Хозяин Марасы

Смерть вошла и ушла из таверны. Черные кони и темные души в ущельях гитары бродят. Запахли солью и женской кровью соцветия зыби нервной. А смерть все выходит и входит, выходит и входит… А смерть все уходит — и все не уйдет из таверны. Федерико Гарсиа Лорка. "Три города. Малагенья".       За первым ударом сразу последовал второй. И где она научилась так бить?! Марта кубарем покатилась по мокрой траве и врезалась спиной в дерево. Хорошо хоть, что полетела она не в сторону обрыва! Кое-как оторвавшись от земли и чувствуя выламывающую боль в рёбрах, Марта подняла голову и исподлобья, сквозь мокрые и спутанные волосы, посмотрела на Регину. Та стояла в нескольких шагах от неё и потирала правую кисть, разминая пальцы. Высокая, стройная, облепленная мокрым платьем, она казалась голой. Голой и озверевшей, словно что-то стёрло в ней напрочь всю человечность, что ещё оставалась в ней, уничтожило фасад из норм и правил, из вбитых в мозг ограничителей хорошего воспитания и приличий. - Ты – грязная, мерзкая тварь. Ты ничтожество, – Регина шагнула к ней и с размаху ударила ногой. Марта еле успела съежиться, закрывая коленями живот, так что удар пришёлся по коленям. Взвыв, она попыталась отползти, но слетевшая с катушек женщина быстро поставила на её спину ногу в тяжёлой туфле. И как она держалась на ногах в подобной обуви – на платформе и с каблуком, да в грязи и под дождём?! Марта помотала головой – о чём она думает? При чём тут обувь?! Тут спасаться надо! Кричать, орать, ползти прочь ужом, зарываться червяком в грязь, а она… - Тогда не пачкайся и отойди, – прохрипела она и попыталась дёрнуться в сторону. Регина ударила Марту снова и на этот раз мыс туфли врезался Марте в и так повреждённые рёбра. Справа была Регина, слева – дерево, ползти было некуда. Марта едва сдержала рвущийся наружу скулёж. Небо над зверем и его жертвой прорезала яркая молния, белая и неистовая. На миг всё вокруг осветилось, стало ясным и чётким – деревья апельсиновой рощи, обрыв, где всего сутки назад Марта встретилась с Дэем, где ей подарили чудесный, прекрасный, янтарь… Она словно со стороны увидела трёх людей на краю – юноша, свесивший вниз ноги, молодая женщина, сжавшаяся от охватившего её смущения, и смеющийся мужчина, указывающий рукой на море. Да, так было вчера, а сегодня…       Новый удар заставил картину исчезнуть. Почти – Марта продолжала видеть силуэт Лоренцо у обрыва. Но теперь он стоял лицом не к морю, а к ним. Стоял и смотрел за тем, как Регина методично и с наслаждением избивала не сопротивляющуюся Марту. «Помоги» хотела прохрипеть она. «Спаси меня» хотелось закричать ей. «Лоренцо» почти произнесли её губы. Но она промолчала, ощущая очередной пинок. Потому что не могла позвать его. Бога для неё не было, но, Господи, сколько же можно было пользоваться помощью этого странного человека?! Он два дня тащил её наружу и делал счастливой, даря чудесное море и маяк, под которым был волшебный грот, и дом в скале с окнами на чужие берега, и смех, и то пение под гитару, и слова… Он говорил с ней и слушал её! Как долго можно цепляться за чужую одежду, боясь пойти самостоятельно, жить чужой радостью и чужим гневом? Марта едва не плакала от осознания собственной бесполезности, глядя сквозь свалявшиеся пряди и льющийся дождь на неподвижный силуэт.       Он смотрел.       Марта сцепила зубы, удерживая рвущийся наружу крик и, извернувшись, отчего рёбра полыхнули огнём, успела перехватить ногу Регины. Сжав скользящими пальцами тонкую щиколотку, она рванула её в сторону. Размокшая земля, ставшая грязью, оказала подспорье и усилила рывок. Раздался слабый треск, и Регина с коротким криком рухнула на рядом с Мартой, лицом вниз, на миг потеряв ориентацию и утратив боевой пыл из-за удара лбом о землю. Как только заклятая подружка Сандры оказалась в грязи, Марта сразу навалилась сверху, колошматя её кулаками изо всех слабых, малых своих сил. Противница начала вырываться, извиваясь под ней и пытаясь перевернуться. Ободранные пальцы болели, но Марта раз за разом перехватывала руки Регины, стараясь вывернуть их, не дать женщине опереться о землю и освободиться. Тяжёлый браслет на левой руке Регины мешал ухватить как следует за запястье, а подвески в виде шариков то и дело больно били по костяшкам. Несколько раз ей удалось ударить Марту ногой по спине, задев тяжёлой подошвой по позвоночнику, но спихнуть с себя так и не смогла. Дико изогнувшись, Регина попыталась резко ударить ушлую тварь затылком в лицо, благо та склонилась низко, но Марта вовремя дёрнулась в сторону. Захват немного ослаб и Регина, сумев развернуться на бок, выбросила вперёд руку в попытке ухватить Марту за взлохмаченные волосы. Она промахнулась, но тяжёлый браслет задел-таки Марту, разбив ей скулу. Боль словно придала сил. Фрау Риккерт навалилась на Регину всем весом, вынуждая её вновь опрокинуться ничком, вдавливая лицом в грязь. Никакой жалости. Но и сил уже почти не осталось. И только тогда, когда Регина начала неистово извиваться, практически преодолев сопротивление Марты, она почувствовала твёрдый, тяжёлый предмет в кармане своих джинсов. Дура! Какая же она дура! Беззвучно рассмеявшись и слизывая с губ капли дождя, неблагодарная дочь и плохая сестра кое-как сунула руку в карман и еле извлекла из плена мокрой ткани нож. Тот самый, с перламутровой рукояткой.       На миг ей захотелось перевернуть Регину лицом наверх, чтобы посмотреть ей в глаза, увидеть в них страх, ненависть, отчаяние, брезгливость – что угодно! Но затем она почувствовала равнодушие. Зачем? Это глупо. Не стоит медлить и тратить время. И шанс на удачу! Размахнувшись, Марта со всей силы вонзила ей нож в плечо. Регина закричала, выгибаясь под ней. Крик перешёл в визг. Тяжело дыша, Марта сжала нож покрепче обеими руками и снова нанесла удар. И ещё один. Женщина под ней замерла, перестав изворачиваться и кричать. Кое-как поднявшись на ноги, которые дрожали и ходили ходуном. Марта попыталась оттереть капли дождя с лица локтем, но тут же оставила это бессмысленное дело. И так вся мокрая и грязная. А вдобавок ещё и вся в крови! Она шмыгнула носом, кое-как убрала лезвие и попытки с шестой смогла сунуть нож в карман. А затем Марта, кряхтя и ругаясь, наклонилась, покрепче ухватила ворот мокрого платья, и потащила тело к обрыву. Оставлять на острове эту пакость ей не хотелось. Никаких эмоций от того, что она только что убила не просто человека, а подругу своей сестры, Марта не испытывала. Ей было всё равно. Она хотела только поскорее покончить с неприятным, грязным делом и свалиться на камни или мокрую землю, под дерево или же ближайший куст чубушника.       Шатаясь и постоянно падая коленями в грязь, она тащила и тащила тяжёлое окровавленное тело к обрыву. Зрение плыло, раздваивая силуэт Лоренцо. Ей казалось, что с ним то и дело возникает рядом Дэй – а кто ещё это мог быть, с отблесками золота в волосах и голой спиной – но это было невозможно. Не могли же они оба спокойно наблюдать за тем, что она творит! И самого Лино тут не было. Он ей привиделся в безумной надежде на спасение. Нет. Должна сама. Очередная молния сверкнула над ней, заливая всё вокруг белым ледяным светом, и Марта вскрикнула – Лино стоял совсем рядом. Живой, реальный и чем-то донельзя довольный. Он улыбался, скаля рот полный острых зубов, и чернота его зрачков резко и страшно контрастировала с бледностью кожи. Рубашку трепал ветер, и Марта даже успела заметить, что одежда его сухая, несмотря на дождь. - Ты… – выдохнула она, падая перед ним на колени. Рядом лежало недвижимое и мёртвое тело Регины. Трое на обрыве… – Ты… – она тяжело дышала, переводя дух, пытаясь собраться с мыслями.       Он всё видел. Не помог? Да и не обязан был! Она сама, сама должна бороться за свою жизнь, за право остаться на острове! Кому нужна бесполезная, ноющая, не ценящая свою жизнь и не способная защититься сопля? Грызи, борись за право быть здесь. Она ведь смогла, да? Или нет?! Марта наконец-то ощутила страх, которого не было, даже когда на неё всего каких-то двадцать минут назад набросилась прячущаяся за деревьями Регина. Глядя на Лино ей хотелось спросить – «Я справилась?», но она чувствовала, что это не тот вопрос. Она хотела крикнуть «Я смогла!», но знала, что это не тот ответ. Марта подалась вперёд и уткнулась мокрым лбом ему в колени. - Прости меня, – сказала она. – Прости меня, пожалуйста, – и обняла его, вцепляясь изо всех сил пальцами в сухой лён. – Пожалуйста! – из глаз потекли слёзы. Ребёнок, набедокурив, пришёл виниться, зная, что он не прав. И ребёнок этот жаждал не прощения или наказания, нет! Внимания – посмотри на меня! Посмотри, скажи же мне хоть что-то, пожалуйста. Она ощутила, как на голову легли невозможно тяжёлые ладони, холодные, как камни. Лино негромко и совсем невесело рассмеялся, гладя её по вновь сбившимся в колтун волосам. Глупая… – Прости меня, я… - Ты всё сделала правильно, – с понимающей, мягкой строгостью ответил он. – Но мусор надо убирать. Давай помогу, – он подхватил женщину под руки, помогая подняться и Марта вскрикнула от боли в рёбрах. Наверняка они треснули, не выдержав ударов тяжёлой подошвы.       Лино немного укоризненно покачал головой, словно Марта всего лишь затоптала чистый пол или испачкала платье. Покрепче перехватив руку Марты, чтобы та не шаталась, Лоренцо без предупреждения вонзил пальцы ей прямо под сердце. Она выгнулась, чувствуя знакомую острую боль и те самые крючья, что терзали её спину утром. Беззвучно разевая рот, она глотала дождь, смешанный со своими слезами и чужой кровью, а над ней бурлило и плескалось штормовое небо. Страх, неистовость и ярость бури принесли странное спокойствие, свалив с души гранитный валун. - Ну-ну, хватит, – Лино провёл ладонью по её волосам, стряхивая влагу, погладил по щеке. – Успокойся. - Спасибо, – улыбнулась Марта, глядя в тёмно-синие, яркие глаза. – Я так вам… тебе благодарна! - Тогда хватай эту падаль за ноги, и постарайся не упасть! – Лоренцо подмигнул ей, взял мёртвое тело за руки и приподнял. Вдвоём они – целые, невредимые – довольно быстро прошли краем обрыва до того места, где галечный пляж внизу исчезал, уступая волнующемуся морю. Яркие вспышки на миг освещали чёрные воды и тонули в нём, поглощённые разверзшейся внизу бездной. – На счёт «четыре». - Хорошо! – та кивнула, даже не спрашивая, почему не «три». Они принялись раскачивать тело и вскоре оно, мелькнув в темноте белыми, почти обнажёнными ногами, вырвалось из их рук и, пролетев метров шесть от скалы, беззвучно ушло под воду. – А не всплывёт? - Эта? Нет. Тут хорошее дно – что попало, то исчезло, – Лино подставил ладони под дождь, а после начал тереть их одна о другую, будто мыл, избавляясь от налипшей грязи. – Замечательно место! И что дальше, mia ragazza? - Даже не знаю! – Марта немного виновато пожала плечами. – А у вас есть предложения? - Конечно. Можно навестить оставшихся гостей, – в темноте, на миг прорезанной вспышкой молнии, снова сверкнули его острые зубы. - А это обязательно? – жалобно спросила Марта, которой было очень стыдно вновь встречаться с остатками – точнее останками – своей семьи. - Конечно, обязательно! Ведь ночь только начинается. - Я… я боюсь, – тихо призналась она, нервно убирая за уши мокрые и грязные волосы. - Ты же приняла решение! – почему-то гневно воскликнул Лино и Марте на миг стало страшно. Она разозлила его?! - Да. Приняла, но я ведь такая трусиха. Мне страшно возвращаться. - Non abbiate paura, cari*, – проговорил тот. – Я с тобой. - Правда? – Марта подалась вперёд, глядя на него жадным, немного больным взглядом. Он ведь не шутит! Нет? - Конечно, bella signora. И надеюсь, что ты со мной. - Да! - Тогда пойдём. Эти гости оказались чересчур надоедливыми, – он усмехнулся и двинулся прочь от обрыва, к апельсиновой роще, зарослям фенхеля и холма, с которого открывался вид на лоскутное пятно кипарисов. В сторону окружённого забывшими о плодах деревьями дома за белым забором, где пустовала одна комната на втором этаже. - Хорошо, – Марта беззаботно кивнула и направилась следом. На душе было легко и свободно. Лино сказал ей не бояться, и она не будет испытывать страха! Лино нашёл её, опять и опять, услышал всё то, что она хотела произнести и сказать; увидел, что она сделала и что хотела сделать! И он простил её за грязь, разведённую на земле, за мусор и даже помог убраться! Значит, действительно его прощение коснулось её! И раз он идёт впереди, мелькая в темноте светлой рубашкой, сухой, как будто дождь и грязь не касались его, раз он ведёт её туда, где догнивают останки семьи… О! Марта Риккерт не будет бояться! Она просто пойдёт следом и сделает так, как он скажет. Потому что то, что говорит Лоренцо Энио Лино и то, что она хочет – это одно и то же! После случившегося, она никак не могла сомневаться в нём.       Довольно скоро Марта догнала Лино и пошла рядом, уверенно шагая сквозь темноту и дождь, изредка разрезаемые вспышками молний. Через некоторое время, прошедшее в спокойном молчании, Лино заговорил. - Однажды, вроде бы совсем недавно, я решил предаться глупости, называемой «обыденная жизнь». Для этого я отправился в Гранаду, прекрасный город, полный памяти о прошлом. Настоящее в нём было ужасно. В то время в нём пребывала самая чудесная, самая ужасная и невозможная женщина, какую я когда-либо знал, и мне хотелось быть ближе к моей любви, к моему пагубному пристрастию. Кажется, она приглядывала за юным мальчиком-поэтом, приехавшим навестить родные края. Я нашёл себе работу, за которую платили ежедневно, давали иногда выходные, а по праздникам наливали вина в чистый стакан! Я приходил работать каждый день к восьми утра и уходил в девять вечера. У меня была мансарда, где я жил, и откуда открывался дивный вид на сады Хенералифе, бывшие некогда резиденцией эмиров… Я смотрел на холмы Серро-дель-Соль, чувствовал ароматы лакфиоли и роз, самшита и кипарисов, чубушника и гвоздики. Альгамбра… Она каждое утро укутывалась в солнечный знойный свет и каждый вечер бесстыдно обнажалась под розовыми лучами заката. И это было то единственное прекрасное, что я видел и ощущал в тот момент. Люди… Слишком много людей! Чужие, глядящие лишь под ноги, не желающие посмотреть даже по сторонам, не то, что наверх! Да, борьба за сытый желудок, крепкие стены и целую крышу привязывает к земле, но она не должны ослеплять. Вонь и грязь должны быть толчком для начала изменений, а не их целью. А те, с кем я работал? О! Они бесили меня каждый день. Нищая надменность и трусливое, показное мужество, быдловатое хамство и простота, худшая, чем враньё и лицемерие. Костры чужих пороков сжигали меня изнутри каждый день! Разглагольствования о религии и вере от тех, кто никогда не соблюдал заповедей. Ругань из-за измен жён из уст мужей, никогда не знавших слова «верность». И лишь вид на крыши Львиного Дворца и Сломанной Башни по вечерам приводили меня в порядок. Ну, и конечно же запахи роз и чубушника. И однажды, когда мой рабочий день был завершён, в кармане звенели монеты, а душа предвкушала дивный вечер в тишине, один из кожаных мешков с гнилой требухой начал расспрашивать меня про политику и революцию, про войну с Америкой, про Мигеля де Ривера* и монархию. Он распалял сам себя, судил и рядил, кричал про патриотизм и смерть, обвинял меня в равнодушии к судьбе страны, а в кармане у него лежал донос на соседа. И вот тогда я сорвался – какая мирная жизнь и работа, если каждый гнилозубый недоносок пытается научить меня искусству гражданского бытия и мещанской справедливости, и это при том, что сам страдает от последствий незаконного мужеложства и геморроя?! Я ничего не стал за собой убирать. Так и оставил его кишки разложенными по всему полу мастерской, а стены – украшенными дивными аллегорическими этюдами в карминных тонах. Помню, рёбра валялись под его же верстаком, эдакая сломанная клетка для кролика… Я ушёл. Гулял всю ночь тайком по дворцам Альгамбры, чуть не уснул на Площади Водоёмов, а с рассветом покинул город. И больше о подобной жизни я никогда не думал. Я не был лучше того ублюдка, не был умнее и нравственнее. Но лукавство – не значит ложь, а я всегда старался быть по возможности честным. Правда, она гораздо интереснее лжи, – с коротким смешком закончил Лоренцо и чуть повёл плечами, будто отгонял от себя тень памяти.       Марта задумалась. Обыденная жизнь. Как все. Она ведь, с одной стороны, и стремилась к ней. К обыденности, мещанскому спокойствию и семейной идиллии, к воскресным ужинам и закупкам подгузников и средств для стирки кашемира. С другой она понимала – здесь, на Марасе, её мечта если исполнится, то исполнится по-другому. И обывательского спокойствия она никогда не увидит. Что ж, раз так, то пускай! Она уже была «кожаным мешком с гнилой требухой», полным противоречий и лжи самой себе. Не пора ли стать чем-то другим? - Я многое хочу сказать, но это будет всё не то, – Марта вздохнула. – Я ведь никогда не видела Альгамбру и Гранаду! – это было не то, что следовало ответить, но как именно составить слова в нужном порядке Марта не знала. - Но ты хотя бы знаешь, где это! - Ага, – она кивнула, про себя отмечая, что во время своей длинной речи Лино ни разу не произнёс ни одного итальянского ругательства, и говорил на немецком без привычного певучего акцента, словно он родился и вырос в пригороде Берлина. - Так что ты скажешь мне, cari? – Лино вдруг остановился и искоса, хитро глянул на неё, сопровождая это немного злобной усмешкой. - Вы хотите услышать «О боже, какой кошмар, вы чудовище?!» Не дождётесь! – Марта вернула ему усмешку. Она решила – никаких «кожаных мешков». - Почему? – Лоренцо резко развернулся к ней и Марте стало не по себе от его пристального, буквально разбирающего её на части, взгляда. Она должна была ответить максимально честно, как никогда в жизни. Она обязана была сказать ему правду, иначе всё, что случилось с ней за последние полтора дня, не имело смысла. Никакого. Как и её прежняя жизнь. - Потому что мне нравится этот остров… Даже не так, нет. Я люблю Марасу! Заросли, Ядовитый Сад, вырванные из разных частей света деревья и травы, тишину и ветер на холмах и шум волн на покрытом янтарными осколками галечном берегу. Люблю! И я не хочу покидать это остров! Может, Дэй зря обнадёжил меня, может за то, что я сотворила меня и ждут двенадцать лет тюрьмы, но я не жалею. Ни капли. Потому что здесь мне ясно и понятно всё, что раньше заставляло испытывать панику и ужас – будущее, идиотские вопросы самоопределения… Тут нет этого, синьор Лино! И я, несмотря на мою семейку, на Регину и Этьена, счастлива! И я хочу быть счастливой, – Марта отвечала с лёгкой полуулыбкой, всё больше и больше распаляясь, выворачивая перед итальянцем свою душу так, что не оставалось ни одного потаённого уголка. Стоя под дождём, грязная, мокрая, в почти стёртых водой следах чужой крови, она словно исповедовалась, и вместо тесной будки, решётки и равнодушного священника у неё были кроны апельсиновых деревьев, штормовое небо и хозяин острова Мараса. - Хочешь остаться здесь? - Конечно! – горячо воскликнула она. – Конечно! - И кем ты хочешь быть здесь? – с тихим смешком спросил Лино. - Кухарка меня вполне устроит! – широко улыбнулась она. – Вполне. - Не пойдёт, – мужчина сунул руки в карманы, покачнулся на мысках и с удовольствием посмотрел на ошарашенное, полное ужаса лицо Марты. - По…по… - Здесь, на Марасе, может жить лишь моя семья. И это не пустая прихоть – земля Марасы не будет долго терпеть чужаков. И как бы ты не нравилась мне, bella ragazza, это я не смогу изменить, – он пожал плечами, выдавая не особо грустную улыбку. – Как-то так! - Тогда почему Дэй мне сказал, – она нахмурилась, – что я смогу… Лино, ответьте! – Марта вдруг шагнула вперёд и, едва не скользя по размокшей земле, схватила его за руку. – Ответьте! - Я уже дал ответ, ещё до вопроса. Только моя семья, mia Марта! - Да уж! Тут начнёшь жалеть о том, что отцовство Здислава Ожешко однозначно и неоспоримо. Лучше бы вы тогда встретились моей матери! – Марта немного истерично расхохоталась, отстраняясь от мужчины. Что за дурость она несёт, нельзя же так, вдруг Лино не поймёт? Как она может сказать ему – «Я люблю ваш остров, но ещё я люблю вас и вашего сына»? Это прозвучит пошло, глупо и фальшиво. В подобное нельзя поверить, подобное нельзя понять! Но он тут же перехватил её, вынуждая замереть. Крепкие пальцы держали, не давая отойти дальше, и Марте почему-то совсем не хотелось освобождаться. - Ты сказала. Ты сама сказала! – В тёмно-синих, различимых даже в темноте глазах, сквозили лукавство и весёлость удачливого заговорщика, чья новая хитрость вполне успешно удалась. Кажется, Лино услышал не только сказанные вслух слова. - То есть, вы… – она задохнулась от дурацкой надежды, переполнившей её. – И вы сами согласны?! - А ты как думаешь? – Лино хмыкнул. – Но человека с двумя семьями ведь не бывает, да, Марта? – проникновенно спросил он, и ей вновь почудились острые зубы за оскалившимся в улыбке ртом. - Да, – она медленно кивнула, понимая, что он хочет от неё. – И я должна… – Марта зажмурилась, закусывая губу. Дождь стекал по её лицу, она чувствовала солёные капли на языке. Да, это был дождь, именно он. И круги, сияющие и яркие, это от молний, а не от того, что она крепко зажмурилась! - Откажись, – тихо выдохнул Лино. – Откажись от них, отвернись. Скажи это, произнеси! Выверни себя наизнанку режущими словами, своим отречением.       Он медленно подходил к Марте и благо, что сейчас она не видела Лоренцо! Краска моментально схлынула с его лица, и он был бледнее, чем когда Дэй вытащил его из-под завала. Белая, выполосканная кожа и лихорадочный блеск чёрных, вмиг забывших о синеве, глаз. Он смотрел на неё так, как наркоманы смотрят на дозу, как смертельно больные – на горсть таблеток, что сулит избавление от страданий. - Rinunciate la tua vecchia famiglia, mia cara! Diventa il mio sangue, per sempre, per sempre, per sempre!* – горячий, чуть сбивчивый шёпот лился в уши застывшей Марте, и словно змеи вторгались в её разум, оплетали его, манили напоминанием чудесного утра, дома в скале и окон с чужими морями. И грот с опаловым оком в куполе свода, и собственный голос «Вы хороший отец». И смех Дэя, и нож с перламутровой рукоятью. Слишком далеко она зашла, чтобы отказываться. Слишком много увидела, чтобы покорно уехать. И слишком много возжелала, чтобы забыть! – Откажись от них стань моей! И тогда мои сыновья станут твоими братьями, а дочь – твоей сестрой! Милая, нежная Феличе. Она не ранит тебя, не отвернётся, и сыновья мои будут рядом, не давая в обиду! Мараса – моё сердце, моё мясо, мои кости – всё будет твоим. Все дороги - мои вены, полные крови и пыли - станут твоими и примут тебя. Я отдам всё тебе, если ты отречёшься от прежней жизни, если признаешь ту, что будет лишь здесь. Io voglio che tu sia mia figlia!* Марта, mia ragazza, il mio sangue!* Добрая, чудесная Марта. Любящая, заботливая, светлая… Я дам тебе то, что ты хочешь, только скажи!       Марта распахнула глаза и рухнула в бездонную, нервную черноту взгляда Лино. - Я сделаю так, как ты хочешь, оте… - Нет-нет. Скажи – Farò come lo si desidera, Padre,* – произнёс он хрипло, на выдохе, протягивая к ней руки. Так, словно молил её прийти к нему. Так, словно сам стремился к ней, рвался всей душой – бессмертной и прекрасной, и всем телом – полным грехов, грязи и крови. - Farò come lo si desidera, Padre, – задыхаясь, ощущая, как её колотит нервная дрожь, повторила Марта, опускаясь перед ним на колени, снова, снова! Она прижалась лбом к его ледяным рукам, вдохнула свежий, пахнущий травами и солью воздух. – Padre…       Воздух сделался невесомым, от её слов. Исчезли дождь и прохлада, шум ветра и рокот грозы. Всё пропало. Только в пустом, чистом и незапятнанном воздухе, словно пришедшем из стародавних времён, где не было лжи и притворства, продолжало звучать это слово – «Padre»… Отец. * * * * * * - И где Регина? – Лидия с тревогой выглянула в окно. В чернильной темноте стальными иглами сновали капли дождя, небо, полное клубами суровых туч, то и дела освещалось вспышками молний и было страшно даже глядеть на творящееся буйство, не то, что выйти наружу! - Думаю, скоро вернётся. Эх, жаль, без неё партейка не сложится! – Анри печально вздохнула. – Этьен? Не желаешь присоединиться? - Ну уж нет! – покачал тот головой, по-прежнему не отлипая от гитары. Тревожный мотив, взбудораживший Регину, сменился тихой, невнятной мелодией, тоскливой и въедающейся в память. Почему-то, за прошедшие пару часов идея отложить гитару и заняться более интересным делом так и не пришла к нему в голову. Пальцы уже болели, колени затекли, но он продолжал наигрывать невнятные, смутно-знакомые мотивы, заполнявшие собой дом. Снаружи скрипнула дверь, раздались лёгкие шаги. - О, а вот и Регина! – Анри довольно потёр руки. – Наконец-то отыграюсь. - Да, ей очень интересно играть с вами, – чуть выделив слово «очень», улыбнулась Сандра. Анна недовольно покосилась на неё, но промолчала. Пусть, это её будущий тесть, сама разберётся. Главное, чтобы будущий тесть всё-таки стал настоящим! - А то! – самодовольно кивнул отец Венсана, не обращая внимания на взгляд жены, тоже заметившей интонации своей невестки. - Ну, ты решила вымокнуть и заболеть… – недовольно начала Сандра, отвлекаясь от что-то втолковывающего ей жениха и поднимая голову, чтобы одарить подругу «фирменным» взглядом. Ушла, бросила её тут, да ещё и так надолго! – …накануне свадьбы, – ошарашенно договорила она. На пороге стояла мокрая, грязная, бледная как утопленник, Марта. – Что ты здесь забыла?! - Косметичку, – ответила та, обводя комнату странным взглядом. Будто пыталась вспомнить тех, кто в ней находился, и у неё это не получалось. - Да, она тебе очень нужна! – Сандра вскочила. – Где Регина?! - А я откуда знаю? – Марта равнодушно повела плечами и двинулась в сторону лестницы, оставляя за собой следы на светлом полу. - Свинья! - Осторожней – нас рожала одна женщина, так что выводы о схожести генов и видовой принадлежности делай сама, – Марта тряхнула головой, от чего в стороны разлетелись брызги, ещё раз оглядела присутствующих, и расстроенно покачала головой. Будто ей так и не удалось опознать ни одного лица! - Как ты смеешь говорить так о нашей маме! – сжав кулаки с такой силой, что тонкие ноготки впились в кожу ладоней, Сандра решительно направилась к Марте. Ненависть к сестре всколыхнулась в ней – не как костёр, который сжигает, а словно парус, крепкий и прочный, наполненный порывистым ветром. И этот ветер нёс её вперёд, тащил за собой, как лёгкий барк, не давая ни остановиться, ни подумать. Она видела лишь сестру – мокрую, грязную, отвратительную. Квинтэссенцию того, что Сандра так ненавидела, а именно – неудачу. Она искренне считала, что Марта хотела от своего погибшего мужа лишь деньги и ту свободу, что они давали. Она не верила всем её заверениям и глупым словам о семье, любви и каком-то идиотском, книжно-романтическом счастье. Этого не могло быть, как не было моря для монголов и снега для жителей республики Чад, как не было бега для тех, кто родился без ног и грозового неба для слепых. - Это тебе она мама, – Марта недовольно дёрнула плечом и шагнула на первую ступеньку лестницы. На вторую. На третью. Она поднималась, равнодушно оставляя за спиной людей, с которыми не хотела говорить, дышать одним воздухом и жить на одной земле.       Не выдержав, Сандра взбежала следом и, вцепившись пальцами в грязные, мокрые лохмы, изо все сил дёрнула Марту вниз. Она ожидала сопротивления, ожидала хоть какого-то усилия, но вместо этого сестра изогнулась назад, словно помогая Сандре таскать себя за волосы. Из-за этого старшая сестра не смогла сохранить равновесие, покачнулась и упала, сначала больно ударившись коленями о выступающий край ступени, а затем опрокинувшись назад, прямо на копчик. - Ну вот. Теперь ты расшибла себе колени. Зато не надо объяснять Венсану, откуда на них потёртости, – Марта гнусно ухмыльнулась откуда-то сверху и продолжила своё восхождение. Одна сухая ступенька за другой, скрип и лёгкий шорох. Они были неимоверно громки в воцарившейся тишине. - Тварь! – зарычала Сандра и, вскочив, ринулась за сестрой. Она не стала подниматься, тратя время на беготню. Женщина оперлась рукой о ступеньку, вывернулась разъярённой кошкой и, ухватив Марту за покрытую грязными пятнами ногу, рванула её на себя. Без звука, даже не пискнув, та упала лицом вниз, прямо на ступеньки. Раздался влажно-чавкающий неприятный звук, с каким иногда крупные собаки лакают воду, и по светлому дереву весело побежали ручейки багряно-тёмной крови. Слишком быстро, слишком много, слишком ярко, как бывает лишь в кино или кошмарном сне. Словно месяц март пришёл в Гессен, где когда-то отдыхала на каникулах семья Здислава Ожешко. Пригород Висбадена, две хохочущие девочки в голубых тёплых пальто и яркое солнце, только-только очнувшееся от зимы. Тогда, давным-давно, было тепло и ручейки талой воды текли по брусчатке, огибая снежные островки. Здесь, в Тирренском море, после изнуряющего жаркого дня, в гостевом белом доме было холодно и пахло подвальной сыростью. И капала, стекая по ступеням, кровь Марты Риккерт, словно из бочки с прошлогодним вином… - Сандра! – Анна вскочила и бросилась к дочери. Руки тряслись, ей было тяжело дышать и сердце заходилось сумасшедшим, неистовым стуком! Но стоило ей обнять дочь, сжать её в крепких, даже слишком крепких объятиях, как всё начало успокаиваться. Сандра была в порядке. Живая, здоровая, она стояла с ней рядом. – Милая моя, я так за тебя испугалась! Господи, бог мой! Как твои колени? Ты же могла разбить их! - Анна! – Лидия, задыхаясь от ужаса, начала подниматься из-за карточного стола. – Ваша дочь… она же…! - С Сандрой всё хорошо! – улыбаясь, вытирая нервные слёзы, ответила та. Лидия замерла, неверяще глядя на мать со старшей дочерью, обнимающихся у подножия лестницы. И на изломанное, замершее на верхних ступеньках тело, на продолжающую течь из-под него кровь. - Славно, – выдохнув Венсан и вцепился в бокал с вином, едва не кроша стекло. - Надо наверно… это… – Этьен медленно отложил гитару и, как загипнотизированный, поднялся. – Да, надо прибраться. - Ох, подождёт! – отмахнулась Анна. – Подождёт… - Не уверена, – зазвучавший глухой голос заставил всех вздрогнуть. Сандра с визгом отползла от лестницы и ей вторил звук разбившегося бокала, выпавшего из ставших вдруг бессильными пальцев Венсана. Марта медленно поднималась со ступенек. - Он не любит грязи. Вряд ли его обрадует испачканная лестница, – сидя на предпоследней ступеньке, фрау Риккерт равнодушно смотрела на бывших родственников и тех, кто ими так и не стал. К грязи, оборванности и общему виду ландштрайхера* добавилось залитое кровью, разбитое лицо. Если левая сторона сохранила привычный вид, то правая была обезображена пустой глазницей и рассечённой скулой, из которой торчала крупная щепка. Склонив голову к левому плечу, Марта спокойно переводила взгляд с очевидца на пособника, с пособника на преступника и обратно. – Придётся тебе отмывать тут всё, Сандра. - Ты… – она с ужасом и ненавистью смотрела на сестру, даже не задумываясь о том, почему та ещё жива, почему не орёт от боли, почему вообще всё так происходит! Её не трогали увечья Марты или, то, что по её вине сестра выбила себе глаз. Нет! Только один вопрос – почему она ещё жива?! - Прошло меньше суток с того момента, как ты пыталась убить меня первый раз. И тоже ведь толкнула… Видно, твоя тяга к высоте вынуждает тебя низвергать всех, кто неугоден. Ты в курсе, что грот под маяком неисправимо пострадал после твоего визита? Как жаль, что он так добр – за то, что вы оба сотворили, я бы вам оторвала головы, – Марта вытянула ноги, упираясь серо-бурыми кроссовками в истёртое дерево, и усмехнулась. – Она себя плохо ведёт, Анна! - П-почему ты… – фрау Ляйтнер попыталась справиться с дыхание и ставшим неповоротливым языком, но вышло это у ней плохо. Она не могла говорить, глядя на то, что было когда-то её дочерью. Было давным-давно, потому что необдуманного брака Анна ей так и не простила. И не только потому, что та вышла замуж за неподходящего человека, а ещё из-за того, что та пошла против традиции, опередив старшую сестру! – П-почему… зовёшь по им-мени… – она уцепилась за мелочь, за ерунду, могущую хоть как-то отвлечь от основного ужаса. Марта, несносная, дурная, глупая девчонка, сидела на лестнице с развороченным лицом и… Она даже не шипела от боли, никак не выказывала её! Она смотрела сверху вниз на двух прежде ранее близких ей женщин, и щепка, торчащая из её лица, была более эмоциональна, чем взгляд единственного глаза! - А как мне тебя называть? Ты действительно уверена, что хочешь этого? – Марта медленно встала. – Больше никогда! Я никогда не назову тебя матерью, а это создание сестрой. Если бы я могла самолично сжечь все документы, свидетельствующие о нашем родстве, то я бы так и поступила. Но, к сожалению, я не могу уничтожить общую базу данных всей Федеративной Республики Германия, а без данного акта желаемое аутодафе окажется бессмысленным! Ты мне не мать. ЭТО – не сестра. И я рада, что больше никогда мне не придётся называть Здислава Ожешко отцом, потому что он мне не отец. Или его звали Збигнев?.. – Марта провела рукой по правой щеке, вытянула осколок дерева и сбросила на ступени. – Я отрекаюсь.       Неловко повернувшись на ступени, размазывая подошвами кроссовок собственную кровь, Марта сделала резкий жест рукой, словно сбрасывала с пальцев прилипчивую паутину, и медленно, прихрамывая, направилась наверх. - Ты куда?! – через силу спросила Анна, пытаясь осознать суть произнесённых Мартой слов. - За тем, за чем и пришла. За косметичкой, – равнодушно ответила она. - Да когда же ты сдохнешь?! – Сандра, не выдержав, закричала. – Господи, ну когда?! Ты даже разбиться не можешь, всё ползёшь и ползёшь дальше, как полудохлая муха! Уже кишки торчат наружу, а ты всё лезешь, лезешь дальше! Гнусь, мерзость, меня тошнит от тебя. Ненавижу тебя! Ненавижу! - Сандра, перестань, – Венсан, наконец пришедший в себя, попытался остановить невесту, но она его даже не послушала. - Отвали от меня, живо! – Сандра оттолкнула протягиваемые к ней руки. – Не прикасайся ко мне! – она ещё раз толкнула его, на этот раз в плечо, так что парень покачнулся, едва устояв на ногах, и бросилась к двери, намереваясь покинуть дом. Она должна была найти Регину – та поможет ей придумать что-нибудь. Сандра обязана была вырваться поскорее из дома и найти выход! Не важно, что сказала Марта. Важно, что она всё ещё жива! И бесит, неимоверно бесит своим существованием, бессмысленным и надоедливым.       Сандра потянула дверь, замерла, и с визгом впрыгнула назад в комнату. Тяжело дыша, она с ужасом смотрела на стоявшего за дверью хозяина острова. Смотрела на черноту коридора, затопившую всё вокруг, непроницаемую, какой не бывает даже ночью. Смотрела на светлый силуэт мужчины. Он не тонул в темноте, не был затенён ею. Казалось, что мужчина в белой рубашке загораживает путь беспросветной мгле, не пуская её дальше.       Прислонившись спиной к белёной стене узкого коридорчика, он лениво крутил в пальцах большой нож с перламутровой рукоятью, и, кажется, даже не смотрел на Сандру. Но его вид, одно ощущение присутствия этого человека нагоняли на женщину дикий страх.       Лоренцо Лино наконец поднял взгляд – абсолютно чёрный, словно морской глубинный омут скрывался под тонкими веками – и тихо спросил: - Соскучилась? * * * * * *       Марта застыла у зеркала, печально глядя на своё лицо. Тусклый свет единственной зажжённой свечи придавал её облику ещё больший инфернальный вид, и она казалась самой себе чудовищем, невесть зачем выбравшимся под лунный свет. Впечатление усиливала начавшая утихать, но всё ещё неистовствующая гроза. В редких белых вспышках, озарявших комнату, терялся свечной огонёк, терялась и сама Марта. Ей казалось, что каждый раскат грома, каждый яростный удар и каждая вспышка стирают что-то в ней, уничтожают напрочь, навсегда. Становятся неважными альбомы, хранившие их с Сандрой рисунки принцесс, цветов и кошек. Она – справа, Сандра слева, и на каждом листе было по два рисунка. Исчезают, тают улыбки у рождественской ели и блеск первых золотых серег, подаренных ей на пятнадцатилетие. Даже имена, и те начитают терять свою важность. Здислав, Збигнев, а может и Захарий – уже не важно, как звали того человека, что отчитывал её за шум, разбросанную по комнате школьную форму и непонимание терминов «этногенез», «географический детерминизм» и «аберрация». Уходили боль и страх, отчаяние и слепая, бездумная надежда. Их место занимали спокойствие и знание – всё идёт как надо. Она будет здесь, она останется здесь! Отец не прогонит и не бросит её. Отец…       Женщина, звавшаяся некогда Мартой Ляйтнер, а затем Мартой Риккерт улыбнулась. В её ушах продолжал звучать шёпот – «Io voglio che tu sia mia figlia». Она слышала свой ответ, чувствовала его ладони, прижатые к её лбу. Осталось лишь чуть-чуть, совсем немного. Пара последних шагов и она окажется дома. Дом ведь не здание, не постройка из глины и веток или стекла и стали, где обитают люди. Дом – это часть сердца, где тебя ждут и любят. Где тебя всегда хотят видеть. Где тебе рады и это именно то место, где и ты сам можешь любить! Она почти пришла, осталось совсем немного. - Уходи отсюда! – сдавленный шёпот, донёсшийся со стороны окна, заставил её вздрогнуть. Марта медленно раскрыла глаза, точнее глаз, мельком отмечая, что правое веко не движется, и с настороженным недовольством повернулась к источнику раздражения. На мокром подоконнике, свесив ноги, сидела цыганка. Марта нахмурилась и сделала шаг в её сторону, подхватывая тяжёлый подсвечник с незажженной свечой. В полутьме комнаты вид цыганки был ей особенно противен. Она терпеть не могла попрошаек и бродяг. Немецкая практичность заставляла испытывать брезгливость и недовольство при виде подобных людей. Семья, дом и работа. Служение самому святому. Как могли они бросить всё ради лживой свободы в виде попрошайничества, воровства, торговли наркотиками, бродяжничества и бесконтрольной рождаемости?! - Пошла вон! – прошипела Марта, глядя на цыганку прищуренным глазом. Внутри неё, ворча отголоском грома, начал зарождаться гнев. - Милая, уходи. Он ведь уничтожит тебя! – женщина подобрала многослойные яркие юбки, явив узкие джинсы, облегавшие тонкие ноги, и спрыгнула на пол. Рваные кеды, соприкоснувшись в истёртыми половицами, вдруг зашипели, появились змейки пара, и цыганка, вскрикнув, поспешила залезть обратно на подоконник. Словно что-то не пускало её в дом, жгло как святая вода – нежить. – Да чтоб тебя! – Женщина тряхнула головой, отчего повязанная на голове пёстрая косынка мотнулась, выдав диссонансный костяной перезвон. – Пойдём со мной! Я выведу тебя отсюда. Пока идёт гроза, он не заметит. Лутто сейчас занят, его выродок сторожит маяк, чтобы мёртвые шакалы продолжили шляться по морю, не разбиваясь о скалы, а двое других… Эти потерянные души несчастны и мучаются в своём заточении! Они настолько одурманены проклятым итальянцем, что даже не помышляют о спасении, – цыганка мотнула головой, вновь породив неприятный перестук, и Марта разозлилась всерьёз. - Что ты тут делаешь? Как ты вообще попала на этот остров?! – она была готова убить пришелицу на месте. Дрянь, пролезшая на Марасу, требовала, как минимум изгнания! И как только смогла попасть сюда?! Не в лодке ведь гребла по штормовому морю? - Не важно! Послушай, у нас мало времени. Ты должна уйти. Пойдём, пожалуйста. Я выведу тебя отсюда. Это плохое место, мёртвое. Ты ведь заметила, что тут нет ничего живого? Ни животных, ни птиц, даже насекомых нет. Сверчки не поют, мошки не летают… Птиц нет! – цыганка в отчаянии стала заламывать свои руки, увешанные тонкими браслетами. Вспыхнула очередная молния, и Марта с удивлением поняла, что женщина имеет вполне европейские черты лица. Да, она была худа, загорела и остроноса, отчего Марта первоначально и приняла её за цыганку, но кроме вороха тряпок и дурацкой косынки она больше ничего общего с народом рома не имела. - Ты здесь чужая, – внезапно успокоившись, Марта выпрямилась и холодно посмотрела на женщину. – Уходи.       Цыганка или нет, но она не должна была, не имела права быть здесь! Женщина являлась диссонансом, фальшивой нотой, гнилой половицей, протухшим помидором, попавшим в общую миску! И пусть она убеждала Марту, что остров – мёртвое место, но тленом и страхом веяло именно от неё. - Да как же ты не поймёшь! Он убьёт тебя. Он уже убивает тебя. Что с тобой стало за эти дни? Какой ты стала? Как только я увидела тебя на причале и услышала куда ты едешь, то сразу поняла, что Лутто не выпустит тебя. Такие как ты – потерянные, не нужные никому – настоящая находка для него! Он сводит вас с ума, убивает, а затем оставляет себе, в качестве вечных игрушек. Я видела тех, кого он называет своими детьми – они как марионетки послушны его желаниям и их ниточки привязаны не только к нему, но и к Марасе. Это мёртвое место, плохое! – женщина закусила губу. – Послушай... В это трудно поверить, но он не человек. И тот, кто называется его старшим сыном, тоже. - Я знаю. Чудо не может быть человеком, – Марта покачала головой и отошла от женщины. Ей хотелось вытолкнуть её из окна, хотелось швырнуть в неё чем-то, но внутреннее тайное понимание не давало ей сделать ничего подобного – к «цыганке» нельзя было прикасаться. С ней и заговаривать-то не стоило. – Убирайся отсюда. Тебе здесь не место. Это не твой остров. Я не знаю, что ты такое… Я не знаю, как ты вообще смогла пролезть сюда, видно твой крысиный вид способствует возможности проникать туда, где тебе не рады, но в твоих же интересах уйти. - Но я же… - Ты дура! Ты даже объяснить нормально не можешь, почему так ненавидишь живущих здесь. А твои высокопарные слова – чушь и попытка прикрыть свою личную, полную страха злобу. Ты не понимаешь, и поэтому ненавидишь. - О нет, я понимаю! Я узнала о нём, наблюдала за ним, пусть и издалека, прячась и скрываясь. Хозяин этого острова живёт уже не одно столетие. Он, как жадный паук, ловит доверчивых глупцов в свои сети. Завлекает на свой остров, притворяясь обычным человеком, но с Марасы не всегда возвращаются все те, кто на него приплыл. Лутто не ценит человеческую жизнь и с лёгкостью избавляется от тех, кто хоть как-то проявит неуважение к нему, к его марионеткам, к его дому и маяку! Ты не сможешь даже слова сказать против его воли, потому что он отнимет её у тебя. Лутто прикуёт тебя к себе, отнимет сердце, и ты будешь сидеть на цепи на этом проклятом острове, в окружении мертвецов! – закричала женщина, ударяя кулаком по подоконнику. - Мертвечиной веет лишь от тебя. И лучше сидеть взаперти в доме, который есть, чем болтаться дерьмом по всему свету, без пристанища и без надежды. - Пойдём, пойдём со мной, – цыганка попыталась, не спрыгивая с подоконника, дотянуться до своей собеседницы. Скрюченная птичьей лапой рука мазнула в воздухе, и перед глазами Марты мелькнули обкусанные ногти с чёрной каёмкой. - Никогда. - Ты обрекаешь себя на рабство, на тюрьму, где всё только кажется живым и красивым. Это обман и яд, всего лишь мираж. Настоящее – оно на берегу. Свобода, без принуждения и подчинения, без насилия и ненависти. Ты же знаешь, что Лутто всего лишь убийца, жадный слабак и вор чужих жизней. Пойдём со мной, – цыганка заныла, протягивая к Марте тощие руки. - Пошла вон! – заорала та, швыряя в оборванку подсвечник. Он вылетел в окно и исчез в темноте, не причинив никому вреда – женщина вмиг исчезла, оставив после себя лишь отголосок костяных подвесок и мокрые пятна на дереве. – Мрак какой-то. Цыганка на подоконнике, – Марта передёрнула плечами, вспоминая вид многочисленных юбок и обтрёпанных штанов, истоптанных кед и затасканной косынки. – Нет, надо хотя бы джинсы отмыть, – она нервно хмыкнула, ловя себя на мысли, что малейшее сходство с неопрятным «видением» вызывает у неё тошноту. – Привидится же… Не люди, ага. Они и не могут быть людьми! И я не буду. Попыталась раза три, не вышло.       Она подхватила косметичку, за которой и пришла в комнату, подняла с пола забытый в спешке экстренных сборов шарф, и направилась к ванной комнате. Надо было отмыть одежду, да и лицо отскрести от крови не мешало. Вдруг, кроме той щепки в ране осталось что-то ещё?       Ей не было больно. Ей не было страшно. Ей было спокойно и хорошо.       Она была почти дома.   * * * * * *       Хозяин острова отстранился от стены и шагнул к порогу, оставляя темноту позади себя. Потратив две секунды на то, чтобы окинуть Сандру скучающим взглядом, он небрежно отодвинул её в сторону и вошёл в комнату. Внимательно оглядев присутствующих, замерших в молчаливом ужасе, он перевёл взгляд на лестницу. Наклонив голову, Лино пристально рассматривал багровые потёки на ступенях, разбитый бокал, сорванные с мест коврики на полу. - Я ошибся. Вы явно не скучали. - Мы… Э-э-э… Мы оплатим весь разгром… – начал Анри, но Лино, ткнув в его сторону ножом и не поворачивая головы, коротко скомандовал: - Захлопнись, – а затем перевёл взгляд на Сандру. – Кажется, мой сын обещал прогрызть тебе горло.       Он не угрожал – всего лишь напоминал ей о дневном инциденте. Женщина судорожно сглотнула, ощущая фантомные пальцы на своей шее. Казалось, что к побледневшей коже приближаются чьи-то зубы и чувствуется тёплое, неспешное дыхание. А затем – влага острых, звериных клыков. Вскрикнув, Сандра метнулась к Венсану и тот крепко обнял её, прижимая к себе и закрывая от Лино. Парень смотрел на хозяина острова с неприязнью и даже некоей ненавистью, явно ощущая в нём угрозу своим планам и своему счастью. - Что вам нужно? – процедил он, поглаживая по голове невесту, трясущуюся крупной дрожью. - Заключая договор, мы обсуждали условия пребывания гостей на острове. Не вредить природе, не ломать мой дом, не лазить на маяк без разрешения… И что я вижу, pezzo di merda*?! Во дворе – бардак, в доме ещё хуже, а одна из гостий едва не нанесла непоправимый вред моему острову. Острову. Одна девица. Mille cazzi nel tuo culo*! – Лино вдруг резко, без замаха, метнул нож и тот вонзился в столешницу, пробив карты и намертво застряв. Перламутровая рукоятка ярко блестела в неровном свете ламп и казалась единственным ярким пятном в пределах посеревшей, утратившей краски комнаты. Ночная темень билась в окна, как волны, а оставленная в коридоре чернота робкими щупальцами, кошачьими лапками, то и дело заползала за порог, словно проверяла, можно уже войти, или нет? - Вы… Что ж так ругаться-то? – попытался беззаботно хмыкнуть Анри, но получилось у него это плохо. – А посуду уберёт Марта, когда… – Лидия с силой отдавила ему ногу, заставляя заткнуться, но было уже поздно. Лино метнул в него быстрый нечитаемый взгляд, а затем повернулся к Анне. - Где она? - М-марта? – заикаясь, уточнила та. – Нав-верху! – она ткнула пальцем в сторону лестницы и её взгляд снова упал на окровавленные ступени. Поёжившись, она обхватила себя руками. – Она… немного не в себе… - Я вижу, – Лоренцо внезапно широко улыбнулся. – Немножко в комнате, немножко на лестнице, немножко в каверне, где стесала себе спину. О, gentili ospiti*, каждый немного не в себе. Пока – кроме вас. - Н-на что вы намекаете?! – Этьен почувствовал, как его сердце рухнуло вниз и запуталось в кишках. Лино говорил про каверну. Вчерашняя ночь живо предстала перед его глазами – краткий и неудачный секс с невестой друга в гроте, неожиданное появление Марты вместе с этим же мужиком, а затем их падение в какой-то пролом в стене, за которым последовал обвал. Маленький, но разрушительный. Страх обвинения в убийстве вновь вернулся к Этьену, перебивая опасения того, что его уличат в соблазнении чужой женщины. Как они выбрались?! Почему ничего не говорили, не обвиняли, не требовали?! Что им вообще надо? Марте, хозяину Марасы и тому рыжему скоту, вокруг которого тут же начали виться и Регина, и Сандра?! Смазливый, оборванный ублюдок! - Намекаю? Я говорю открыто, minchione! – итальянец фыркнул, а потом, повернувшись к лестнице, громко позвал: – Марта! Figlia mia, vinite da me*! - Уже иду! – чуть хриплый голос Марты заставил всех, кроме Лоренцо, вздрогнуть. Он звучал не сверху, нет. Голос словно доносился из-под пола, из-за стены, с улицы… Многажды прозвучавший, будто несколько раз записанный на плёнку и разом воспроизведённый. Так не бывает. Такого не могло быть! А на втором этаже уже звучали лёгкие шаги, еле слышное поскрипывание подошв старых кроссовок.       Показались ноги – мокрые, наспех отмытые от грязи джинсы, закатанные до колена, чтобы ткань не липла к коже, и покрытые ссадинами и царапинами голени. Марта ступила на лестницу, аккуратно обошла кровавое пятно на ступенях и направилась вниз. Её лицо, «украшенное» последствиями недавней драки, было наискось прикрыто дурацким шарфиком. Розовато-голубые разводы, белые цветы гортензии. Дешёвая полиэстровая тряпка норовила сползти с влажных волос, а её хвост болтался крылом мёртвой птицы. В руках Марта сжимала тёмно-синюю косметичку, держась за неё обеими ладонями, словно она была католичкой в церкви и стискивала пальцами не плохого качества дерматин, а тонко выделанную ягнячью кожу, в которую была переплетена священная библия. - Сюда, – ничего не выражающим голосом приказал Лоренцо, и Марта послушно подошла к нему. Мужчина протянул руку и медленно стянул с её головы шарфик, бросая его на пол. Подцепив подбородок Марты кончиками пальцев, он холодно и спокойно смотрел на её лицо. Запавшее веко, кое-как отмытая кровь и продолжавшая слабо сочиться сукровица. Разверстая рана была ужасна – вскрытая плоть, покрасневшая по краям, искажала лицо вдовы Риккерт и делала его похожим на плохо вылепленный фасадный маскарон. – Ты испытываешь боль? – тихо, коряво, будто через силу спросил он, осторожно проводя кончиками пальцев по её правой щеке. - Немного, – несмело ответила она, с опаской глядя на него. Словно была маленькой девочкой, которая упала и продрала на коленях новые штаны, и теперь теряется в догадках – будут её ругать за испорченную одежду, или нет. - Слишком рано, не вовремя и удручающе фатально, – Лино покачал головой. – Я ничего не могу поделать, mia ragazza. - И пусть, – Марта улыбнулась ему и Лоренцо осторожно, невероятно аккуратно и нежно обнял её, прижимая к себе так, чтобы не задевать повреждённое лицо. Не обращая внимания на присутствующих, он поцеловал её во взъерошенную макушку, ощущая слабый отголосок запаха соли, бронзы и песка. Она уже была здесь, только здесь, на Марасе. И больше её нигде не было! Только здесь, на его земле, посреди его воды, в его руках. Оставалось совсем чуть-чуть, совсем немного… - Так я и знала! – вскрикнула Сандра, вырываясь из рук Венсана. – Нашла-таки себе старого козла, развесившего уши от твоих жалобных баек. Ах, пожалейте бедненькую вдовушку, пригрейте сиротку! - Регина говорила то же самое, – еле слышно хмыкнула Марта, прижимаясь к плечу Лино здоровой стороной лица. – То ли мысли у них сходятся, то ли репетировали всё утро. - С дураками это бывает, mia figlia. - Перестань вести себя как дешёвая шлюха, Марта! Прекрати немедленно и отойди от этого человека! - Пожалуйста, хватит! – плачущим голосом попросила Лидия, но её никто не услышал, а кто услышал, то не понял, так как говорила она на родном языке. - Вешаешься на него с самого приезда, словно он тебе заплатил, а теперь даже, никого не стесняясь, едва не трахаешься с ним при всех! – Анна, ринулась к дочери с намерением вырвать её из объятий хозяина странного итальянца. – Боже, ты вечно позоришь нас. - Не тронь меня, женщина, – ровно произнесла Марта, даже не поворачиваясь к ней. – И не заговаривай со мной. - Ах ты дря-а-ань, – сдавленно протянула фрау Ляйтнер. В её голове прокручивались воспоминания о прочитанной книге, о девчонке, разрушившей свою семью ради иллюзий. Марта была точно такой же самовлюблённой эгоисткой, как и главная героиня дешёвой книжонки. Плевать на родителей, на долг, на правила приличия и «лицо», чью потерю уже никак не восстановить. Зациклившиеся на своих желаниях и нежно лелеемых страданиях, женщины – придуманная и реальная – никак не могли понять своим ограниченным разумом, что внешнее благополучие и статус важнее придуманного ими счастья. И теперь, позоря своим поведением семью, Марта лишний раз доказала собственную несостоятельность. – Ты, убогая, мерзкая дрянь! Немедленно иди к себе, и чтобы я до самого отъезда не видела тебя, и после тоже! – она словно забыла о том, что немногим ранее уже выгнала дочь. - Твоё желание легко выполнимо. Ты никогда больше меня не увидишь. Ни-ког-да. – Марта говорила чуть слышно, едва удерживая срывающийся голос. Ей хотелось плакать – уткнуться лицом в плечо Лоренцо и разреветься. С всхлипами, завываниями и соплями, как в далёком детстве, но она всё же смогла не опуститься до такого. Стиснула зубы до боли в челюстях, сжала губы, чтобы они не дрожали, и уставилась пустым взглядом в белёную стену. – Никогда… - Mai piu*, – подтвердил Лино. – Закрой глаза, Марта. И не открывай, – он снова прикоснулся губами к её волосам, а затем перевёл взгляд на Анну. Белое, словно мёртвое лицо расплывалось в абсолютно звериной усмешке. За растянутыми губами виднелись острые, заточенные зубы, а чёрные глаза были полны первозданной, немыслимой тьмой. Таким он стоял перед Мартой на краю обрыва, когда она каялась перед ним. И таким он был, защищая её, спасая от серого, промозглого прошлого. – Над берегом чёрные луны, и море в агатовом свете… – проговорил он, неотрывно глядя на Анну. В тот же миг оконные стёкла брызнули, влетая внутрь комнаты и жаля находившихся внутри людей, а следом, под крики боли и страха, влилась первая волна ночной темноты. С порога, переплетением кальмаровых щупалец, поползла чернота, окружавшая ранее Лино. Они жрали свет, уничтожая его, погружая комнату в непроглядный глубокий мрак. Не было ничего – все терялось, исчезало в нём, словно сама первобытная тьма, изначальный хаос. Grande niente. Gran nada.* - Le lune nere … – прохрипел Лино. Он закрыл глаза, как можно крепче прижимая к себе Марту. – Белое солнце и чёрные луны, да. Делайте, что хотите!       Живая тьма окутала их обоих, скрыла за тугими, плотными потоками, подобными кольцам змей. Эти потоки переплетались, скользили друг по другу, не проникая внутрь, и свивались в единый тугой клубок. Он был настолько плотный, что на миг стал похожим на каменный мешок, смертельный и лишённый воздуха. Миг, в котором ясность тьмы стала предельной, достигнув вершины присутствия. Она внезапно схлынула, мгновенное истаяла, оставив комнату светлой, тихой, полной ночной свежести. В разбитые окна струился пахнущий влагой воздух, осколки стекла матово поблёскивали на полу. - Господи… – Лидия попыталась перекреститься, начав почему-то с правого плеча, потом бессильно уронила руки и грузно рухнула на стул. Она в ужасе смотрела на пустое место посредине комнаты, где до этого стояли Марта и Лино. Где-то на периферии её взгляда назойливо алело пятно крови на ступенях, словно напоминало о том, что ужас ещё не исчез, нет! Он здесь, рядом, впитывается в старое дерево и проникает всё глубже и глубже в светлый, уютный домик для гостей. – Господи… - Хватит! – Сандра взвизгнула, топнув ногой. – Хватит бормотать что-то на этом мерзком, животном языке. - Сандра, ну что ты… – Венсан попытался было обнять свою невесту, чтобы успокоить, но она вывернулась из его рук. - Это всё ты – «Соберёмся все вместе, пусть будет вся семья» … Ты видел, что эта дрянь сделала? Это ты виноват в том, что она сюда приехала! - Милая, успокойся, – Анна откинула назад волосы, одёрнула юбку и, приведя тем самым в порядок внешний вид и нервы, решила заняться дочерью. – Марты тут нет. - А куда она делась? Со своим итальянским уродом вместе, а?! Куда эта сука сбежала! - Да вы же ей глаз выбили, – тихо произнесла Лидия, то ли пытаясь достучаться до остатков чужого разума, то ли беседуя сама с собой. Анри, не обращая внимания на жену, неспешно, по глоточку, опустошал оставленную Этьеном бутылку. - Они оба сбежали, когда начались перебои со светом. Из-за грозы, – разумная, рассудительная фрау Ляйтнер нашла самое правильное объяснение случившемуся. – Всё в порядке, милая. Мы завтра уедем отсюда, отправимся в гостиницу, а в воскресенье… - Никакого воскресенья! – Сандра нервно огляделась, выхватила у будущего свёкра бутылку скотча из рук и запустила её в сторону лестницы. Разливая в коротком падении своё содержимое, она врезалась в ступеньку, гулко звякнула и отскочила на пол, удачно утвердившись прямо на крепком донышке. – Хватит пить! Всё время только и делаешь, что напиваешься. Как ещё вместе с моей сестрой в первый же вечер не нажрался, жиртрест!       От подобного высказывания Анри сначала замер, тупо глядя на Сандру остекленевшим взглядом, а потом отвесил ей оплеуху. Не сильную, но достаточную для того, чтобы женщина пошатнулась и отступила назад. - Папа, перестань! – Венсан резко подскочил к ним и, оттолкнув отца, наконец-то обнял Сандру. – Милая, солнышко моё, ты в порядке? - Убери лапы, урод, – Сандра попыталась высвободиться, лягнула его ногой и, рванувшись изо всех сил, наконец-то оказалась на свободе. – Даже не смей меня трогать. Не смей! - Прекрати орать, дура, – Лидия, не выдержав, вскочила со стула и бросилась на защиту мужа и сына. Какая-то доходящая немка оскорбляла её семью! Какая-то тупая девка смела орать на её мужчин! - Мама! Сандра! Да прекратите вы! С ума, что ли, посходили? Этьен, помоги мне, – Венсан повернулся к другу, но тот, сидя на диванчике, и не думал вмешиваться. Он молча, исподлобья, смотрел на него и чуть щурил глаза, будто что-то обдумывал. Или целился. – Этьен? – голос Венсана зазвучал более требовательно. - Мама, убери от меня эту жирную русскую суку, – Сандра, получив уже вторую пощёчину, ринулась к матери. - А за это ты отдельно ответишь! – Лидия попыталась обогнуть Анну, но та подалась ей навстречу и пихнула в сторону. Лидия, кипя от гнева, снова шагнула вперёд и фрау Ляйтнер, обхватив тонкими ладонями пухлые щёки противницы, резко оттолкнула её. Она не хотела делать это так резко. Не хотела дёргать чужую голову. Не хотела слышать сухой, траурный хруст. Но сделала, дёрнула и услышала. Лидия упала на пол с вывернутой шеей и пустым взглядом, в котором медленно гасли остатки гнева и недоумения. - Мама? – Венсан, замерев, непонимающе смотрел на неё, не в силах тронуться с места. Ладони судорожно сжимались и разжимались, словно впиваясь ногтями в кожу он пытался разбудить себя от происходящего кошмара.       Медля, не веря, он терял время. Этьен терять не стал. Он резко прянул вперёд, сжимая в руках нож с перламутровой рукоятью. Один взмах, один росчерк, одна серебристая линия – лёгкая и быстрая. А следом за ней к потолку ринулись потоки алой и бурной жидкости, будто кто-то лихо откупорил бутылку «Бракетто»*. Словно запустили фейерверк в небо над Венецией, в предпоследний день Карнавала, когда веселье уже подходит к концу, но впереди ожидается самая сладкая, самая красочная, самая безудержная часть! Предвкушение и надежда, счастье от продолжающегося чуда. Смерть будет только завтра, а сейчас властвует предпоследний миг счастья и жизни, когда всё можно успеть и всё можно изменить.       Нельзя.       Схватившись за горло, Венсан зашатался, замер на несколько мгновений, не сводя полного удивления взгляда со своей невесты, будто это она ударила его. Он протянул к ней руку, словно надеялся на её помощь, хотел удержаться, спастись ею, а затем мешком повалился на пол. К изящным и стройным ножкам Сандры. - Вы… вы… – Анри затрясся, со страхом глядя то на женщин, то на Этьена, продолжавшего сжимать нож. Его жена и сын лежали мёртвыми прямо перед ним. Его семья умерла в одну секунду. Его жизнь уничтожилась в одно мгновение! Отказываясь принимать это, мужчина не смотрел на них. Он даже не видел их – лишь нож в руках парня, которого знал с десятилетнего возраста. – Я… выйду. Пойду, поищу… Да, Регина ведь там… – Он, покачиваясь, сделал первый шаг. Второй. Наступил лёгким летним ботинком на лужу крови. Третий шаг, мимо замершей Анны, мимо продолжавшей цепляться за неё Сандры. Четвёртый. Его остекленевший взгляд, так похожий на осколки выбитого окна, остановился на распростёртом теле Лидии. Анри замер, прикипев взглядом теперь уже к мёртвой жене и с каким-то детским выражением обиды глядя на неё. Словно не понимал, как она могла настолько легко умереть? А затем, по-девчачьи взвизгнув, Анри схватил стоявшую рядом Анну за плечи, встряхнул, и со всей силы, какая только была в его изнеженном цивилизацией теле, ударил её. Пошатнувшись, женщина отступила назад на несколько шагов, не смогла удержать равновесие и рухнула на спину. Влажный, громкий звук заставил Сандру завизжать, а Этьена – выйти из состояния ступора. Бутылка, на которую упала Анна, горлышком пробила её грудную клетку и вырвала сердце. Это было невозможно. Это было против законов физики, динамики, здравого смысла, самой природы!       Но это было. Анна Ляйтнер лежала на полу, в метре от своей жертвы, и горлышко бутылки торчало из её груди вместе с покрытыми алыми потёками «плечиками». Вырванное сердце высилось на устье, словно насаженный на пику трофей. Анри попятился, закрыв глаза и мотая головой. Его ботинок снова наступил на лужу крови и мужчина, покачнувшись, упал. Совсем, как пару секунд назад до него это сделала Анна.       От грохота упавшего тела, будто француз весил не восемьдесят килограмм, а все сто двадцать, с верхней полки книжного стеллажа упал револьвер. Он подпрыгнул на досках и, приземлившись снова, подъехал прямо к ногам Сандры. Секунды текли густой патокой, замороженным клеем, кровью Марты по ступеням лестницы. Сандра медленно подняла револьвер, неуверенно сжимая его в обеих ладонях, а затем, пошатываясь, направилась в сторону Анри. Она даже не проверила – полны ли каморы*, взведён ли курок, исправно ли само оружие. Она спокойно шла к Анри и её глаза были такими же пустыми и чёрными, как дуло старого револьвера. - Не надо! Пожалуйста, не надо… Я не хотел, не хотел! – он яростно замотал головой. Его лицо, прежде розовое и чуть лоснящееся, побелело и стало напоминать клёклое тесто, покрытое не пробивающейся щетиной, а плесенью. Сандра остановилась, стоя в шаге от бывшего «почти свёкра». Она внимательно смотрела на него, на испуганное лицо, на дрожащие губы, на безвкусную футболку-поло и дурацкие салатовые летние брюки. Зажравшийся, поднявший деньги на торговле старик. Бесполезный и ненужный без своего сына.       Словно уловив её мысли, Анри резко перескочил от причитаний и просьб о пощаде к обвинениям. - Вы, суки, убили моего сына, мою жену, а теперь ещё и меня? Мало тебе, всю семью убить хочешь? Тебя найдут и посадят! В тюрьму, к таким же жадным и тупым сукам, чтобы ты сдохла там! Я говорил сыну не связываться с тобой, от немцев никакой пользы, одни неприятности и геморрой на всю жизнь. Ненавижу вас, всю вашу тупую, собачью породу! – он кричал по-французски, изредка вставляя в речь искажённую немецкую ругань, брызгал слюной и бил кулаками по полу, словно маленький, впавший в истерику ребёнок. Сандра скривилась, от чего её красивое лицо стало похоже на оплавившееся в огне пластиковое лицо куклы. Рука с револьвером неторопливо, но уверенно стала подниматься наверх. – Даже не думай. Нет! – мужчина, выставив вперёд руки, пытался отползти от Сандры, но только елозил на одном месте и бессмысленно перебирал ногами, оставляя на досках красные полоски. – Сандра, пожалуйста, мы ведь должны были стать одной семьёй! Ты же мне почти как дочка. Опусти пистолет. Убери его! Убери оружие!!! – заверещал он. Сандра поднесла револьвер к лицу Анри, почти упираясь дулом в лоб, и выстрелила. Револьвер оказался заряжен, взведён и работоспособен. Звук вышел странным – так, лёгкий хлопок, еле слышный, исчезающий в триумфальном биении радостного сердца. Ало-серые брызги, заляпавшие пол, стулья, столик с разложенными картами, были для Сандры кусочками красной ленточки, только что торжественно разрезанной. Пока она смотрела на мёртвого Анри, бесформенной массой лежавшего на полу, на брызги и потёки, то даже не заметила, как коротко мигнул свет. А потом ещё раз, будто настенные светильники подмигивали ей и Этьену, едва начавшему выходить из овладевшего им ступора. - Сандра, – он, покачиваясь, неловко шагнул в сторону женщины. – Сандра… – Этьен отбросил наконец-то нож в сторону, вырвал из пальцев своей любовницы револьвер и отправил его следом. Обнимая женщину, прижимая её к себе, он шептал ей глупые, успокоительные слова. Гладил растрепавшиеся волосы, окончательно уничтожая элегантную укладку. Обнимал так крепко, что мял ткань дорого платья. И впервые в жизни Сандра не возражала против подобного варварства. – Всё. Всё моя милая. Всё закончилось. Они нам больше не будут мешать. Мы уедем отсюда – ты и я. Сбежим, сбежим к чёрту. И будем только вдвоём, не будем больше врать и прятаться. Будем жить вместе, как и хотели. Помнишь? - Жить? – Сандра подняла на него пустой, будто подёрнутый слоем пыли, взгляд. – На что жить? – она скривилась, будто хотела расплакаться, а потом крепко вцепилась в предплечья Этьена. – На что? На какие, мать твою, деньги мы будем жить?! – её крик словно разорвал воздух, располосовал его. Свет мигнул снова, а затем погас, оставляя их в глухой, абсолютной темноте. В той самой живой, настоящей, хищной темноте, что след в след бродила за хозяином острова.       Скрипнули половицы под лёгкой обувью.       Затем послышался лёгкий шорох пружин в диване.       И огорчённый вздох. - А ведь Старик был готов вас отпустить. Всех. Даже после всего того, что вы сделали с гротом и Мартой. И почему вы настолько предсказуемы?       Яркие рыжие искорки заплясали в воздухе, озаряя жёсткие, будто вырубленные из дерева, черты лица Дэя. Он смотрел на тела, на замерших Сандру и Этьена, и в его взгляде не было ничего, кроме сожаления, щедро сдобренного брезгливостью. «Делайте, что хотите». Почему же большинство, получив подобную индульгенцию, сразу начинает убивать и калечить, грабить, красть, насиловать, ломать, разрывать на части? Хоть бы один совершил что-то иное, выбивающееся из убогого ряда желаний.       Дэй повернулся к разбитому окну. В обрамлении осколков, застрявших в раме, виднелся кусочек сада – фруктовые деревья, густая трава и тёмно-серый силуэт то ли разрушившейся от времени скульптуры, то ли прбычная игра теней.       Марта так и стояла, сжавшись, опустив веки и продолжая опираться на невидимое плечо. Для неё время замерло и стало подобно куску синего янтаря – невозможно прекрасного, запредельного и… мёртвого. Волосы спадали на правую сторону лица, скрывая пустую глазницу и распоротую скулу, и она, растерявшая все краски, всю живость, казалась скульптурой работы Рафаэля Монти, и вместо мраморной вуали были выцветшие пряди. Прекрасная, совершенная! Такая, какой никогда не может быть обычная женщина – ни живая, ни усопшая, ни убитая.       Ветви лимонного дерева нависали над Мартой, как полог. Как широкий зонт, удерживаемый крепкой, заботливой рукой. Широкие листья уберегали её от капель дождя, под ними было сухо; даже трава и земля оставались нетронуты ливнем, и пряный запах окутывал неподвижное тело. Она казалась одинокой статуей в заброшенном саду, погребальным памятником самой себе. Впрочем, такой – замершей между двумя состояниями в непробудной дрёме – ей предстояло оставаться недолго.       Лино вошёл в комнату спокойным, размеренным шагом. Ни громкого стука жёстких подошв его сапог, ни бесшумной, тихой ходьбы. Он был в своём праве, он не ярился и не скрывался, не радовался бурно, и не наслаждался исподтишка чужой смертью. Мужчина бесстрастно осматривал разгромленную комнату, тарелку с сырной нарезкой, трупы гостей и невозмутимого Дэя, развалившегося на диване. Разумеется, Лино был в курсе вопроса, заданного его сыном темноте. - Человеку свойственна особая, довольно сильная наклонность воспроизводить в области чувств и поступков именно то, что он видит вокруг себя*. Копирование, а не новаторство. Создающие иное – гении, а они все являются безумцами. Но как стоит называть тех, кто довёл копирование до абсолюта, отринув навсегда саму возможность создания чего-то иного? - Но не все безумцы – гении, – Рыжик не сдержался от чуть ехидной усмешки и выжидающе посмотрел на отца. Тот отмахнулся. - Vaffanculo, ты хочешь начать со мной философский спор? Не интересно! Это будет унылое времяпрепровождение, а у нас с тобой есть куда более интересные дела, – Лоренцо подошёл к Венсану и, оглядывая окаменевшего жениха, продолжил разговор с сыном. – Я знаю тебя, ты знаешь меня… Хочешь меня переубедить? Нет. Я хочу тебя переубедить? Тоже нет. Так зачем? Ведь мы можем заняться кое-чем совершенно иным. Например, насладиться представшим перед нами зрелищем, Дэй. - Побоищем. - И стрельбищем, – Лино хмыкнул и поднял с пола револьвер. – «Chamelot-Delvigne», образец тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Накладки из морёного ясеня со следами зубов. Фели в «юности» очень любила метить вещи Бо. Хорошо хоть, она не добралась до его чинкуэды. Жаль, что он забросил стрельбу. Прямой контакт с врагом, звон клинка и ощущение мяса, расходящегося прямо под твоими руками – это всё, конечно, приятно и мило сердцу Бо, но как же порох и скорость? Или сочетание револьвера и клинка? – Лино резко наступил на край рукояти ножа, лежащего на полу, от чего тот подпрыгнул. Когда нож подскочил в воздух, он поддел его мыском сапога, отправляя наверх, и ловко перехватил, удержав двумя пальцами за острие. – Надо будет вернуть мальчишке его игрушку. А ножик я, пожалуй, оставлю у себя. Свою задачу он уже выполнил. - Ты хоть когда-нибудь перестаёшь следить за нами, а, Старик? Следить, вмешиваться, решать… - Я уже ответил сегодня Бо на этот вопрос – у меня есть уважение к вашей жизни и жалость к собственному разуму, которому не все знания полезны. Последнее – более веская причина, чем первая, mio coglione. И уж решать за вас я вовсе не собираюсь. Но я и не собираюсь оставить вас вовсе без своего присмотра, иначе Феличе уйдёт на дно своего разума, ты скроешься на дне океана, а Бо ожидает дно особое – либо монастырь, либо вечная война в составе какого-нибудь наёмнического отряда на краю нашей дрянной Ойкумены. Ему давно наскучили игры дипломатов и ниточки марионеток на своих пальцах, он устал от множества карнавальных масок на своём лице и до сих пор старается делать вид, что он не умеет думать. Только убивать. Разве не так? – Лино резко наклонился к сыну и два взгляда – янтарный и синий – схлестнулись. Огонь и лёд. Холодный огонь и жаркий, пылающий лёд. – Не этого я для вас хочу. Вы мои дети, Дэй. Мои дети. Пока вы бездельничаете или просто маетесь дурью, я не вмешиваюсь в вашу жизнь. Но когда вы начинаете кричать и орать, валяясь в дерьме, я имею право, я должен хотя бы посмотреть, почему вы это делаете. И вмешаться, чтобы вы не упали со сломанными ногами, чтобы остались в живых. Только делать это я предпочитаю молча и не явно. Я не Танила – ей вы простите и пинок под зад и «Кантареллу»* в кофе. И я – не эти вымески и слепые глупцы, которые забыли, что такое «дети» и «семья». Жаль, что бывший отец Марты не приехал сюда. Было бы интересно увидеть индифферентного раба науки, – Лино скривился и выпрямился рывком, будто что-то отдёрнуло его назад. Он отошёл к телу Анны и небрежно коснулся мыском сапога её руки. – Мать является примером для дочери. Она учитель и поводырь. Как можно исковеркать свой долг до такой степени, чтобы, глядя на неё, дочери делали всё неправильно? И как можно не любить своего ребёнка, который даже не упал, а лишь оступился? Или потакать настолько бездумно и слепо, что глаза год за годом отказывались видеть, как дочь падает ниже тротуара, в колею полную грязи и мусора? А вот эти – добропорядочные и милые люди, стоящие в стороне и занявшие самую лучшую позицию, – мужчина зло усмехнулся и присел на корточки рядом с Лидией. Он провёл рукой по её лицу, задержал кончики пальцев на шее, а затем вдруг резко оттолкнул голову в сторону, отчего та мотнулась с хрустом и стуком. – Невмешательство! Они видели, женщину из какой семьи берёт их сын. Видели и слышали, и молчали, считая, что раз он так захотел, то пусть так и будет. Слепота есть порок ничуть не худший, чем лицемерие, жадность и равнодушие. Они получили все то, что хотели и сделали так, как желали! И тот, кто хотел стрельбы и решительных действий получил их в свой адрес. И та, что никуда не влезала, получила смерть труса и предателя. - Кстати, про трусов. Хорошо, что ты напомнил, – Дэй легко вскочил с дивана, подпрыгнул на месте, разминая ноги, а затем распался ворохом ярких искр. Часть тут же погасла, а другая неспешно закружила по тёмной, страшной комнате. – А ты знаешь, Старик, что оборванка пробралась на остров? - И ты впустил её? – Лино встряхнул ладони в воздухе, смахивая с них ощущения чужой кожи, и поднялся. – И даже позволил считать, что она сделала это незаметно? Как это мило, сын мой! Да воздастся благословением добродетель по отношению к недостойному, – он воздел руки вверх, изображая пастора во время проповеди. – Благословен будь, сын мой! Слава тебе и твоему сердцу. И пинок под зад за попытки интриговать за моей спиной, – уже нормальным голосом и с довольной усмешкой добавил Лино. - Мне было интересно посмотреть на цыганку. Всё же твоего поля обсевок… – Дэй даже не пытался скрыть ехидство. Его голос вынуждал искры виться затейливо и прихотливо, подчиняясь настроению. – К тому же было так забавно наблюдать за ней. Оборванка играла роль дьявола при Христе – искушала, убеждала, звала с собой нашу милую Марту, рассказывая ей, какие мы выродки и чудовища. Её лепет был однобок и скуден! Впрочем, как и её действия, ведь трёх утренних придурков именно она навела на наш берег. Слишком уж хорошо они причалили. И Марта «вовремя» вышла, увидев, что бывает с теми, кто ворует мои кости, – тихий смех Дэя заставил искры вспыхнуть ярко и сильно, превратив их из точек в яркие факелы. На несколько мгновений осветилась комната, поглощённая тьмой и смертью. Искалеченные, вывернутые тела, больше всего похожие на сломанные манекены, яркие осколки на полу, сверкающие перламутром, будто рукоять ножа, и тусклый блеск разряженного револьвера, зажатого в руках Лоренцо. – Я вёл утонувшие корабли по огням, но я слышал нашу девочку, Старик. Ни грана сомнения! Ни капли фальши! Умеешь же ты находить… Что Бо, что наша маленькая Фели… - Я не нахожу, – Лоренцо, потянул шею, вызывая хруст позвонков, и довольно облизнулся. – Я жду. Слепой случай, помноженный на мои желания, дают вместе иногда поразительные результаты, – Лоренцо встал рядом с Сандрой и Этьеном. Замершими, окаменевшими, слепыми и глухими ко всему. – Как и иные мои действия. Я ведь всегда говорю гостям про грот. И почему-то за долгие годы он заинтересовал лишь восьмерых человек! Пятеро им любовались. Двое его осквернили. Одна была готова умереть в нём от счастья. И кто же эти «двое», упомянутых мной? - Я думал, ты уж никогда до них не доберёшься! – несколько рыжих искорок остановились возле изломанных силуэтов Сандры и Этьена. Озарённые красновато-рыжим светом они напоминали фигуры еретиков, сгоравших на кострах инквизиции. – Зови меня, Старик. Если я, конечно, понадоблюсь. Мне пора выполнять твою работу – следить за огнём и открывать «морские ворота» вечным бродягам! Сегодня их немного и ничего интересного – рыбаки, мигранты, глупые туристы, но без них море становится чище. - Не мою, а нашу. И перестань хамить буллям*. От них на море гнилые волны. И если встретишь оборванку, то не трогай её. Хочу сам говорить с faccio da culo*. - Как скажешь, папа. Пожалуй, я даже помогу ей найти тебя. Это будет увлекательным представлением! – ворох карминных искр закружился, разрезая недовольно зашипевшую тьму, вылетел в разбитое окно, мелькнул под деревьями, на миг осветил окаменевшую Марту, ласково коснувшись её плеч, и истаял, вспыхнув на прощание очертанием мужского силуэта. - Stronzo, – тихо, со странной грустью, выдохнул Лино и, схватив разгневавших его любовников за волосы, потащил их прочь из дома. Мгла ринулась следом приливной волной, оставив разгромленную комнату тонуть в безжизненной тиши вымершего дома. В трауре, по четверым убитым людям. - Я, конечно, люблю женщин. Их грудь и бёдра, руки, плечи и колени. И шеи, тонкие и хрупкие, как стебли хризантем. Их голоса и мысли, похожие на спутанные клубки пряжи, свитой из шёлковых нитей и грубой бечёвки. Я люблю красивые вещи и хорошее вино. И вкус, и вид, и звук, когда стекло или хрусталь, как берега, удерживают волны пьяной влаги. И плевать мне на это всё, если я слышу шум моря и вижу, как в свете зажжённого мной маяка, плывёт утонувший корабль. Или вижу дорогу, распростёртую передо мной подобно женщине, ожидающей ласки. Или бездорожье, стыдливо прикрывшееся травой, песками или камнем, – Лино остановился, пнул ногой волочащееся тело Этьена, и пошёл дальше. – И я понимаю, что такое страсть! О, это желание, рвущее грудь, жрущее сердце, испепеляющее кровь в венах и прахом оседающее на расколотых костях! Сколько людей отправилось на тот свет из-за того, что не смогли удержать этого дикого коня, безумного быка. Страсть… И я бы даже простил. Наверное…       Лоренцо вновь прекратил свой путь, фыркнул, встряхнул тело Сандры и продолжил движение. Он говорил спокойно, даже с насмешкой, глядя строго перед собой. Буря уже начала утихать, дождь перестал лить бесконечной стеной, умерив свой поток и только ворчание далёкого грома да редкие вспышки напоминали о творившемся недавно светопреставлении. - Я терпеть не могу, когда портят мои вещи. Мой дом, мой остров, мой сад… От женских каблуков земля страдает больше, чем от давящих всё живое ботинок моего toro crudele*, топчущего прекрасную землю. Вы не умеете ходить так невесомо и легко как моя безумная Феличе. И не умеете так тихо красться, забыв о страхе и о солнце, как topo silenzioso*. Как похоже – topo и toro! Я отвлёкся, – остановившись возле колючих зарослей, Лино вновь выпустил свою добычу, размял плечи, потянулся. Тихий, бесшумный остров внимательно слушал своего хозяина. Листья далёких банксий и острые шипы росшей неподалёку акации, корни апельсиновых деревьев и кора старого тамаринда, галька на берегу и земля Ядовитого Сада, воздух, полный ароматов – они внимали. Самые лучшие слушатели. Самые верные. Те, что выросли на голых камнях благодаря заботе и крови своего хозяина. Те, что жили и цвели по его желанию, по велению раздираемой страстями души.       С гневным криком две белые птицы, сложив крылья, упали с тёмного неба, словно соткались из ниоткуда, или вынырнули из низких грозовых туч. Они врезались в Лоренцо, пронзая клювами спину, разрывая кожу и мясо. Мужчина покачнулся, посунулся вбок, расставляя руки, словно пытался удержать равновесие.       Вырвавшись, вытащив окровавленные клювы, чайки сорвались с места и поднялись в воздух, чтобы снова напасть на свою жертву. Ещё одна птица, быстрая и юркая качурка, ринулась на Лино из кустов, целя клювом в голову. Ещё одна. И ещё. К качуркам присоединились морские голубки и даже северные моевки .       Будто издеваясь, птицы нападали на него поочерёдно, словно давали некий шанс увернуться, а то и отбить атаку. Их лёгкие тела были хрупки, наносимые клювами и когтями раны были далеки от смертельных, и избежать урона было несложно, но мужчина не предпринимал никаких попыток защитить себя. Он стоял, пошатываясь и не издавал не звука, пока птицы раздирали клювами и когтями его лицо, оглушали ударами крыльев. Тяжёлый запах вина и соли поплыл в прохладном ночном воздухе, словно кто-то плеснул вермута на раскалённый солнцем галечный берег.       Неожиданно чайки, уже в четвёртый раз атаковавшие Лоренцо со спины, с сиплым криком упали на землю. Барахтаясь в траве, они издавали хрипящие и истошные звуки. Птицы не кричали – надсадный, полный боли сип исторгался из них вместе с тяжёлыми каплями тёмной крови, пахнущей вином. В ночной темноте, рядом с двумя безжизненными телами, птицы бились в смертельных корчах, постепенно затихая и прекращая бессмысленные попытки улететь. Лино выпрямился, медленно поднял ногу и наступил на ближайшую птицу, давя её подошвой сапога. Слабый треск и мягкое, влажное чавканье, далеко разнеслись по тихому острову. В ночном прохладном воздухе, полном свежести и влаги, этот звук был омерзителен и тошнотворен, и напоминал треск лопнувшего гнилого плода.       Остров слушал так же внимательно, как до этого внимал речи своего хозяина. - Убийца! – резкий, полный ярости крик нисколько не отвлёк Лино от его занятия. Он давил, вминал птичьи останки в землю, спокойно глядя на ворох перьев. Лицо заливала кровь – тёмная, густая – и её не могли смыть даже капли усилившегося дождя, а глаза были спокойными и светлыми. Равнодушными. – Ты убийца! - Не люблю птиц. Животных не терплю. Люди безразличны, – голос Лоренцо звучал тускло и равнодушно. Внимательно посмотрев на останки моевки, он обернулся к источнику крика.       Встрёпанная, злая Марианна стояла метрах в десяти от него. Сжав ладони в кулаки, сотрясаемая гневом, она выглядела карикатурным отражением Лино. Пёстрое, полное озлобленного горя существо – и спокойный как гранитный валун мужчина в белоснежной, заляпанной тёмной кровью льняной рубахе. - Давным-давно Бо, напившись до потери гордыни, сказал мне – «Иногда вина человека заключена в одном его существовании. Этого недостаточно, чтобы его зарезать, но и слишком много для того, чтобы он продолжал жить. Сыны человеческие – только суета; сыны мужей – ложь; если положить их на весы, все они вместе легче пустоты. А ещё, Старик, когда мы жили во плоти, тогда страсти греховные действовали в членах наших, чтобы приносить плод смерти. И какой сад мы растим теперь. Что делаю теперь я? »… Я говорю проще – вина должна быть велика и очевидна. - Ты уничтожаешь всё живое, к чему притронешься. Чудовище и урод. Ты ненавидишь птиц, а ведь они есть самое яркое проявление свободы! Ты сажаешь на цепь людей, которыми хочешь обладать и играешь с ними, мороча и обманывая. Ты не должен жить. Ты не можешь существовать! - О, он раньше мог завернуть подобное, мой средний храбрый сын, – продолжил Лино, не слушая крики напавшей на него Марианны. Будто он говорил не с ней, а с пустотой, позволяя цыганке слушать его монолог. – Особенно в начале, когда у мальчишки начался краткий период «утверждения веры в кару небесную за былые грехи», – он снова повёл плечами, разминая спину, и направился к Марианне. – Что бы он, прежний, сказал бы сейчас? Семена греховной страсти – зависти и глупости – посеяла безумная женщина. И хочется мне узнать – как ей пришёлся вкус созревшего плода? И достаточно ли суеты в её существовании, чтобы признать это существование бессмысленным! – Лоренцо возник возле цыганки мгновенно. Шаг – и разделявшие их метры стали ничем. Светло-голубые глаза пытливо уставились в бледно-зелёные, будто выцветшие от пыли, подогреваемые изнутри тлеющим торфом бессильной злобы. – Ты стареешь. Не как Мать-Паучиха, а как человек. - Потому что я и есть человек, в отличие от тебя, Лутто, – она ответила гордо и дерзко, приподнимаясь на мыски, пытаясь стать чуть выше и «нависнуть» над ним. - Нет, потому что ты дура.       Лино коротко и резко ударил Марианну по щеке, отвешивая крепкую пощёчину. Голова цыганской шувани мотнулась и костяные подвески жалобно застучали, ударяясь друг о друга. То ли вскрикнув, то ли коротко взвыв, она ринулась на своего противника, норовя вцепиться пальцами ему в лицо. Словно она была не бессмертной и сильной женщиной, а обычной портовой попрошайкой. Лоренцо не стал перехватывать её руки или бить ещё раз. Он мягко скользнул в сторону, оставляя левую ногу на месте, и Марианна упала, запнувшись о его сапог. Лицом в мокрую траву, прямо под ноги к своему врагу и противнику.       Дёргаясь и ругаясь, женщина пыталась встать, но земля не отпускала её, удерживая за руки. Юбки задрались и тощие ноги в заляпанных джинсах молотили воздух. Марианна зарычала, упираясь подошвами в волглую землю, и раздался тихий треск – гнилые кеды бесславно закончили свою службу, порвавшись едва ли не пополам. - Ты потерялась, и вместо того, чтобы наконец-то жить, ты стала гнить. Есть два вида заблудившихся. Те, кто в тёмном лесу находят тропинку к домику злой колдуньи, и те, кто ломают себе шеи, становясь кормом для дикого зверья. Разница в том, что от колдуньи можно сбежать. А от сломанной шеи нет, – Лино поставил ногу на поясницу Марианны и надавил так же, как до этого давил птицу. – Ты глупа. Ты думала, что ты исключительна? Ты странствовала по свету, но не замечала никого, кто также бродил по лесу со свечкой в руках, играя с блуждающими огоньками. Знаешь ли ты, глупая птица, что трогать детей нельзя? Моих – особенно. А уж как расстроилась моя милая Мать-Паучиха, моя дорогая Старуха, – Лино со всей силы ударил Марианну каблуком по позвоночнику, заставляя кричать. – Ты даже помнишь, что такое «боль». Семьдесят лет, и такая дурёха… Напустила на меня птиц. А своими силами, без помощи чужих побрякушек и чужой же крови, ты что-нибудь можешь? - А ты? Ты сам создаёшь выродков, чтобы они тебе помогали, – прохрипела Марианна. - Я же сказал, не обижай моих детей, – он снова занёс ногу. Чёрный сапог был измазан в бурой жиже; попавшая на него влага с травы размыла багровые пятна, но не уничтожила. В послегрозовой темени Лино различал все оттенки красного на блестящей коже, прекрасно видел чёткий, чёрно-алый, кроваво-землистый отпечаток на спине Марианны.       Вина.       Велика.       Очевидна.       Уже опуская ногу – неторопливо, без замаха – чтобы не ударить, а именно вдавить, Лоренцо почему-то остановился. Прислушавшись, он обернулся к дальним силуэтам тамариска и, чуть склонив голову, тихо позвал: - Феличе, иди сюда. Оттуда тебе мало что будет видно, – и усмехнулся, когда из-за деревьев показались все трое. – Для кого я устроил этот спектакль? Для кого я сотрясал воздух и корчил гримасы? А вы почему-то выбрали плохие места на балконе. Здесь надо быть в первом ряду, чтобы в полной мере оценить великолепный подбор костюма, актёрскую игру и грим нашей примы! – Лоренцо отступил на шаг, а затем с размаху ударил Марианну ногой. Она взвыла, затряслась, загребая пальцами землю. - Ненавижу тебя! Ты чудовище, ты только портишь этот мир. Ты убиваешь его! Вор! - Что-то мне это напоминает, – Лино усмехнулся, покачал головой и повернулся к приблизившимся детям. Дэй, сунув руки в карманы тряпья, когда-то бывшего джинсами, с умеренным интересом оглядывал распростёртую на земле Марианну. Феличе нервно крутила в пальцах какой-то предмет и неотрывно смотрела на отца со странной смесью вины и надежды в глазах. Бо, по-прежнему одетый в чужие обноски, безразлично улыбался. Спокойный, расслабленный, словно вышел на вечернюю прогулку. – Как вам представление? - Цирк. Без коней, – Бо пожал плечами. - Но зато с великолепным клоуном на арене! – Дэй улыбнулся и, присев на корточки, стал внимательно рассматривать дёргающиеся ноги Марианны, особое внимание уделяя рваным кедам. - Но-но! Я – шпрехшталмейстер. - То цирк, то сюита, то театральная постановка. Ты уверен, что туристические экскурсии и ботаника это твоё, Старик? – Дэй резко схватил поверженную женщину за ногу, прекратив мельтешение и стал внимательно рассматривать добычу. – Какая гадость… а тебе ещё мои кеды не нравятся! - Vaffanculo, не уподобляйся опустившимся женщинам! Раз уж соврал и пошёл не на маяк, а сюда, то веди себя прилично. И ещё – раз уж вы все вышли в первый ряд, то, может, прекратите вытаптывать мою эрву* и скажете что-нибудь на прощание? Наша гостья так долго пробиралась сюда… Абсолютно идиотическими кривыми путями и со сбитым компасом. Никогда не встречал подобной глупости, смешанной с детской наивностью и фанатизмом, превосходящим даже последователей Савонаролы. А ведь они смогли меня удивить в своё время! - Не надо про это, – Бо скривился. – А болтать, когда враг… - Не враг. А помеха. К тому же, я уверен в том, что она не вырвется так же, как уверен в устойчивости моей печени к креплёному вину. - Папа… – Феличе наконец подала голос, ещё сильнее продолжая стискивать что-то в ладонях. - Что, моя дорогая? – Лино протянул руку и погладил её по щеке. – Почему ты так расстроена? - Я… я дура, я… – она прикрыла глаза и, собравшись с мыслями, резко и быстро сказала: – Отдай её мне! Ну, нам. - Кажется, новая причёска придаёт тебе решительности. Думаю, Борха и дальше продолжит следить за твоими локонами, – улыбнувшись нежно и тепло, Лино вдруг обнял Фели. Он был ниже её, но всё равно казалось, будто отец укрывает прячет, защищает свою маленькую глупую дочь. – Если ты так хочешь, то забирай. - Правда, можно? - Конечно. - Это тебе, – Феличе вдруг начала пытаться всунуть тот самый загадочный предмет отцу в руки. Её сотрясала мелкая дрожь, а глаза лихорадочно блестели, словно это было делом решения чьей-то жизни. - Что такое? – мужчина осторожно взял тёплый, нагретый ладонями предмет и отвёл руку в сторону, разглядывая его. Луна всё ещё была скрыта тучами, дождь искажал всё вокруг и ночной мрак надёжно скрывал остров, но он прекрасно видел лежащую на его ладони безделушку. Дешёвая поделка – плохо отшлифованная бронза и мутный янтарь. Загибающиеся в разные стороны лучи были слегка кривоваты, а силуэт основной фигуры клонился влево. И всё равно маяк на фоне солнца вызвал искреннюю, немного растерянную улыбку на лице Лино. – Я прямо вижу следы паучьих лапок на этой прекрасной вещице… - Я… я украла её. У Танилы, – Феличе покаянно опустила голову. – Увидела и не удержалась. Она ведь твоя. Такая вещь может быть только твоей. К тому же… тётушка Танила не просто так её купила. Я уверена. - Хитрюга. Знаешь, как подлизаться. Забирайте визгливую падаль и… а почему падаль больше не визжит? - Ну, она пыталась испортить трогательный момент, – Дэй тихо засмеялся. Марианна, которой он запихнул в рот её же носок, бешено замычала, пытаясь боднуть его головой. - Фу! Ты трогал её ноги! – Феличе, брезгливо скривившись, отшатнулась. - И ещё лицо. Тоже приятного мало. Ладно, понесли добычу, – Дэй за шкирку поднял Марианну с земли и разок встряхнул. Она начала неистово извиваться, стараясь дотянуться руками до Дэя, вцепиться ему в лицо грязными, измазанными в земле пальцами. Ухватить саму руку и, хотя бы попытаться поцарапать она, почему-то, не догадалась. - Какая гадость, – Бо с сожалением посмотрел на женщину, имевшую возможность стать ровней Таниле и тем немногим, что смогли потеряться в этом мире и найти свои. Или создать, как их отец. Жалкая, грязная, слабая, глупая. На что она надеялась, гадя в одиночку тому, кто уже много столетий не был одинок? Даже если бы Марианна могла сравниться с их Стариком… Что ж, у него были дети, которые считали, что вред и пакости в отношении отца – лишь их неотъемлемое право. Даже обязанность! К тому же, под этим небом существовала шутка вечности по имени Танила. Всезнающая, мудрая, сварливая и немного ревнивая, и она первой стала бы затачивать спицы! – Мы заберём мусор с собой, отец. Не отвлекайся на мелочи. - Как мило, что ты изволишь заботиться об этом, – Лино с ехидством поклонился ему и, сунув подаренную Феличе безделушку в карман, направился к брошенным к траве телам Сандры и Этьена. По-прежнему безжизненным и по-прежнему не мёртвым. - У него такое хорошее настроение, – Феличе всхлипнула, а затем уткнулась носом в плечо Бо и заревела. – Он и вправду счастлив. А я ду-у-у-ра-а-а… - Не вой. Оборванка начинает биться в конвульсиях и мне труднее удержать её тощее и смердящее тельце, – Дэй ещё раз, для порядка, встряхнул свою ношу, и Марианна перестала вырываться. Она с мрачной решимостью, нелепой по своей героичности, смотрела на детей самочинно назначенного в личные враги Лино. В темноте она плохо видела их, не различала черт лица. Лишь глаза ярко выделялись в размытых очертаниях – бирюзово-лазурные и зелёно-голубые. Морские, холодные глаза. * * * * * *       Гроза прекратилась. Шумный дождь сменился редкой моросью и напоенный влагой воздух звенел от свежести. Редкие раскаты грома разносились над морем и островом и утихающий шторм всё ещё напоминал о своей грозной силе. Но в старом доме, казалось, до сих пор вспыхивали отсветы от близких молний и слышался рокот бушующих волн. Тела уже совсем остыли, кровь загустела, превратившись в сухие чернила, а из поруганного и опороченного дома исчезли последние следы жизни, оставив после себя лишь пустоту и запах заброшенной скотобойни.       У невысокой белёной ограды возник Лино. Он шагнул из темноты, что всю ночь тенью стелилась за ним, словно из раскрытой двери, мигом оказавшись возле распахнутой калитки. С неким сожалением взглянув на гостевой дом, Лоренцо направился вглубь сада. Туда, где утром Дэй с Мартой жарили мясо. Туда, где она днём едва не затеяла драку, вступаясь за его старшего сына. За своего старшего брата. Он шёл улыбаясь криво, неровно, не отрывая взгляда от тёмно-серого силуэта, прекрасного в своей покорной, добровольной обездвиженности. Тяжёлые ветви, изогнувшись аркой, уберегали её от дождя и прятали, как самую великую драгоценность. Или как куклу, которую ещё не пришло время вынимать из коробки.       Ещё раз оглядев бывшую вдову Риккерт, задержавшись взглядом на сложенных руках, Лино медленно выдохнул, словно собирался с силами. - Mi gara la testa, mia figlia, – хмыкнул Лоренцо, с удивлением признаваясь в этом самому себе. Немного растерянный, он был похож на человека, который ждал ужасных новостей, а услышал хорошие, и теперь не мог поверить до конца в случившееся счастье. – Sei vicino... Ora il mio cuore è con me*, – он осторожно провёл ладонью по лицу Марты, откидывая волосы, задевая покрывшуюся коркой рану, пустую глазницу и рассечённую бровь. Мужчина прикоснулся губами к её лбу, возвращая лицу краски и изгоняя серость мёртвого мрамора, а после, осторожно подхватив на руки бесчувственное тело, вынес его из-под защиты древесного полога.       Лоренцо неспешно прошёл по тропинке, ведущей от дома к маяку и, когда кончились заросли чубушника, сошёл с неё. Сбивая с тугих травяных стеблей дождевые капли и не оставляя следов на мокрой земле, он неспешно шагал мимо высоких кипарисов, свечами возносившихся к небу. Мимо поникшей акации и цветущей хакеи . Мимо небольшого виноградника – резные листья блестели зеркалами, отражая в дождевых каплях фигуру мужчины, уносящего в темноту свою ношу. Сорт форастера, «чужестранный», который никогда не плодоносил, как и все другие деревья на Марасе, никогда не прогибался под тяжестью золотистых кистей, никогда не возрождался в молодом, с нотами персика и абрикоса, вине.       Лино изредка переводил взгляд на бесчувственную Марту, мирно покоившуюся на его руках. Снова пришло сравнение с ребёнком, что заигрался допоздна, уснул среди игрушек и которого теперь несли в кровать – к подушкам и плюшевым щенкам, ярким обоям и цветным рисункам над изголовьем. - Твой сон, как мост в ночных просторах. Ты по нему идёшь в тиши, – негромко заговорил Лоренцо по-немецки, полностью утратив певучий итальянский акцент. Но его голос был настолько полон нежностью и заботой, что резкость языка терялась в них, пропадала, оставляя лишь проникновенную гортанность. – Внизу – как сновиденье – шорох не то воды, не то души*. Славная, милая Марта. Твой сон так прекрасен, я вижу его… И как же радостно мне от того, что в нём есть Дэй, и Фели и Бо, пусть не видела ты ещё их, и я. Ты назвала меня, ты признала меня, и всегда, навсегда, навечно, ты будешь моей. Oh, mia cara figlia! – на его лице возникла лёгкая, немного безумная, как и эта ночь, улыбка. – Моё счастье станет безграничным, моя семья станет завершённой, мой остров будет цвести всегда, наполняясь плодами, и огонь маяка раскинет свет над всеми морями. Перед тобой будут открыты все дороги, все пути и даже бездорожье, горы перестанут быть неприступными, а пустыни – опасными. Весь мир ляжет к твоим ногам, желая, чтобы ты ступила на него. Я дам тебе всё что есть у меня и заберу у других то, что ты захочешь сделать своим. Потому что ты признала и призвала меня, mia Marta!       Вскоре Лоренцо вышел к обрыву у апельсиновой рощи. Третье представление на прекрасной сцене. Он остановился на миг у края, глядя вперёд, на бескрайнее тёмное море, а затем шагнул, проваливаясь в пустоту. Для Лино не было правил и законов, что человеческих, что природы – он, презрев все условности тварного мира, мигом оказался внизу, и занесённый над бездной сапог коснулся выглаженных морем камней. Возле вынесенного на берег древесного ствола, чьи переплетённые корни грозно устремлялись к небу, мерно покачивалась на мелководье широкая, крепкая лодка. Привязанный к корме канат тонул в волнах, вёсла лежали на берегу, и только застеклённый фонарь ярко горел на носу. В лодке, крепко прижавшись друг к другу, лежали Сандра и Этьен. Истрепавшаяся одежда и многочисленные ссадины на их телах, свидетельствовали о том, что к лодке Лоренцо доставлял их так же, как и выволакивал из дома – за волосы, не считаясь с целостностью чужих тел. Мельком глянув на них, Лино осторожно поставил Марту на камни и провёл ладонью по её лицу, будто снимал тонкую осеннюю паутинку. - Проснись, mia figlia, – позвал он и слегка подул ей в лицо. Марта сморщила нос и приоткрыла правый глаз. - Уже можно? – чуть хрипло спросила она, сонно щурясь, будто всего лишь спала, а не пребывала в состоянии живого мрамора. - Конечно. Я хочу сделать тебе подарок. Сегодня ведь хорошая ночь и нужно делать подарки дорогим людям. - Но мне ничего не надо, – чуть растерянно улыбнулась она, потирая ладонями лицо. То ли сонливость, то ли оцепенение до конца так и не оставили её. Марта видела всё так, будто её сжигал жар, та самая лихорадка, когда человек толком не понимает происходящее, хотя знает, что и зачем надо делать. - И всё же… – Лоренцо осторожно развернул её за плечи и подвёл на несколько шагов поближе к лодке. – Видишь их? Видишь эту женщину? Это она подарила сестре твоего бывшего мужа идею подать на тебя в суд. Она. - Откуда… откуда ты знаешь? – растерянно и удивлённо спросила Марта. Сандра была для неё теперь никем, и она не испытывала обиды по отношению к бывшей старшей сестре за это предательство. - Я умею спрашивать. А за характеристику на тебя, которую использовали в суде, mia bambina, эта женщина получила две тысячи евро. Для того, чтобы провести четыре дня со своим молодым scemo* в Баньер-де-Люшон*. Я должен был быть благодарным ей за то, что она решила приехать именно сюда, на Марасу, за то, что позвала тебя. Но сотворённое ею благо не перевешивает нанесённого вреда. Той грязи, что она принесла с собой на мо… на наш остров.       Лино крепко держал Марту за плечи и говорил негромко, прямо на ухо. Низкий голос сливался с шумом моря, затапливал её, проникая всё глубже и глубже. Внутри шевельнулась обида, и тут же ушла. Это ведь было тогда, а сейчас не имеет никакого значения! - Уже не важно, – спокойно ответила Марта, равнодушно глядя на пару в лодке. – Совсем не важно! - Действительно? - Они все уже не имеют значения, – она улыбнулась, чуть поворачивая к нему голову. В темноте её лицо по-прежнему казалось мраморным, и лишь багровеющая рана была единственным живым пятном. - Тогда не кажется ли тебе, что от ненужного следует избавиться? Отсечь. - Как бритвой Оккама, – Марта медленно кивнула. – Не следует множить сущее без необходимости. Излишние связи, как гнилые верёвки, должны быть отсечены, как и всё ненужное, лишнее, бывшее. - Бывшее, – согласился он. – Сандра так сильно хотела быть вместе с Этьеном! Лгала жениху и семье, сговаривалась со своей подругой, подставляла других и даже крала – и всё для того, чтобы спокойно трахаться с тем, с кем ей нравилось. На беззаботную жизнь нужны деньги, а их у povero ragazzo* было совсем не много. В отличие от его друга детства… - Я не люблю такую грязь, – Марта помотала головой. – И не понимаю! Почему продаваться и предавать – единственный доступный путь к счастью? Или единственно простой? - Именно. - Что ты хочешь с ними сделать? - Исполнить их желание! – ответил Лино. Он отпустил Марту, прошёл к вывороченному стволу и достал из-за корней тут самую потрёпанную холщовую сумку, в которую прошлой ночью собирал янтарь. Войдя в воду, мужчина подошёл к лодке и, высоко подняв сумку, чтобы Марта всё хорошо видела, раскрыл её и опрокинул над неподвижными телами. Тускло блестящие золотые монеты посыпались на Сандру и Этьена; вначале тихо, лишь поблёскивая в неверном свете фонаря, а затем с мелодичным перезвоном, завораживая и маня своим отблеском. – Это scudo d’Oro* тысяча шестьсот пятьдесят пятого года, отчеканенные в Папской области. Сейчас на рынке они стоят очень много, поверь, моя дорогая. Им хватит на долгую жизнь! – рассмеявшись, Лино отбросил в сторону смятый тёмный комок. – Безумное богатство, и всё для нежных amanti! Долгая жизнь вместе, в богатстве, и так близко, что дышать можно лишь только друг другом! - Я помогу, – Марта шагнула к нему и, войдя в воду, уперлась ладонями в мокрое дерево. – Пусть они, действительно, всегда будут вместе! Мне не жаль себя и свои умершие мечты. Мне жаль те каверны, что я так и не успела увидеть в гроте под маяком, – она вдруг смутилась и налегла на лодку, страгивая её с места. - Belissimo! – Лино пару раз хлопнул в ладоши и отзвуки, словно далёкий гром, прокатились над галечным берегом. Вскоре лодка закачалась на волнах, уносимая всё дальше и дальше в море. Сандру и Этьена ожидала бесконечность друг с другом, среди воды, соли и золота. – Всё именно так! – Лино подошёл к Марте и крепко обнял её. – Mia figlia. Вот так всё и заканчивается. - А как начинается? – осторожно спросила она, чувствуя, что задаёт самый важный и нужный вопрос. Лоренцо только покачал головой, незаметно опуская одну руку в море. Тёплая волна коснулась его пальцев, оставляя в них длинный серейторный* нож со светлой рукоятью, чрезмерно большой и громоздкий. Словно маленький кухонный меч был подарен ему осторожной волной, наполненной мельтешением рыжих искр. - А начинается всё только через боль, – еле слышно шепнул он и ударил Марту ножом в спину, пронзая насквозь и её, и себя. Багряная, тёмная кровь хлынула из двух ран, смешиваясь в солёной воде. Марта даже не вскрикнула – она смотрела на Лоренцо удивлённым, полным недоумения взглядом. Ощущая в своём теле холодную и зазубренную сталь, она не испытывала страха. Лишь один вопрос неистово бился в сознании – «Зачем?». Чувствуя, как вместе с кровью волны вымывают из неё остатки жизни, как тело заполняет гнетущая пустота, она судорожно пыталась найти ответ, вглядываясь в лицо мужчины напротив неё. И видела слитую с болью радость в ярко-синих, неистовых глазах. Чёрный Человек нашёл её, смотрел на неё и улыбался…       Секунды застыли янтарём, тягучей золотистой смолой и каждый вздох растягивался в бесконечность, не давая сознанию угаснуть. Марта знала, что умирает. Теперь – навсегда. И больше всего её пугало то, что вместе с ней может умереть и Лоренцо, поступивший так опрометчиво с самим собой. Собственной жизни ей не было жаль. Лишь тоска по острову, которого она могла лишиться, по его травам и ветру, по свободе и жаркому солнцу, по янтарю и той жизни, что ей была обещана, оставляла солёную горечь. Или то была морская вода?       Марта медленно растянула губы в улыбке, обнажая порозовевшие от крови зубы, и, чувствуя, как волны норовят сбить её с ног, медленно и осторожно обняла Лино. Он ведь сказал, что всё только начинается. Как же могла она быть такой маловерной? - Спасибо, – тихо шепнула она.       Море задрожало. * * * * * *       Феличе весело скакала по тропинке, ведущей к галечному пляжу. Тому самому, куда утром причалила лодка трёх воров янтаря и где он нашла странную, но правильную книгу. Женщина подпрыгивала, перескакивала с одного корня на другой, кружилась вокруг стволов деревьев, цепляясь пальцами за мокрую кору. Она смеялась и напевала что-то бессмысленное, будто вспоминала самые сложные слова и пыталась криво зарифмовать их. Феличе наслаждалась – ночью, ветром, грозным чёрным небом. Её не пугали отголоски грома и темнота, в которой она могла запнуться и упасть. Папа её простил, братья шли позади, приглядывая за ней, а мерзкая, гадкая цыганка молчала, удерживаемая крепкой рукой Дэинаи. О! Никто не мог вырываться из его хватки, в этом он опережал даже Бо! - Точно так же утром Марта поднималась на холм, – тихо сказал Дэй, глядя на мечущийся силуэт сестры. – Сдаётся мне, что и тут Старик приложил свою… - И к лучшему, – спокойно прервал его Бо. – Хватит уже дурью маяться. Танила была права. - А то! - Значит, ты специально отправил нас прямо к ней? - Ну, не прямо, – Дэй пожал плечами и для профилактики встряхнул Марианну. Он так и нёс её на вытянутой руке, иногда «нечаянно» задевая цыганкой мокрые кусты, деревья или камни. Та высокомерно молчала, изредка предпринимая попытку вырваться. Она была подобна Старику и Старухе, но так и не могла высвободиться из прежней жизни, поэтому и из захвата освободиться не могла. – Я всё же верил в ваши удачу и умение читать. - Что ты хочешь сделать с Марийкой? - О, нет, Борха, – Дэй покачал головой. – Никогда не открывай свои планы! Даже если шампанское готово выстрелить пробкой в глаз врагу, а женщина уже лежит на постели готовая ко всему, что ты ей дашь, и даже больше! Воля случая, кривая судьбоносного момента – и триумф станет фиаско. - А как же «не враг, а помеха»? – Бо насмешливо посмотрел на брата, привычно поддевая того схожестью мыслей с отцом. Так уж повелось – Дэй знал, что задумал Лино, отец был в курсе затей Дэинаи. И если средний брат мог возмущаться, спорить и противоречить, то старший, в лучшем случае, высказывал своё недовольство или указывал на слабые, по его мнению, стороны. Периодические случаи сбрасывания отца в море не считались – в конце концов, на цепи, прикованным к дереву, иногда сидел именно Дэй, а не Бо. Лино каждый раз воспринимал подобное как подлое предательство.       Милые семейные шутки. - Я не так хорош, как Старик. Это он умудряется продумать двадцать вариантов, выбрать сорок второй, да ещё и уследить за всеми детьми разом, не забывая про гостей и старую любовь. К тому же, я – вообще не он. Это Старику оборванка не страшна, не важна, не нужна и не противник. Для меня она враг. Необходимый в мелочах, но всё же враг.       В принципе, Бо это всё знал. И Дэй знал, что его брат в курсе. Но произносить эти слова было надо, говорить о подобном – необходимо. Как и сообщать ежедневно «Доброе утро», «Не подавись» и «Весёлой ночи». Вежливость и внимание, и никак иначе. - Это ты про Марту? - Угу, – Дэй «нечаянно» протащил Марианну по колючим кустам и продолжил объяснение. – Кто, как не цыганка мог бы так сказать правду, что она зазвучала хуже лжи? Фанатизм куда более разрушителен, чем расчётливость и манипулирование. - Хорошо, ты меня пристыдил, – Бо кивнул ему, соглашаясь со сказанным. Фанатиков он сам терпеть не мог, а что касалось манипуляций… О! В своё время он вдоволь насладился этой забавой, испытав удовольствие побыть и куклой, и кукловодом. Отец же действовал иначе. Он не управлял никем из них троих, он не дёргал их за нитки, пришитые к венам, даже когда они не были его детьми. Он играл с окружением, усиливая, ослабляя накал эмоций и привязанностей, ненависти и равнодушия… Он не будил чужие чувства, не заставлял совершать странные поступки, противоречащие душевной природе и самой личности своей «марионетки». Наверное, он просто позволял делать то, что так давно хотелось сделать! Та самая, пресловутая «свобода», пропагандируемая Марианной. Почему бы не ударить человека, раз ты давно этого хочешь, но тебя останавливают лишь нормы морали и возможное осуждение окружающих? Почему бы не предать того, кто благоволил к тебе долгие годы? И почему бы не забыть о брате, когда он больше не может устраивать и улучшать жизнь своей дорогой сестры?       Тряхнув головой, Бо отогнал едкие воспоминания, до сих пор не желавшие исчезать из его головы, и поспешил нагнать Феличе. Разыгравшись, она зачем-то уцепилась за высокую ветку дерева, сумев допрыгнуть за неё, а теперь боялась разжать пальцы. Спася сестру от ужасной угрозы порвать блузку и растрепать волосы, дальше он понёс её, усадив себе на плечо, прекратив бессмысленные подскоки.       Через двадцать минут, когда все трое спустились к берегу, небо успело слегка посветлеть, подёрнувшись седой пеленой поверх угольных туч. Словно гнев угас, и зола остыла. «Энки» качался на волнах метрах в пятидесяти от берега. Здесь, в водах Марасы, ему не нужны были ни якорь, ни швартовые тросы. Сами воды удерживали его, и резной лик древнего существа грозно и внимательно смотрел на остров. Бо тысячу раз был прав, когда дал бригу это имя. Серые паруса, наполняемые ветром, вздымались над палубой, и казалось, что корабль скользит по волнам в бесконечном, закольцованном беге. Бо и Дэй остановились под старым тамариндом, где у камня, удобного для долгого сиденья, стоял раскрытый ларец. Рядом с ним, покрытая водорослями и пропитанная водой, лежала канатная бухта, очень знакомая Феличе. - Это же с нашего иола! – неизвестно чему обрадовалась она и захлопала в ладоши. - Не ёрзай, – добродушно окоротил её Бо, придерживая так и норовившие соскользнуть бёдра. - Хорошо. Можешь опустить меня, я не буду бегать, – Феличе попыталась принять серьёзный вид, но радость и ожидание чего-то чудесного так и сквозили в её ярких глазах. Брат послушно поставил её на камни, а сам направился к бригу. – Куда ты?! - Туда. Я скоро, – он махнул рукой и скрылся, нырнув в тёмные волны. - А теперь, дорогая моя сестричка, возьми-ка эту верёвочку, – Дэй пнул ногой бухту. - И куда её? - Тащи поближе к воде. - А ты не мог сразу там оставить её? – натужно пыхтя, Феличе послушно поволокла канат на пляж. Она пятилась задом, то и дело спотыкаясь, но отпускать свою ношу и не думала. Это ведь Дэй её попросил! - Нет. Так было бы не интересно. В этом деле каждый должен приложить руку и проявить немного старания. Бухта – твоя доля, Феличе. - Как скажешь, – она остановилась, вытерла лоб и вновь вцепилась в бухту, волоча её в указанное место. – А папа точно не сердится, правда? - Если бы он был тобой недоволен, то ты сразу бы узнала об этом! Помнишь, как ты устроила скандал в Риме, когда потеряла в бассейне свои кольца? - Я была… уф, ну и тяжёлая!... не права, – Феличе выпрямилась, откинула назад пряди волос и с виноватым видом посмотрела на Дэя. На болтающуюся в его руке Марианну она обращала внимания не больше, чем на гальку на берегу. – Папа запретил мне останавливаться в отеле «Босколо Экседра Рома». И ездить в Рим вообще. Отобрал все украшения на целый год и… И отругал, как только я шагнула на берег. - Именно. Так что, если он не сказал тебе ни слова, значит – всё в порядке, – Дэй подмигнул сестре, оглядел пустой пляж, и довольно улыбнулся. - Что тебя так радует? – уж что-что, а улыбку старшего брата Фели могла различить в любой темноте. - Всё! – Дэй рассмеялся. – Только нам, кажется, кое-чего не хватает. Да, оборванка? – он повёл рукой, разминая локоть, а затем со всей силы впечатал Марианну в гальку, с явным удовольствием возя её лицом по камням. Женщина замычала, мотая головой и цепляясь руками за ветхие джинсы Дэя, присевшего на корточки. Ткань затрещала, разрываясь на худых бёдрах. – Ну вот, ещё одна тряпка испортилась, – Рыжик ещё пару раз протёр Марианной берег, поднялся и взглянул в покрытое ссадинами лицо. – Это чтобы ты не думала лишнего, дурная птица. - Что тут у вас? – Бо возник за спиной у Фели, словно он с Дэем поменялся привычками – бить и неожиданно появляться. С его волос стекала вода, мокрая одежда липла к телу – рубашка, которую он забрал с брига, казалась чёрной, а живот крепко стягивали ремни от ножен чинкуэды. - Развлекаемся в ожидании тебя. Ладно, хватит дурью маяться, – Дэй повернулся к морю.       Он не делал никаких жестов или пассов. Не звал и не произносил ни слова. Первенец Лино мельком взглянул на тёмные волны, словно проверяя, не стоит ли никто на пути его воли, и море тут же ответило ему низким гулом, изредка пропускающим высокие, чуть режущие слух ноты. Словно звук глубинного разлома прошёл сквозь толщу воды, смешиваясь с голосами уплывающих дельфинов. Тяжёлый, страшный звук поднялся вместе с высокой волной – узкой и длинной, как жадный язык. Она вздыбилась над морем, блеснув пеной как отблеском на заточенном острие клинка, а затем плеснула на берег. Ударила сверху вниз, разметав гальку, окатывая всех четверых брызгами. Феличе засмеялась, стирая с лица солёные капли. Для неё это все было весельем, фокусами старшего брата. И результатом фокуса был обломок мачты с куском рея, торчащий у кромки прибоя и глубоко ушедший в камни. - Кати бухту туда, – Дэй кивнул Фели и первым направился к мачте, что палым остовом торчала на фоне свинцово-печального неба. Марианну он тащил следом, держа цыганку за шиворот растянутой кофты. Бо последовал за ним, оставив Фели наедине с её важным, но тяжёлым заданием. Минут через десять она догнала-таки своих братьев, с удовольствием сбросив ношу к их ногам. Бо улыбнулся сестре, чрезвычайной гордой свершённым ею подвигом, вытянул конец каната и ловко перебросил его через обломок рея. Подпрыгнув, он подтянулся на рее, обхватил ногами скользкое дерево мачты и принялся неторопливо вязать крепкий, надёжный узел. Под его пальцами волглый канат становился сухим, теряя влагу и запах водорослей. Свисающий конец он умело свернул в петлю со скользящим узлом, и та заболталась метрах в двух над камнями. - И, так как я не могу лишить это «нечто» права на последнее слово… – нехорошо усмехнувшись, Дэй вытащил изо рта Марианна грязный носок и сунул его ей же за пазуху. Туда, где у женщин предполагается грудь. - Не смейте! – захрипела она сухим ртом, еле ворочая язык. – Вы не понимаете… Это грех, страшный грех! Я ведь не сделала вам ничего, что могло бы заслужить подобное наказание. Вы… Вы не сможете убить меня, – в сиплом шёпоте было столько страха, что на миг он представился Фели шелухой, опадающей с сухих губ оборванки. - Ещё как сможем. Ты слишком никчёмна, чтобы утверждать подобное, – Дэй поудобнее перехватил брыкающуюся Марианну и поднёс её к петле. Бо неторопливо надел верёвку ей на шею и неплотно затянул. - А старые навыки не забываются! Может, ещё немного ослабить? - Нет уже. Перелом позвонков нам не нужен. Пусть насладится видом острова, – довольно прищурившись, Рыжик покачал головой и Бо, позволив себе пару секунд раздумий, крепче затянул петлю. Марианна тут же визгливо засипела, хватаясь руками за верёвку и пытаясь ногами оттолкнуть братьев. – Странно. Она не должна бояться смерти. - А разве их вообще можно убить? – хмыкнул Бо и резко ударил Марианну по лицу, прекращая истерику. - Старик, Танила, Вавилонянин, тот хрен, что сидит на Гальхёпиггене … Я вообще не представляю, как можно прервать их путь. Они не знают такой вещи как «смерть», забыли о ней и Смерть сама плюнула на них. Они свободны. А эта дура, орущая про свободу и поставившая между ней, нищетой, убогостью и грязью знак «равно», забыла, зачем она потерялась и куда должна была идти. Разве она приняла кого-то из табора, попыталась дать пресловутую «свободу»? Нет. Она не смогла никого повести за собой, и сама ни за кем не пошла, – Дэй говорил неожиданно серьёзно, и каждое его слово было похоже на камень. Холодный, мокрый камень, покоящийся на дне и никогда не знавший света солнца. – И мне любопытно, кто, кому и что напел, когда Сандра зачем-то решила удержать уходящую сестру, хватая её за ноги? Я знаю, что моей вины в этом нет. Отец тем более непричастен. А твоя вина, оборванка, есть. - Если бы девочка осталась с семьёй, то Лутто не получил бы её, – мутные глаза на миг вспыхнули, озарённые отчаянным фанатизмом. – Даже её смерть была бы лучшей долей, чем та, что уготовал бедняжке ваш хозяин! – уверенная в своей правоте, цыганка нисколько не сомневалась в действиях и последствиях. Как и Лино. Но если он был на своей земле и в своём праве, если Марта добровольно услышала его, то Марианна нагло влезла не в своё дело. - Ты причинила боль нашей сестре. Да, я уже могу так называть Марту. И это куда более серьёзное преступление, чем испорченный иол, вмешательство в дела семьи и вред, нанесённый отцу. К тому же, твое преступление – глупое. Ты ничего не продумала, не подготовила план бегства и даже не попыталась узнать и понять Марту, чтобы попробовать её обмануть, предложив участь лучшую, чем она себе захотела. Делая первый шаг, надо думать о втором, – Дэй кивнул Феличе, которая, затаив дыхание, слушала брата. Об этом она не знала. Что цыганка сделала с выбранной папой девочкой? Неужели, что-то непоправимое?       Марианна попыталась сказать ещё что-то, но Дэй разжал руку, и она повисла на верёвке, цепляясь за петлю грязными пальцами с сорванными ногтями. Многослойные юбки бились рваным парусом, из-под них то и дело выглядывали ноги; одна по-прежнему и белела голой пяткой, с которой Дэй стащил носок. Бо, пристально всмотревшись в побагровевшее лицо шувани, вынул из ножен чинкуэду и без замаха, медленно и плавно, вонзил её в бок женщине. Насквозь. Когда он вытащил клинок, то рана начала затягиваться, а потом вдруг вновь раскрылась багровыми краями. Раз за разом Марианна пыталась залечить её и каждый раз всё пропадало втуне. - Честнее было бы сразиться с ней, но она не держит меча, лишь вызывает птиц. А с ними я уже сталкивался, – Бо вытер клинок ладонью. А затем снова, не торопясь, погрузил чинкуэду в тело цыганки. Помедлив пару секунд, он с видимым сожалением обломал клинок. Крепкая сталь надрывно хрустнула, зажатая его пальцами, оставив в руке лишь украшенную рукоять. – Сойдёмся на том, что это возмещение испорченной ночи, – он со сожалением посмотрел на останки верного меча, который был с ним все долгие, долгие годы. Пусть «воловий язык» сослужит последнюю службу, вбирая в себя кровь чрезмерно деятельной Марийки. - Но ведь и тогда твоим противником была не она, а те же птицы. Слабые против тебя. И смертные, – жёстко ответил Дэй. – По сути, сейчас всё так же.       Он покачал головой и потянул брата в сторону, за ними тут же шагнула Фели. Все трое отошли от мачты подальше, то ли чтобы Марианна не задела их, то ли для того, чтобы лучше было видно подвешенное на рее тело. Бо, полюбовавшись с минуту на неприятное, но необходимое зрелище, вынул из кармана горсть подвесок – апатит, лазурит, ларимар и серебро. Феличе, не дожидаясь приглашения или разрешения, потянула к ним руку. Зажав в ладони цветок и раковину, она на плотно зажмурила глаза, отделяя себя от хрипящей на верёвке цыганки.       Давным-давным-давно, разыскивая хорошего картографа, Лоренцо Энио Лино с сыновьями забрёл на окраину портового города Синиша*, где нищие и шлюхи жались к стенам в тесных переулках, и мало чем отличались друг от друга. Вонь и грязь, равнодушие и писк крыс. Там он прошёл мимо девки, у которой на груди висела деревяшка с нацарапанными углём двумя линиями.       Два. Два сольдо.       Девка мычала и хватала проходящих за руки. Она почти не понимала своей жизни, потому что была тупа, как корова, но знала – если не принесёт домой хотя бы десяти сольдо, то дядька побьёт её, а после отдаст сыновьям. Нищая шлюха была красива, и её можно было бы продавать куда дороже, но помимо беспросветной тупости она была почти немой, плохо умела ходить и вечно норовила уползти в сторону доков, откуда было видно море. Единожды увиденное, оно манило её и тянуло к себе. И тогда, когда мимо неё прошёл молодой мужчина с охапкой карт в руках, она вцепилась в его ноги, пачкая светлые чулки своими грязными пальцами. Он не отпихнул её, лишь остановился, глядя с чуть равнодушным удивлением на обнаглевшую грязную девку. Идущий следом рыжеволосый парнишка с любопытством взирал на эту сцену, подбрасывая в ладони витую ракушку. А ушедший вперёд мужчина с ярко-синими глазами вернулся, и услышав попытки произнести слово «море», взял девку на руки, не обращая внимания на грязь и запах, и потащил прочь. Не в пропахшие рыбой и дерьмом доки, а на окраину города, поближе к мысу Святого Викентия, откуда можно было увидеть море во всём его великолепии.       И ни один из его сопровождающих не проронил ни слова. После, когда красивая дурочка ползла следом за уходящим незнакомцем, они тоже молчали. Ничего они не сказали и когда она, то ли по следу, то ли благодаря животному чутью, нашла ранним утром дом, где все трое остановилась. Ещё более грязная, мерзкая, воняющая нечистотами, сквозь которые ползла ночью и… ждущая их у двери.       Лоренцо Энио Лино забрал её с собой на Марасу и назвал дочерью. Он создал её, дал имя, семью и научил ходить. Марианна, какими бы благими намерениями она не оправдывала свои действия, не тянула из грязи, не учила. Она оставляла в ней и радостно плюхалась рядом, считая свободой именно это. И дело не в миролюбии и цене пролитой крови. Дело в движении, в стороне, в которую надо идти. Идти, а не валяться на месте!       Феличе оскалилась, изогнув губы так, что на миг стала неотличима от Лоренцо Лино и распахнула глаза. Марианна, хрипя и дёргаясь, всё так же болталась на рее. Правильно – повешение её не убьёт. Но ведь цыганку ждёт не только оно! Размахнувшись, Феличе с силой провела рукой по подаренному Бо кольцу, разрывая своё запястье и щедро полила кровью драгоценные подвески. Тёмная влага скользила по искусно вырезанным птицам и раковинам, по лепесткам цветов и резным листьям. Дивная, тонкая работа, созданная рукой её отца, была обращена против всей их семьи и это тоже было достойно наказания. Кровь не стекала, не раскрашивала серебро и камни алым – она вливалась внутрь, поглощалась и исчезала, оставаясь внутри, перебивая собой все следы Марианны. Горечь и обида, испытываемые Феличе, заполняли подвески, буквально раскаляя их.       И всё же Бо метнул свою долю первым.       Небольшие, лёгкие безделушки просвистели в воздухе и, столкнувшись с телом, вонзились в него, словно пули. Марианну затрясло. Феличе с удовольствием последовала за братом, втайне боясь, что не добросит, что у неё не хватит сил и умения, но камни и серебро словно сами сорвались с её ладони и нашли свою цель. А Дэй молча смотрел, катая в пальцах один единственный камешек, ракушку из ларимара. А затем в послегрозовой тиши, нарушаемой лишь вкрадчивым шелестом волн, послышались пронзительные, резкие звуки – птицы, которым не было места на Марасе, летели к южному пляжу, повинуясь дикому зову. Бело-крапчатая стая, не пытаясь остановиться или сменить курс, налетела на Марианну, чиня ей ту же расправу, что она уготовила Лоренцо. Птицы рвали её тело клювами, вырывали лапами куски мяса, надсадно крича и норовя выклевать глаза. - Подобное к подобному, – спокойно произнёс Дэй, не отрывая взгляда от Марианны. Да, будь она подобна Таниле, он бы жизнь потерял, пытаясь ей навредить. На оборванку он потратил едва ли больше, чем когда поднимал со дна придуманный Мартой корабль.       Время шло. И в диком клёкоте, уродовавшем ночь, всё так же чётко звучал хрип повешенной женщины. Наконец Дэй двинулся к мачте, продолжая небрежно поигрывать резным камешком. В темноте его силуэт был будто подсвечен изнутри слабым светом и каждое движение на миг оставляло золотисто-оранжевый след в воздухе. Несмотря на лёгкость шагов и движений, на худощавую фигуру и вытянутый силуэт, Дэй в этот момент более всего походил на таран или же приливную шквалистую волну. Мощь и неудержимость не виделись – ощущались! Он бесшумно шагал по мокрой гальке, вспоминая дневных воров, наведённых оборванкой на берег. О, сюда иногда заплывали нежданные гости, но не так целенаправленно и нагло. И далеко не всегда случайные посетители начинали спешно воровать янтарь, будто знали, что за ценности лежат среди серой гальки. Следом возникло видение смущённой, полной надежды женщины-мышки, тянувшейся к нему и боявшейся, что её поймут «не так». Женщины, которая настолько верила ему, что без лишних вопросов потащила к лодке тело убитого вора, кипя негодованием из-за попыток украсть кусок окаменевшей смолы. Нет, Дэй никогда не подарит ей чёрный камень, и плевать, что когда-то Марта была вдовой. Глупой, испортившей свою же жизнь бывшей женой такого же глупого мальчика, умершего потому, что не смог разобраться в желаниях и последствиях, как своих, так и жены.       Дэй взмахом руки разогнал всех птиц, обнажая окровавленный, в обрывках ткани остов. Разверстые раны, изуродованное лицо и всё те же попытки освободиться. Нет, из этой верёвки ещё никто не вырывался. Рыжий медленно прижал кусочек ларимара к разодранному лбу и стал неспешно вдавливать его, словно сажал семечко в каменистую почву. Марианна забилась так, будто её тело прошили высоковольтные разряды, подбрасывая наверх, мотая во все стороны и вызывая конвульсии. - Никогда ты больше не причинишь вреда моей семье, – тихо произнёс Дэй и совсем не удивился, когда остатки губ шевельнулись, выплёскивая наружу кровь вперемешку со словами. - У тебя, выродок, нет и не может быть семьи. - Выродок – это тот, кого родили. Так что выбирай ругательства более точно, оборванка, – он отошёл от цыганки на шаг, а затем, схватив за шею, легко сорвал с верёвки. Дэй будто стал выше ростом, вытянувшись, раздавшись в плечах. Он стал подобен смутной тени, исказив свой человеческий облик. Одним движением, от плеча к локтю, а от локтя к запястью, он легко зашвырнул цыганку в море. Подобный волне изгиб крепких рук, бросок, почти не потребовавший усилий, и обезображенный силуэт Марианны с заметной даже в темноте верёвкой на шее, мелькнул в небе, чтобы в следующий миг быть подхваченным огромным, вырвавшимся из моря щупальцем. Древнее порождение глубины ждало приказа своего хозяина, своего бога, и дождалось. Замерев на пару секунд, щупальце сильнее обвило искалеченное тело, а затем потащило в море. На дно, в недосягаемую глубину. - Во тьме, в тишине, раздираемая нашей болью изнутри, перевариваемая тварью более древней, чем все построенные человеком города, Марианна будет умирать столько же лет, сколько она прожила. И никогда не покинет морского дна, даже после смерти оставшись там, откуда не желала подниматься. Через отмеренный обратно срок она станет тенью древнего океана, одной из многих в моём владении. - Дэй, а что это было? – Феличе, перед глазами которой до сих пор стоял вид гигантского щупальца, осторожно приблизилась к брату. – Или кто?

Под громоподобными волнами Бездонного моря, на дне морском Спит Кракен, не потревоженный снами, Древним, как море, сном.*

Дэй говорили негромко, словно для себя, и Фели поняла, что лучше не переспрашивать у брата, чьи слова он сейчас произнёс. Немного помолчав, Рыжик ответил притихшей сестре более подробно и понятно, то и дело пиная кедами мелкие камни: - Это был кракен, Фели. Древнейшее существо, то ли чудовище, а то ли любимое порождение океана. Он один из последних, что остались дремать на глубине, видя сны об иных временах и мирах. А ещё у него такой же скверный характер, как у Старика, и он так же не любит глупых птиц, лезущих не в своё дело, – Дэй грустно улыбнулся. Он тоже был одним из последних, если не самым последним из всех. Да и были ли эти все, или же он всегда был одинокой мыслью океана, его дыханием и безбрежностью? Лишь благодаря отцу Дэй стал первым и единственным. Он шагнул на берег, сумев увидеть солнце. Сумасшедший, заблудившийся мальчишка, притворяющийся стариком, дал ему жизнь, руки, ноги, остров и семью. - Куда мы теперь? – осторожно спросила его сестра, не в силах терпеть тишину. - Вы на бриг, а я наведаюсь к отцу. - А мы? Ты к папе, а мы нет? – тут же возмутилась Феличе, которой хотелось поскорее и увидеть свою сестру, и убедиться, что с Лоренцо всё в порядке. - А мы подождём, – Бо приобнял её за плечи. – Не торопись. - Отец знает, что с нами всё в порядке, а вот кое-кто явно будет рад нашему визиту. Хотя бы для того, чтобы вволю отругать за совершённые ошибки. Думаю, одного дня нам всем хватит для короткой передышки, – Дэй щёлкнул Феличе по лбу и шагнул в море, небрежно помахав им. Надорванный кусок джинсы на его бедре мерно колыхался в такт шагам. - Какие ещё ошибки? – она недоуменно захлопала ресницами, явно не понимая, про что сказал Дэй и подняла взгляд на Бо. - Ты едва не раздавила паука, когда скакала по камням, – он еле сдержал смех, вспоминая арахнида, улепётывающего подальше от неугомонной в своей радости сестры. Достанется же кому-то клубком по милому личику! А за украденную безделушку – тем более.       Море задрожало. Словно что-то вздыбило тектонические плиты, словно зарождающееся цунами рвануло на волю – дрожь прошла по толще воды, всколыхнула волны, бросая их на берег буйным шквалом. Вместе с одной из волн на гальку шагнул Дэй. Оглядев отвесную скалу задумчивым, спокойным взглядом, он повернулся обратно, лицом к морю. Две тёмные фигуры, недвижно застывшие в бушующей воде, окрашенной красным, были всё так же соединены острым и длинным ножом. - Какая милая ночь, – Дэй потянулся, от чего ветхая майка на его плечах едва не затрещала. – Какая послушная дочь. Надо будет хорошенько поприветствовать новую сестрёнку! – он уселся на вывороченный ствол, принесённый морем, и замер в ожидании.       В третий раз он наблюдал за тем, как умирали и рождались люди. Третий раз он видел то, что единожды испытал сам и никак не мог оторвать взгляда. В этот раз Дэй ощущал каждой каплей моря, как вытекала из Марты горячая, красная кровь, как окутывала её та тьма, что жила внутри Лоренцо Лино. Впервые это случилось возле Вианы, когда разъярённый Бо, именуемый ранее Чезаре Борджиа, бросился с мечом в руке на проклятого бродягу, которого несколько раз убивал до этого. Дэй сидел на снятом с убитого коня седле, посреди побоища, под ярким солнцем Наварры и следил за жутким, гротескным танцем – человек, потерявший всё, пытался убить кружащего вокруг него безумца и не мог ни задеть, ни ранить, ни коснуться на излёте.       Все предали его, постарались забыть о низвергнутом герцоге, ранее бывшим недостижимым божеством. Его обрекли на заранее проигрышный бой, постаравшись напоследок выжать из вен все капли крови, а после бросили. У стен небольшой крепости Вианы живой мертвец, готовый к смерти, увидел бродячего торговца, с интересом ожидающего начала боя, а рядом с ним сидел то ли рыжий приблуда, то ли подмастерье… Герцог бросился вперёд, один, пустив вскачь коня и должен был погибнуть первым. Ни страх врагов, ни мастерство, ни удача не могли спасти его. А Лино спас. Он убил тех, кто грозил смертью человеку, выбранному им в сыновья. И потому смеялся над глупыми попытками спасённого им дурачка нанести ему хоть какой-то вред. Лино говорил и кружил вокруг взбешённого быка, утратившего всё, что было когда-то значимым в его жизни, и потерявшего даже некогда преданную и верную ему сестру. А затем, когда Бо отбросил меч и рассмеялся, надрывно и глухо, бродяга предложил пойти с ним. Увидеть то, что видит он. Услышать этот мир так, как слышит его он сам и пройти по земле и воде свободным шагом, потеряться, стать чем-то другим. И отчаявшийся безумец, спрятавшийся в теле опального капитан-генерала и гонфалоньера* церкви, согласился. После чего Лино обнял его и одним движением перерезал им обоим горло. О, как же бушевал Чезаре, когда очнулся. И как же смеялся Дэй, наблюдая все попытки отца успокоить безумного быка, мечущегося от «искупления грехов» до «воздаяния всем иудам». Это было весело! Но однообразно. Младший брат отказывался от данного ему имени, ругался с отцом, цеплялся за старую родовую фамилию и отчаянно пытался понять, кем он теперь стал и на что ему потратить подаренные свободу и вечность.       И тогда Лино, положившись на случай и слепой выбор верного пути, нашёл в Португалии самую прекрасную женщину в мире. И самую отвратительную дешёвую шлюху. Всё едино. И здесь, на Марасе, тонкая шпага одновременно пронзила их сердца, связывая навсегда смертью, соединяя кровью. И ставший Борхой Борджиа вместе с отцом учил её говорить и ходить, читать и умываться, следить за собой и не бояться моря. Первым словом в жизни Феличе, разумеется, стало «Па». Вторым «Бо». А третьим – «Мру». Она отказывалась звать Дэя иначе, чем «Море» и кошкой муркала, когда видела старшего брата на берегу. Иногда она пряталась за спину Бо и явно стеснялась Рыжика, чуя в нём более стихию, нежели чем человека. Сейчас же Дэй в третий раз видел это чудо – рождение новой крови. И был счастлив. Потому что выбор отца вновь был безупречен.       Отряхнув руки от осклизлой коры, Дэй спрыгнул с древесного ствола и зашагал обратно. Остановившись на кромке прибоя так, что волны еле достигали обутых в порванные кеды ног, парень широко улыбнулся, оглядывая две замершие в воде фигуры. Даже умирая в очередной раз эта женщина не сомневалась. Прекрасная, чудесная Марта! Именно такой – преданной, жаждущей семьи – не хватало этой земле, его отцу и ему самому. - Пора возвращаться, Старик, – тихо произнёс он, чувствуя, что в горькой воде больше не было крови. Море забрало её всю. Марты Риккерт более не существовало, она исчезла там же, где оказалась навсегда заперта безумная бездомная цыганка, забывшая себя. Море славится своей жадностью, оно всё забирает себе. Море – как Лоренцо Энио Лино. – Нам пора домой, – Дэй спокойно смотрел на отца, выходящего из воды с Мартой на руках. Она не выглядела мёртвой – снова вид уснувшего ребёнка, беззащитность и полное доверие. – Только вот куда, а, Старик? – Дэй вдруг насупился и стукнул кулаком отца по плечу. - Э-эй, vaffanculo! – возмутился тот, снизу-вверх глядя на рассерженного чем-то сына. – Я и так еле стою на ногах, а ты не проявляешь и капли уважения к уставшему… - Идиоту, – завершил Дэй тираду отца. – Куда ты её отнесёшь? В домике трупы, на маяке – бардак… - Когда мы оттуда уходили, всё было в порядке, – Лино прищурился, внимательно глядя на Дэя. – Что ты натворил на маяке? - Искал целые штаны. Как-то оно само вышло, – Рыжик потянулся. - Вот и иди приводить в порядок дом, scemo! А я отправлюсь на маяк. - Не честно. Дом загадили твои гости, а отмывать засохшую кровищу и чьи-то кишки с потолка мне? - Кажется, ты сам смог убедиться, что в этот раз всё обошлось без кишок, – Лино фыркнул и, довольно осклабившись, направился вдоль линии прибоя к маяку. Он собирался обогнуть остров и выйти к гроту, а затем спокойно пройти наверх по скрытой лестнице. Сил на то, чтобы подняться наверх по отвесной скале, у него уже не было. - А кровища? – насмешливо спросил Дэй, вышагивая рядом. Он то и дело бросал заинтригованный взгляд на безжизненное тело Марты и казалось, что он, словно проказливый мальчишка, еле удерживается от того, чтобы ткнуть её пальцем и проверить – живая или нет? - Кровища есть, но я бы не сказал, что много. Вроде бы… – Лино задумался, припоминая, как разрушительно повеселились в доме «гости», получившие свободу творить то, что им давно хотелось. Может, не стоило отпускать их на волю так резко и быстро, не оставив ни одного запрета или правила? А может, и стоило – в его памяти всплыло багровое пятно на ступенях и взгляд сразу же прикипел к обезображенному лицу Марты. – А надо было больше! - Кто её так? – спросил Дэй, проследив за взглядом отца. В принципе, ему было всё равно. Есть глаз, нет его – это всё та же Марта. Домашняя девочка с сердцем, проросшим травами Марасы. - Уплывшая в золотой гондоле baldracca*. - Я понаблюдаю за ними, – в голосе Дэя послышалась акулья хищность. – Присмотрю, чтобы они как можно дольше наслаждались своим счастьем. - Какой послушный старший сын! Что с оборванкой? - Ничего хорошего. Семьдесят два года умирания за семьдесят два года полученной в дар жизни и вечное посмертие в том месте, где лежат погибшие корабли и живут древние твари. Там, где могу побывать лишь я. - Идиотка, – выдохнул Лино. – Безграничная идиотка. Надо же так бездарно просрать собственную вечность! - Ладно, Старик. Увидимся утром. Или вечером. Или через два дня, не знаю, – Дэй кивнул отцу и шагнул в сторону, полностью растворяясь в ночной темноте и оставляя Лино одного, с телом Марты на руках. Рыжик убедился в том, что на этом берегу всё в порядке, и теперь должен был посетить другой берег. Тот, к которому неспешно плыл «Энки» и где их всех ждала рыжеволосая женщина с уставшими зелёными глазами. - Ну что, милая? Пойдём? – Лино с лёгкой полуулыбкой посмотрел на бледное женское лицо, лишённое и красок, и жизни. – Нам осталось совсем немного. Скоро ты окажешься дома и навсегда останешься здесь. С нами… Как же рады будут Борха и Феличе тому, что в нашей семье теперь будешь ты, моя Марта Тенера Лино!       Вскоре узкая полоска галечного пляжа расширилась, отхлынула в сторону, открывая вход в грот и лестницу, ведущую наверх. Сапоги Лоренцо бесшумно ступали по сухому дереву, словно прошедший шторм с ливнем совсем не коснулся его. Крошечные огоньки изредка вспыхивали на скальной стене, обозначая границы подъёма. Всего сутки назад, даже меньше, наверх на руках её нёс Дэй. У Марты были содрана спина и колени, и она боялась всего и вся, пребывая в страхе от предательства сестры и надуманных подозрений. А сейчас он нёс её сам. Спокойную, такую рассудительную в последние мгновения своей жизни, осознавшую, что лишнее – всё лишнее – надо отсечь. И если твоя жизнь мешает, то её тоже надо прекратить и начать новую! Только так. - Я расскажу тебе великую тайну, которую знают все. Потому что все её видят и не знают, что это тайна, – поднимаясь по ступеням, Лино говорил тихо и нежно, и смотрел не под ноги, а на умиротворённое, спокойное лицо Марты. – Это не правда, что я тебя убил. И не правда, что я тебя спас. Нельзя убить мертвеца и спасти его, а ведь ты была ходячим трупом, моя дорогая, милая Марта. Ходячим, бездумным, унылым мертвецом с тусклыми глазами, без желаний, привязанностей и ненависти. Я даже могу тебе сказать, когда ты умерла. И не потому, что я знаю «некую правду». Ты сама сообщила мне это, сама. Ты всегда знала, но отрицала, чтобы продолжить своё бессмысленное существование в ожидании меня. Не сейчас – анабиоз и сон. Твоя жизнь в Дармштадте была ими. Это было твоё умирание и увядание, а затем – кома, со слабым сахарным привкусом гниения, – Лино остановился, глядя вверх, на вершину лестницы. Ступеней осталось мало, а сказать надо было ещё многое. Произнести, отпечатав в замершем разуме, чтобы сожаления и излишние раздумья о прошлом больше никогда не омрачали жизнь его девочки. Это было тяжело – говорить о смерти драгоценного существа ему же. И всё же в этот раз тяжёлый, но необходимый монолог давался ему куда как проще! Рассказать павшему гонфалоньеру историю его ошибок и промахов, перечислить отмытой уличной девке имена тех, кто покупал её… Полное равнодушия сердце болело, и если бы Лино мог умереть, то он умер бы и тогда, и после, и сейчас. – Ты умерла, когда не смогла заплакать на похоронах своего мужа, которого ты погубила. Ты уничтожила и его, и себя. Несбыточные мечты, твой эгоизм и жажда семейного чуда задушили вас одной на двоих петлёй. Его – буквально. Тебя – морально. И ты перестала жить, и просто была, как фонарный столб, как растение, как пустой гроб, оставленный на краю могилы пропавшего без вести. В этом твоя схожесть с глупой, упустившей свою бесконечность Марианной – желание осчастливить против воли, согласно своим кривым представлениям о том, что это такое. Но ты, mia preziosa figlia , отсекла своё заблуждение, смогла оторвать кусок собственного мяса, скормив его псам, орлам и быкам. Ты смогла прервать бессмысленное существование, решилась на шаг в бездну моря, уничтожила своё кривое отражение, отошла от тех, кто отрёкся от тебя. И возлюбила то, что открылось тебе. И это прекрасно в тебе, topo silenzioso*. Умение делать, а не только мечтать. Творить, не останавливаясь на словах, – Лино шагнул на последнюю ступеньку и, огибая закрывающие лестницу кустарники, завернул к маяку. С каждой секундой, с каждым сказанном словом его шаги становились тяжелее, сапоги оставляли глубокие вмятины в земле, будто он нёс не женское тело, а неподъёмный валун. Озаряющий море ярким огнём маяк доносил свои отсветы до одинокой фигуры хозяина острова, и непроницаемо чёрная, сотканная из небытия тень лениво скользила за ним, то отставая и удлиняясь, то прячась у самых ног.       Вскоре Лоренцо остановился возле маяка. Величественное древнее строение возвышалось над ним, разрезая ночную мглу над морем ярким, оранжево-красным лучом. Маяк возжигал Дэй, и это был его цвет. Цвет янтаря, цвет духа Марасы. Оставалось сделать несколько шагов, чтобы принести Марту домой. Чтобы прежняя её жизнь исчезла, оставшись смутными воспоминаниями, а новая – настоящая – навсегда овладела ею. Сколько же сил было отдано этой девочке, сколько крови и боли он показал, лишь бы увлечь, заманить, показать ей остров и тех, кто жил на нём… И все сошлось, все свершилось. Вот она – лежит на его руках, легкая, размытая морем, отказавшаяся от своей прежней крови и принявшая его проклятую, чёрную, злую кровь. - Я жаден, mia figlia, – проговорил Лино, ногой распахивая двери, ведущие внутрь маяка. – И всегда беру то, чем мне хочется владеть. Будь то морской дух, один из лучших полководцев или проститутка с лицом богини и умом ребёнка. И все знают, что я люблю всё, что считаю своим, и считаю своим всё, что полюбил! Я жаден, безумен и… это я. Лоренцо Энио Лино по прозвищу Лутто*. Добро пожаловать в семью!       Ветер гнал листок бумаги над неспокойными, встревоженными бурей водами. Пропитанный дождём, намокший от брызг жадных, пытающихся до него дотянуться волн, он кружился над морем, медленно достигая суши. Записанные на бумаге слова лишь слегка размыла влага, исказив контуры острых букв и странных слов. Сложенный пополам бумажный посланец надёжно хранил доверенную ему тайну. Он не пропал во время обвала в гроте, пережил долгий день среди чужих людей и дождался того часа, когда его отправили в полёт с обрыва у апельсиновой рощи.       Незадолго до рассвета листок достиг городка Марина-ди-Камерота, скользнул над стройным рядом лежаков на берегу, мелькнул в отражении тёмных окон, чуть заколебался над крышей никогда не спящего «Мерроу» и опустился на крыльцо гостевого дома «Лён и Фенхель», прямо к ногам рыжеволосой женщины. При виде бумажного крыла, исписанного знакомым почерком, усталость и морщины стали медленно пропадать с лица женщины. Тускло-зелёные глаза сверкнули молодой буйной зеленью, а из рыжины волос исчезли редкие нити серебра.       Танила улыбнулась, обнажая белые острые зубы и небрежно подобрала мокрый листок. Она развернула его и, сняв ненужные сейчас очки, пробежала глазами по ровным строчкам с витиеватой и неразборчивой подписью внизу.

Ночь и ночная дорога – это одно и то же. К тайне твоей любви иду по черному бездорожью. К тайне твоей любви – ветром морей тревожных, светом горных вершин, ароматной цветочной дрожью.*

- Старый дурак, – чуть дрожащим голосом произнесла Танила, комкая листок в руке, – знаешь, чем порадовать моё сердце! Ты помнишь, как я любила их – мятежных, безумных поэтов, рождённых землёй моей родины. Они всегда напоминали мне о тебе… Всё-то ты помнишь, Энцо, ничего не хочешь упускать из своей памяти, жадный ты кракен. Все слова, что я тебе говорила, все удары и каждую спицу, которую я вонзала в твои наглые глаза, все мои желания и надежды, ты сохранил и сберёг. Как бы я хотела, чтобы море и горы были ближе, чтобы Бездна и Вершина слились вместе, но тогда ведь этот мир рухнет, да, Энцо? И только дороги, земляные щупальца твоей жадности, соединяют их. Дороги и бездорожье, – она закусила губу и улыбнулась так, словно преодолевала боль. – Ты счастлив, я знаю. Всё случилось так, как ты хочешь. Всё-то должно быть твоим, а что не твоё, то им станет. Ты придёшь и заберёшь, уведёшь и утянешь за собою… Но ты ведь знаешь, что я тоже нетерпелива. Я приду к тебе раньше, приду на твой дурацкий остров посреди мерзкого мокрого моря. Дождусь твоих детей, отругаю их, поднимусь на корабль и приду. К тебе.