткнула в цыганку пальцем. - Они! – Фели едва смогла скрыть возмущение, глядя на те самые серьги с гранатами. Даже подарить успел, засранец. Судя по румянцу, ещё не сошедшему со скул воришки, серьги он вручил совсем недавно и благодарность объекта обожания ещё была свежа в памяти! Хорошо, что ни Феличе, ни Бо особо не торопились, прогулочным шагом добираясь до стоянки табора. - Я пришёл за серьгами своей сестры. Твой мальчишка украл их. Верни их, – максимально вежливо, но не скрывая улыбки, произнёс Бо. Он ждал. Цыгане не будут долго терпеть подобные обвинения, ведь исключительно за ними закреплены права на эти действия – вопить, обвинять, проклинать и наглеть. - Кто украл? Шофранка украла? – цыган засмеялся. Стоящие вокруг Бо и Фели люди, наоборот, зашлись криком и возмущённой руганью. Особенно старались пожилые толстые бабы. Они гневно потрясали кулаками едва не у лиц пришельцев, плевались и пытались ухватить за одежду. Золотые украшения, тяжёлые и массивные, звенели и мельтешили у глаз, голоса резали слух не хуже ночных криков обезумевшие чаек, и Фели пришла в голову мысль, что нечто логичное в этом есть – чайки и цыгане. - Я сказал, что серьги украл мальчишка. Его разве зовут женским именем? – Бо вздёрнул бровь, удивлённо глянув на своего собеседника. В ответ он получил новую волну гвалта и оскорблений, перемежающихся угрозами отомстить за сомнения в честности цыган вообще и этого мальчишки в частности. – Баро? – не обращая внимания на шум вокруг, Бо внимательно посмотрел на спокойного мужчину в синей рубашке.       Жилистый, внимательный, со спокойным взглядом глубоко посаженных карих глаз, которые под серо-седой шапкой кудрей казались чёрными, он молча следил за чужаками и за своими людьми. Сюда часто приходили, обвиняя то в краже, то в порче, но большей частью это всё были надуманные претензии. У местных цыгане не воровали, предпочитая им туристов-ротозеев. Эти же двое мало того, что легко нашли табор, так ещё и пришли через час после Питти, будто шли по следу. А значит, их надо было или гнать взашей, или же слушать.       Баро смотрел на них и решал. Думал и смотрел. Крепкий мужик в брюках – кто ж такие пижонские тряпки надевает, отправляясь в лес? А на бедре – нож. И видно, что он умеет им пользоваться. И бабёнка его – смазливая, с дурными глазами – что в лесу забыла? За серьгами они явились… Если бы Питти хоть где-то наследил, хоть чуть-чуть внимание к себе привлёк, то тут бы не эти двое стояли, а полицейские бы серьги по всем палаткам искали. А так… Дураки. Баро насмешливо скривился, приняв свой первоначальный вывод. Красивая смуглая женщина, встретившись с его взглядом, вдруг нахмурилась, а затем с силой провела надетым на руку кольцом по ладони, сдирая себе кожу до крови. Чёрно-багровые, тягучие капли выступили лениво и словно нехотя. И в тот же миг Шофранка, его милая крестница, вскрикнула и схватилась за голову. Шипя и ругаясь, она сдирала с себя подарок ходившего в город мальчишки. Цыгане разом замолкли, с удивлением глядя и на неё, и на красивые серьги, брошенные на истоптанную землю. Золотые диски с чеканным узором и длинные подвесы, унизанные гранатовыми бусинами. Древняя красота привлекала взгляды, даже будучи втоптанной в землю, и никто и не обратил внимание, на то, что Питти, стоявший рядом, начал яростно чесать руки. - Жжётся, – коротко сказала Фели. – Очень жжётся, – а потом она размазала по ладони свою тёмную густую кровь и протянула руку вперёд. – Хочешь? – спросила она у цыгана, что преграждал им путь к баро. Тишина, предвещающая бурю, стала ей ответом. - Янко, отойди, – лениво произнёс баро. Цыкнув слюной на землю, тот отстранился, пропуская обоих гостей. Всё так же поддерживая под руку Фели, Бо подошёл к цыгану и с интересом оглядел его. Ему действительно было любопытно – кто этот человек, что принял в табор европейку, а не кровную рома? И знал ли он о её проделках?       Красноволосая, светлокожая женщина с северными чертами лица улыбалась с экрана ноутбука, а на пёстрой блузке блестели, нашитые вперемешку с амулетами всевидящего ока, апатитовые цветы и серебряные птицы. - Серьги верни, – негромко сказал Бо, продолжая улыбаться. Ему нравился этот момент, нравилась эта угроза и то, что его боялись и ненавидели сейчас. Не Фели – его. Он же привёл её сюда и, как казалось цыганам, только из-за украденных серёжек. Только из-за них…       Отец долго переучивал его, вынуждая забывать прежние привычки и жить совершенно по иным правилам. «Никогда не лишай жизни просто так. Тот, кого ты хочешь убить, должен быть виновен перед тобой. Разлитая вода, глупая шутка, отдавленные ноги – это не повод. Так действует скот, отбросивший рога и научившийся носить штаны. Долгие интриги тоже не подходят для лишения жизни. Слишком сложно, слишком много случайных совпадений могут сойтись, искажая первоначальный замысел, а всё лишнее требуется отсекать. Два-три шага, две-три ступеньки, не больше! И запомни – вина должна быть велика и очевидна. Как и кара». - Верни по-хорошему, баро. - Их я у тебя украл? – цыган был спокоен и уверен в себе. Чужая шувани* его не пугала, как и наглый гадже*. И не такие приходили. Но переговорить с ними надо было самому и при всех. И чтобы навек отбить охоту лезть в табор, и чтобы свои увидели, что их баро так же надёжен, как прежде. - Твой человек. И я хочу, чтобы ты их вернул. - Хочет он… Все мы чего-то хотим. Я, например, хочу, чтобы нам перестали мешать жить, перестали обвинять во всех грехах. Раз цыган – значит вор? – Баро засмеялся. Его сыновья, до вступления в мужской возраст находящиеся в тени отца и не смеющие даже пикнуть без разрешения, осмелились тоже выдавить пару кривых ухмылок. - Так не воруй, и никто не станет называть тебя вором, – Бо лениво зевнул. Толпа вокруг них заволновалась, снова послышались выкрики. – Серьги. - Ты, кажется, не понял. Нет здесь твоей пропажи. Иди с миром отсюда. И подальше. И не оскорбляй больше честных людей. - Твоя девчонка скинула их при всех. Верни. - Мало ли что Шофранка на землю бросила! А если они тебе так понравились – ну, подбери. Нам мусор тут не нужен, – баро с ожиданием смотрел на чужака. Сейчас разорётся, начнёт махать руками и угрожать, как и его глупая шувани. - Мне тоже, – тот повёл плечами. – А ты не только покрываешь вора, обидевшего мою милую младшую сестру, – он погладил ладонь Фели, с удовольствием ощущая прохладную кровь на её коже, – но и нагло врёшь мне в лицо. Мало того…Ты прячешь в своём таборе ещё одну воровку – не рома – которая подставила весь ваш род. - Здесь нет чужаков, кроме вас. И не было. - Наверное, ты так и не понял, – Бо покачал головой. Фели аккуратно высвободила руку из крепких пальцев брата, сжала окровавленную ладонь в кулак, и крестница баро заверещала где-то в глубине толпы, хватаясь за голову. О, они оба представляли, что сейчас с ней происходит. Прежде чем научить их этому «собачьему трюку», как его называл их отец, он наглядно объяснил им, что чувствует тот, к кому его применяют, заставив узнать это на собственной шкуре. – Хотя… ты ведь мог «принять» её. Красноволосую женщину с Севера. И тогда вина за её проступок ложится на тебя, баро. Ты ведь в курсе, что старшие несут ответственность за младших? И, кстати, можешь оставить украденные серьги. Когда вы станете сжигать безголовое тело Шофранки, они будут красиво смотреться на её тощей груди. Безрукий, может, и выживет, ему погребальные дары не пригодятся. - Хватит, – резко произнёс баро. Его лицо закаменело, теряя все следы весёлости и насмешливости. – Что ты хочешь? - Баба с выкрашенными в красный цвет волосами, европейка. Полгода назад она ещё была в твоём таборе. Где она? - Молчи, Стево! – крикнула вдруг одна из пожилых женщин, порываясь выйти вперёд. Товарки тут же схватили её кто за руки, а кто и за одежду, пытаясь удержать на месте. - Это очень предсказуемо – обозначить, кто из присутствующих знает ответ, и что нужная мне информация намеренно утаивается, – с ироничным одобрением протянул Бо и усмехнулся. Надменный, высокомерный и полный снисходительного пренебрежения. - Ты так сложно говоришь, – Фели с восторгом посмотрела на него, и стала быстро-быстро сжимать и разжимать свой кулачок. Девчачий крик перешёл в надрывный вой, и почти сразу в него влился мужской ор, перемежающийся руганью – мелкий Питти больше не мог сдерживаться и кричал, раздирая себе руки до мяса. - Итак, ты – Стево. И сейчас ты мне расскажешь, что это за женщина, как она оказалась в таборе и куда пропала. Ты мне должен из-за воришки, понимаешь? И я спрашиваю тебя последний раз, баро, – он неотрывно следил за цыганом, за трепетом ресниц, за тем, как гневно дрожат крылья носа. Каждый защищал своё, вот только цыгане влезли туда, куда их чёрные носы не должны были соваться. И даже будучи уличёнными столь нетривиальным способом, не додумались до признания своей вины. Очевидной вины. Время для баро замерло. Он слышал крики детей, стоны и причитания женщин, видел, как мужчины готовы вытащить ножи. И понимал, что одно его слово, и начнётся резня. И резня эта будет не на благо табора. Чужаки умрут, но и его люди вряд ли останутся невредимы. - Здесь не было никогда такой женщины. Забирай свои серьги, забирай свою сестру и уходите отсюда.       Ответ Стево был окончательным и больше всего напоминал приговор самому себе. Бо пощадил бы их. Пожалел, как жалеют слабых и немощных, но они упустили свой шанс. Наверное, ему хватит и одного человека для ответа на вопрос. Протянув руку за спину, Бо вытянул чинкуэду. Раздались смешки и выкрики, полные советов куда и как он может засунуть свою палку. Кричавшая до этого женщина зашлась грязной бранью, перемежающейся плачем. За этим гамом он безошибочно распознал щелчки кнопочных ножей. Ну да – их двое, всего лишь двое. И маленькая демонстрация Фели вряд ли напугала цыган. О, они наверняка видели много странного и пугающего, и слухи о настоящих цыганских проклятьях не были выдумкой. Но они должны были хотя бы задуматься! Один орёт, срывая мясо с рук, другая, с обожжённой головой, уже и не хрюкает. О чём это говорит? О том, что чужаков надо было или убивать сразу, или сдаваться. Но они не сделали ни того, ни другого и теперь всего лишь галдели, боясь дотронуться, запугивали и визжали. Как чайки. - Вот поэтому, Феличе, наш отец и не любит берег. - Ой, ты назвал папу «отцом»! – она засмеялась. – Наконец-то! - Ну, у меня некоторое предубеждение к слову «папа». - Хватит, – баро сжал зубы, с ненавистью глядя на чужаков. К цыганам, бывало, приходили со странными просьбами, требованиями, предложениями… Иногда чужаки бывали интересны, иногда – опасны. Кто-то даже мог сотворить то, что выходило за грань возможностей обычных гадже! Таких приходилось слушать. Этих же надо было гнать после первого же произнесённого слова. – Убирайтесь отсюда или… – Что «или» Стево не успел договорить – та самая цыганка, что пыталась его остановить тогда, когда это не было нужно, снова напомнила о себе. Воспользовавшись тем, что Бо ненадолго отпустил руку Феличе, она вцепилась в волосы пришлой шувани и рванула её на себя. Один удар, усиленный не столько умением, сколько массой тела – и Фели уже стояла на коленях, пачкаясь в земле. Толстые пальцы, пахнущие чесноком и мукой, обхватывали точёный подбородок, запрокидывая назад голову, а у шеи тускло и устало дрожал короткий, с виду кухонный, нож. Цыганке самой было страшно, но она, трясясь всем телом, пыталась угрожать проклятой шувани. - Не советую, – тихо и зло произнёс Бо, глядя на это. Его Фели стояла униженная, в грязи, с ножом у горла, и визгливая старая баба намеревалась её зарезать. - Бросай свой нож. Убирайся отсюда! – стараясь заглушить наглостью свой страх, цыганка то и дело дёргала Феличе за волосы, всё крепче и крепче сжимая в кулаке густые тёмные пряди. Её голос дрожал, в нём прорывались визгливые нотки, но это было не важно. Бо не смотрел на неё – он вглядывался в круглые от изумления глаза сестры, ожидая, когда та вновь начнёт разумно мыслить и вырвется из захвата старухи. И она наконец-то справилась с охватившим её ступором; в лазурно-бирюзовых глазах, сменяя друг друга, промелькнули страх, омерзение, гнев и… спокойная решительность.       Она медленно, с лёгкой полуулыбкой, закрыла глаза. Зачем вырываться и спасаться, зачем хватать окровавленными пальцами сдерживающие руки? Это лишь усилит сумятицу и продолжит вопли «птичьего базара». Всего минута замешательства табора – что она даст Бо? Он и без этого справится, уж она-то знала. Вынутая им чинкуэда не была угрозой – лишь предупреждением. Ему не вняли, значит предупреждение обязано было стать наказанием. А наказание за отказ отвечать на поставленный вопрос должно было быть соразмерным. Можно было бы пренебречь наукой отца, его наставлениями, но Фели знала - иногда в их жизнях, полных «хочу», возникало суровое и тяжёлое «надо». Можно было бы оставить решение всех проблем и вопросов Бо, но ей как никогда хотелось помочь брату, сменить причины и усилить последствия. Ведь сделав так, она сделает правильно! Что такое мгновение боли для неё? Ничто. И что такое столкновение с яростью Бо для цыган? - Пхагэл тут о дэл, джювлы*, – громко, с нескрываемой радостью произнесла Феличе. Старое, самое мерзкое проклятье на родном для цыган языке вызвало тот самый эффект, на который она надеялась – ей перерезали горло.       Горячая, исходящая паром кровь полилась из разреза, орошая землю, попадая на унизанные золотом пальцы цыганки. Та закричала, отшатываясь и выпуская свою жертву. Даже не пытаясь зажать рану, Фели повалилась на бок, не отрывая взгляда от Бо. Она всё сделала правильно.       Цыгане, доселе подбадривавшие толстуху, заткнулись, и в вязкой тишине, в которой не было слышно ни птиц, ни шелеста ветвей, ни дыхания, Бо негромко сказал: - Велика и очевидна.       Он шагнул вперёд, преодолевая одним движением несколько метров, и плашмя обрушил чинкуэду на голову баро. Вслед за этим, мгновенно, пришёл оглушающий ор. Цыгане набросились на него толпой, разом, собираясь то ли задавить, то ли разорвать на куски. И никто уже не смотрел в сторону мёртвой женщины и не видел, как её убийца с визгом и руганью пыталась оттереть с ладоней жгущую кожу кровь, ещё больше размазывая тёмно-багровые, густые капли. На них едва не наступали, пытаясь добраться до общей свалки, но что-то заставляло всех обходить два тела – неподвижное и орущее. Через несколько минут Феличе шевельнулась, оперлась руками о землю и медленно поднялась. Пользуясь общим безумием, она подошла к орущей толстухе и пнула её испачканной в земле кроссовкой. Цыганка наконец прекратила орать и замерла, с ужасом глядя на подошедшую к ней женщину. Убитую ею и всё равно живую.       Фели приложила ладони к своему горлу и кровь, что медленно вытекала из глубокой раны, тут же устремилась обратно. Она не оставляла на смуглой коже даже разводов – плотная, как ртуть, кровь возвращалась в тело. Феличе очень не любила пачкать свою одежду и ходить грязной. Цыганка, не смея отвести взгляда, молча смотрела на чужую женщину и лишь открывала беззвучно рот, глядя за путешествиями крови наружу и обратно. А потом Феличе, оставив тёмные пятна на ладонях, с размаху отвесила цыганке оплеуху, опечатав свои пальцы на дряблой щеке. Вскрикнув, та упала на землю и с воем схватилась за лицо. Цветастая юбка задралась, обнажая распухшие ноги в рваных шерстяных носках. Фели скривилась от усилившегося запаха и, никем не замечаемая, схватила женщину за руку и потащила в сторону, чтобы её «добычу» не затоптали свои же.       Периодически поднимая голову, она следила за общей свалкой над телом баро. Крики и визги, ругань и проклятия висели над табором, а общий запах страха перебивал теперь один – запах крови. Она оттащила свою ношу почти к краю табора, оставив лежать под ободранным краснотычинником. Порыскав вокруг, женщина отвязала от дерева наиболее чистую верёвку, прошлась по скинутому на землю белью, и добротно, стараясь как можно туже затягивать узлы, связала цыганку. Аккуратный бант с ровными кончиками стал завершением её трудов. Покосившись на лицо с ободранной щекой, облепленное землёй и листьями, Фели брезгливо отвернулась. Сама заслужила – нечего было ей в глаза своими пальцами тыкать.       Не решившись присесть на грязную землю под деревьями, куда, возможно, справляли малую нужду не обременённые понятием «уборная» цыгане, Феличе принялась нетерпеливо метаться, нервно поглядывая в сторону вопящей мешанины из тел. Затем ей это надоело, и она вздумала исследовать окраину табора. Старые палатки, тюки с разноцветным тряпьём, надеваемым во время фестивалей и праздников, запасы еды в полиэтиленовых мешках, где консервы валялись вперемешку с фруктами, засоленное мясо в верёвочных оплётках, в которое она едва не врезалась головой… Отойдя шагов на десять от крайнего кострища Фели едва не провалилась в неглубокую ямку, заботливо прикрытую старой рубашкой – судя по вони, это был эквивалент биотуалета. Зажав нос, она с нервным писком бросилась бежать обратно и больше исследовать территорию не решалась.       Феличе стояла, наблюдая за своим братом. За тем, как он рубит и колет, как мечется по табору, догоняя пытавшихся сбежать. Быстрый, злой. Фели видела его лицо – ей даже не надо было напрягать особо зрение, что различать безумную радость в его глазах. Ни одного лишнего движения, ни одного промаха или скользящего удара. Он бил наверняка, оглушая или лишая жизни быстро и точно. Бо не сражался. Он убивал. Устранял помеху.       Склонив голову набок, Фели задумчиво следила за ним, пытаясь понять – почему цыгане так слабо сопротивляются. Почему не нападают больше скопом, а только по двое-трое, и убегают не в лес, не к дороге, а стремятся забиться в свои палатки. Как глупые дети, которые думают, что под одеялом подкроватный монстр не достанет их. Она читала о нём в детской книжке, которую ей не дали купить. А ведь она была тонкая, с картинками и крупными буквами! Хорошенькая, милая книжица. А Феличе потом долго искала подкроватного монстра, и дома, и в гостиницах, пытаясь понять, что это за штука. Так и не нашла… Наверное, их видели только дети и глупцы.       Постепенно Фели перестала замечать разгромленный табор и обвешанные тряпьём деревья, крики и стоны уже не достигали её ушей. Она погрузилась в воспоминания, мысленно возвращаясь в свою комнату, к вместительным резным шкафам, набитым одеждой, к большим окнам и зеркалам, к шкатулкам с блестящими сокровищами. Вспомнила, как скрипит дверь на кухню, как поют ступеньки под ногами, когда она идёт наверх. Перед ней, как наяву, шумело ночное море и мелькал яркий белый луч маяка, изредка выхватывающий силуэты кораблей. Ночи сливались в одну, и казалось, что корабли следуют один за другим, тая в свете маяка подобно призрачному каравану. Покрытая снегом «Бельжика»*, «Ингерманланд»* с порванными парусами, страшная «Медуза»*, от вида которой кровь застывала в венах… И прекрасные, строгие линии «Нуэстра Сеньора де Аточа»*, сияющие золотом даже в штормовой мгле. Силуэты кораблей сливались воедино, они покидали свет маяка, обретали плоть, но лишь для того, чтобы их поглотило море, становящееся то небом, то сине-чёрным полем, полным белых цветов. И приятные фантазии несли Феличе дальше, уводя прочь от воняющей стоянки, от воплей и стонов.       Резкая, грубая пощёчина вырвала её из странных то ли воспоминаний, то ли грёз, в которых она, блуждая по недрам затопленного фрегата, почему-то видела небо и слышала музыку маленького оркестра, игравшего когда-то в чикагском ресторане. Она видела смеющегося Дэинаи и никак не могла разглядеть лицо отца – он явно был чем-то недоволен и что-то сердито втолковывал ей на старом испанском диалекте, непонятном и грубом - Зачем? – обиженно спросила Фели, потирая щёку. - Нашла время мечтать! – рыкнул на неё Бо и хорошенько тряханул. От внезапной болтанки Феличе окончательно избавилась от грёз и наконец огляделась. Табор был мёртв и тих. Только негромко ныла связанная толстуха, да приволочённый за ногу баро тихо мычал, приходя в себя. – Мне не доставляет удовольствие бить тебя по лицу, но это единственный известный мне способ приведения женщин в порядок. Электрошок, к сожалению, вызывает у тебя приступ ненормального смеха, – Бо огрызался и явно был зол. Феличе виновато всхлипнула и несмело подняла на него полный сожаления взгляд. Рубашка была порвана в клочья, брюки превратились в грязную тряпку, а с заброшенной на плечо чинкуэды стекали, медленно и не торопясь, тёмные капли. Фели тут же всполошилась. - Ты ранен?! - Не важно, успокойся. – Бо тряхнул измазанными в бурой грязи волосами и ткнул клинком в сторону баро. – Сейчас пообщаемся и пойдём отмываться. Куда не влезем – везде грязь и вонь! Кажется, я измазался так, что и сам начинаю вонять! – он говорил уже спокойно, терпеливо и немного ласково. Даже следующий вопрос он задал с весёлым любопытством, а не недовольством: – И зачем ты оттащила в сторону эту крикливую дуру? - А вдруг она что-то знает? Она ведь посмела кричать на главного цыгана! - И одного бы «языка» хватило, зря, что ли, я плашмя его бил? Ну, да ладно, раз тебе так так захотелось. Чёрт с ними. Их двое, нас двое… Пусть будет симметрия.       Бо не стал связывать Стево или пытаться как-то удержать его, пока баро приходил в себя и осматривался. Это было излишним. - Ты убил всех… всех! Из-за серёжек? – пустой взгляд цыгана скользил по уничтоженному табору, по разбросанным телам, смятым палаткам… Он не верил в то, что видел. Не хотел. - Нет. Серьги почти не при чём. Это был всего лишь повод, чтобы прийти к вам, – Бо покачал головой и продолжил рыться в запасах цыган, вытаскивая запакованные бутылки с водой. – Элементарно созданный повод. А убил их всех я за свою сестру, – он мотнул головой в сторону целой и невредимой Феличе, что чинно сидела в стороне и ковыряла прутиком землю. - Убил всю мою семью… - Не всю – толстуху с тремя золотыми зубами моя милая сестрёнка спасла. Хотя, по моему личному мнению, именно её-то и надо было прирезать. Зуб за зуб, горло за горло. Это талион, Стево, закон равного возмездия. - Ты убил моих детей. - Убил, – вскрыв первую бутылку, Бо начал отмывать клинок. Он с недовольством смотрел на стекающие по металлу алые струйки воды, постепенно становящиеся чистыми и прозрачными. – Второй раз за сутки… Второй! А ведь я не пачкал его годами, – он говорил негромко и неспешно, как раньше. Исчезла бешеная, радостная ярость, что недавно владела им, и теперь Феличе видела того самого прежнего Бо, к которому она привыкла. – Тренировался почти каждый день, по несколько часов, но не использовал. А вот ты и грязнозадые детишки заставили. И всё по вине красноволосой стервы… А ведь я поначалу спрашивал тебя, по-хорошему спрашивал, Стево! Но ты решил, что тайна важнее жизни, и твои недалёкие соплеменники тебя поддержали. Вы как шакалы – вас много, нас только двое, так зачем разговаривать с проклятыми гадже? Моя Феличе показала тебе – разговаривать с нами надо. Можно даже не особо вежливо, но надо! И даже после того, как твоя «милая Шофранка» сдохла, ты не решился открыть рот. Мне не понятно, почему чужая женщина тебе дороже собственной семьи? Ведь именно благодаря твоему упорству и бессмысленной верности ты всё потерял, – Бо вытряс из бутылки остатки воды, отбросил пустую тару и взял следующую. – Теперь у тебя есть следующий выбор – ответить на мои вопросы и получить шанс похоронить своих людей по обычаю, или умереть, будучи утопленным в выгребной яме. Чинкуэду я почти отмыл, и пачкать ради тебя не буду. И ради этой мычащей скотины тоже. Так что яма, полная дерьма твоих сородичей, ждёт тебя и тихо булькает, – вторая пустая бутылка полетела в старую цыганку, воющую от страха и боли на обожжённых лице и руках. - Ты же нарочно всё сделал так, чтобы убить нас… Даже сестру свою не пожалел. - А я не вино сюда пришёл пить, и ты это видел с самого начала, – он провёл ладонью по клинку, размазывая чуть подкрашенную розовым воду, стряхнул и начал поливать снова. - Что именно ты хочешь знать? – сквозь зубы спросил Стево. - Я уже спрашивал – вспоминай, – Бо протянул Феличе чинкуэду и принялся раздеваться, сбрасывая на землю грязную, испорченную одежду. Нож, так и не вынутый из чехла, Бо кинул сестре на колени, всё остальное равнодушно швырнул в сторону дальних кустов. - Её зовут Марианна. Мы звали – Марийкой, – тяжело, через силу, заговорил цыган. Он не смотрел на Бо, на Феличе, нежно поглаживавшую отмытую чинкуэду, и даже на последнюю, выжившую цыганку не обращал внимания. Баро смотрел себе под ноги, на стоптанные ботинки, и говорил ровным, бесцветным голосом. – Она прибилась к нам во Франции, под Лионом, у деревушки Монтгали. Мальчишки увели пару овец на ужин, местным это не понравилось. Она появилась невесть откуда и вмешалась. Я не слышал такой чуши с тех пор, как моя сестра училась гадать. Марийка говорила про землю, про общую жизнь, про равенство и что-то ещё… Местные плюнули и ушли, велев нам убраться к утру. А эта дурочка… оказалось, что она говорила всерьёз. Она действительно верила в то, что несла. В то, что все мы свободны, должны любить друг друга и прощать. Утром увязалась за нами. И знаешь, гадже, с тех пор с нами была удача. Нас почти перестали гонять, дети меньше болели, и даже пограничники… Ну, что уж там, – Стево закашлялся. – Иногда Марийка пропадала – то на месяц, то на три. Обычно это случалось, когда у нас не было денег. Потом она возвращалась с огромной суммой и всё налаживалось. Мы не спрашивали, откуда она что берёт. Деньги есть и ладно. Жрёт мало, польза есть, за детьми присматривает, так пусть ходит следом. Всё своё отдавала, все вещи, кроме мелких подвесок из серебра и синих камней. Черген, наша прежняя шувани, заметила – как у Марийки появляются деньги, так пропадают подвески. А потом, через какое-то время, они находятся. И с каждым годом они и пропадали чаще, и возвращались, и Марийка становилась всё… Она не старела, гадже. А ведь шла за табором уже пятнадцать лет. И птицы… Они всегда были рядом. Марийка знала, где полиция, где есть брошенные участки или какая-нибудь ярмарка. Это приносило пользу! Наша шувани умерла два года назад и оставила после себя Марийку, ведь с той за нами начала следовать удача. - А полгода назад вы пришли в Сан-Эуфемию. И? - И после этого шувани ушла из табора. Сказала, что в море неподалёку живёт дьявол. Что там зло, которое ворует чужую свободу. Она ушла, сказала, чтобы в случае нужды мы просили помощи у птиц, лучше у морских, и… удача ушла с нею. - Ясно, – Бо, не стесняясь наготы, лил на себя одну бутылку воды за другой, смывая кровь и грязь. Чтобы не топтаться на земле, он бросил под ноги чью-то яркую, явно праздничную юбку, успевшую превратиться в мокрую бурую тряпку. – Ворует свободу… Тебе понравилась эта сказка, Фели? - Ты обещал мне другую, – она искоса посмотрела на него и продолжила колупать ногтем изображение быка из красной эмали на оголовье клинка. – Эта – не интересная. Нет. И глупая. Она мне не нравится. - Ещё бы… Любители свободы, м-мать их, – Бо запрокинул голову и начал лить воду на лицо, отфыркиваясь и сплёвывая. – Нет её. Вообще нет. И не было никогда. А по поводу удачи, которую эта Марийка якобы вам принесла – когда она прибилась к табору, тогда ваше счастье и сдохло. Такие не приносят что-то задаром, а дают взаймы. Вот вы и заплатили по счетам. Ладно, надоело, – он встряхнулся всем телом, сбрасывая с себя брызги, кое-как втиснул мокрые ноги в ботинки и зашнуровался. - Так и пойдёшь голым? - Прикроюсь ножнами, – он хмыкнул, действительно надел на талию перевязь от чинкуэды и окликнул Фели. – Пошли. - А рюкзак? А ларец?! - Да плевать на него. Бери сумку и пойдём. Обойдёмся бумажками, – он кивнул ей, а потом повернулся к баро. – Живи как сможешь, дурак. И мой тебе совет – никогда не приближайся к морю. - Жить?! – Цыган резко вскинул голову и посмотрел на Бо полным ненависти взглядом. – Жить?! - Ну, уход за толпой калек и подтирание детских задниц тоже можно назвать жизнью. Хотя лично для меня бытовые заботы всегда были страшнее тюрьмы или устроенной по мою душу засады, – мужчина оскалился в самой мерзкой усмешке, на которую был способен. – Я не убиваю детей, не режу женщин. В отличие от вас. Я лишаю жизни убийц, отрубаю руки ворам, херы насильникам и языки лгунам. Так что займи себя оказанием первой помощи контуженным, побитым, помятым – в общем, таким как всегда – свои родным цыганам и цыганятам. - Ты же всех… – Стево пустым, ошарашенным взглядом осмотрел табор. Кое-где действительно стали слышны слабые стоны и заметны попытки некоторых цыган подняться. Бо и в самом деле не убивал. Он наказывал. – Ты соврал мне! - Ты тоже, когда на первый мой вопрос о Марийке заявил, что не знаешь такой женщины. Так что – ложь за ложь. Наказание за воровство. Наказание за мою сестру! - Джювлэ… – просипел Стево, с ненавистью глядя на Бо. – Ублюдок… - Посмотри на эту благодарность, Феличе! Я оставил в живых почти треть, избавившись лишь от нескольких насильников, «облагороженных» весьма мерзкими болезнями, и убийц. Ах, да, женщин, торгующих наркотой вместе с мужьями, я тоже убил, потому что от женщин в них мало что осталось! Но ведь они – не весь табор. Даже крестница баро всего лишь лишилась ушей, а её воздыхатель – правой руки! Я пощадил его детей и жён, только подправил длину пальцев самым вороватым и языки – самым крикливым. Впрочем, это я уже упоминал… А он – недоволен! Хотя ты знаешь, что я с радостью мог бы полностью избавить Калабрию от толпы вонючих недолюдей. - Ты ещё хуже, чем все остальные гадже. Ненавидите нас, за то, что мы… - За то, что вы стая вонючих мерзких крыс! – взвизгнула Фели. – Нет, крысы бывают миленькими, я даже хотела завести себе беленького дамбо , но папа не разрешил. Сказал, что я слишком глупая, чтобы за кем-то ухаживать. А у тебя – люди. И живут хуже крыс, в дерьме и грязищи, воняют и полны блох! Даже не все помоечные крысы такие мерзкие, они умываются и заботятся о детях, – она воинственно уперла руки в бока и нависла над баро. Её глаза светились яркой лазурью, утратив нежный бирюзовый оттенок, и от гнева они не потемнели, как бывало у обычных людей, а лишь налились цветом, став похожими на высвеченные солнцем сапфиры*. В этот миг Феличе была как никогда похожа на отца. – Ты воспитывал их? Ты учил их? Свобода – это не возможность шляться от земли к земле, гадя вокруг себя. Свобода – это не право вырыть яму для дерьма там, где захочется. И удача – это не толпа туристов, с которых можно снять бумажник и украшение, или девка, всегда приносящая деньги. Скотство, мерзость! Почему вы вечно путаете свободу и вседозволенность? - Перестань. Ты ничего ему не объяснишь, – Бо покачал головой, снова поправил перевязь с чинкуэдой и потянул Феличе за рукав. – А ты, цыган, запомни. Случившееся – лишь твоя вина. Твоих людей. Твоей шувани. И ещё – немытых рук и дерьма в головах. Избавься от этого и жизнь сразу станет приятней. Хотя бы вонять будет меньше. * * * * * *       Анри не спалось. Ночью гостевой дом казался живым и дышащим. Он скрипел половицами, шелестел занавесками и был наполнен странными тенями. Именно поэтому Анри терпеть не мог старые дома! За долгие годы они словно обретали индивидуальность, отсутствующую у новостроек, и, по его мнению, становились непригодны для жилья. Во всяком случае, ночевать в здании, полном воспоминаний о прежних жильцах и гостях, где чувствовалась какая-то загадка, отцу жениха не понравилось. Он долго ворочался, пытаясь улечься поудобнее и не разбудить при этом жену. Разговаривать с супругой ему сейчас хотелось ещё меньше, чем слушать старый дом.       Он вновь поругался с женой из-за предстоящей свадьбы сына, и ссора ещё была жива в памяти. Лидии не нравилась семья невесты. Она была уверена в том, что от них что-то скрывают, что Сандра не так уж и хороша, как уверен Венсан, и что онемеченные поляки – не лучший вариант новой родни. Чванства много, а толку мало. Впрочем, как понял Анри, мать невесты Анна Ляйтнер тоже была не в особом восторге из-за происхождения жениха, предосудительно относясь к его матери. Хорошо хоть французская часть крови ни у кого не вызывала нареканий и Анри мог быть спокойным на счёт своей национальной принадлежности! Потому что, судя по всему, взаимная нелюбовь между тремя народами – русские, немцы и поляки – была настолько сильна, что её не могло пригасить даже будущее родство. Анри устал убеждать жену в том, что их сын лучше родителей знает, с кем ему будет хорошо проживать свою жизнь, и что Сандра – милая и умная девушка. Ну, а что в семье не без урода, так это не беда. Может, со временем, им удастся образумить её младшую сестру, увлёкшуюся социальным падением. Воспоминания о ссоре лишь усилили нервное напряжение, и Анри заворочался ещё активнее.       Это увлекательное занятие длилось часа два, пока внизу не зазвучали чьи-то лёгкие шаги. А затем входная дверь дома скрипнула так, что стало слышно даже на втором этаже, и Анри торопливо покинул постель.       Уверенный в том, что это всё вина скрипящего дома, мужчина надел штаны, натянул на круглое пузо футболку и пошлёпал босиком в ванную комнату – смывать с себя домыслы и страхи. Вдоволь поплескав в лицо прохладной свежей водой, он уже собрался было уходить, но заметил лежащий на краю старинной ванны тёмный прямоугольник. Любопытство оказалось сильнее благоразумия и Анри осторожно взял прямоугольник в руки.       Это оказалась книга в потёртой матерчатой обложке с замятыми уголками и корешком, и оставалось лишь гадать, кто мог оставить её в подобном, неподходящем для чтения, месте. Пролистнув несколько страниц, мужчина обнаружил, что книга была написана на билингве – итальянском и французском языках одновременно. И что речь в ней идёт о девушке, являющейся соотечественницей его жены. Это было уже интересно, да и отвлекало от шорохов и скрипов, преследовавших его даже тут, в ванной.       Усевшись на корзину для белья, Анри пролистнул страницы, надеясь выцепить что-то интересное. Он не собирался читать книгу с самого начала, считая, что в завязке кроются лишь надуманные рассусоливанния автора, а самые интересные места стоит выискивать ближе к середине. Как в кино!