Хозяин Марасы

Я не раз затеривался в море, С памятью, осыпанной цветами, С горлом, полным нежности и боли. Я не раз затеривался в море, Как в сердцах детей я затерялся. Нет ночей, чтоб отзвук поцелуя Не будил безгубые улыбки. Нет людей, чтоб возле колыбели Конских черепов не вспоминали. Ведь одно отыскивает розы – Лобной кости лунные рельефы. И одно умеют наши руки – Подражать корням захоронённым. Как в сердцах детей я затерялся, Я не раз затеривался в море. Мореход слепой, забыт я смертью, Полной сокрушительного света. Федерико Гарсиа Лорка. "Газелла о бегстве"* Мараса. Вне всего - Ты всё опять сделал по-своему, – тоненькая девушка с двумя рыжими косами стояла у маяка, на самом краю обрыва и говорила с морем, сердито хмуря бровки. – Эти двое, девочка с красками и призрачный недобиток, заслужили тишины и уединения Калабрии, её лесов и гор, её моря. Вечности вдвоём. - Именно поэтому ты говорила синьорине Валери про Гранаду? Про один из тех немногих жадных и живых городов, что прячет в себе и своём сердце–Альгамбре тени и души влюблённых в него людей, навек поселяя их в переплетении улиц , дыхании деревьев и шёпоте старой памяти? – голос звучал прямо из тени маяка и был полон сарказма, равно смешанного с настоящим удивлением. - Всего лишь для того, чтобы она сделала правильный выбор и отправилась сюда. И она его сделала! Нет ничего проще, чем игра на банальных контрастах. А ты взял и разлучил наивных детей. Отправил девочку обратно на болота и подсунул циника и болтуна моему милому Фиде, – недовольство в голосе девушки было слито с обидой. - Ты бы видела, как был рад сам Фиде! – Лино шагнул из тени и, подойдя к своей собеседнице, обнял её со спины. – Моя дорогая Старуха, ты позабавила меня! Давно мне не было так интересно жить. Я застоялся, как прошлогоднее вино и даже дороги, мои прекрасные вольнолюбивые ленты камней и земли, не могли развеять меня и встряхнуть. А сегодняшняя ночь внезапно оказалась прекрасной и обещающей нечто большее! - И ты в благодарность оставил меня приглядывать за Феличе, – девушка фыркнула, но её лицо сразу же смягчилось. – Признаюсь, это была неплохая ночь, даже несмотря на присутствие моря. Оно не настолько противно, если можно смотреть чужие прекрасные сны! О, наша девочка была очень счастлива! Феличе так и заснула, свернувшись клубком вокруг листка и ожерелья, которое «выгуливала» вчера. Как же! Ты был с ней почти весь день, отвёз на берег, порадовал, и вас вдвоём даже нарисовали. Она улыбалась во сне. И заметь – всё благодаря маленькой художнице. - Танила, забудь о ехидстве и яде в своём голосе. Иначе я сброшу тебя с обрыва, – тихий, ласковый шёпот коснулся её уха, за ним последовал лёгкий, намекающий тычок в спину и девушка засмеялась. - А я тебя задушу, Бродяга!       В их голосах не было угрозы. Это были предупреждения, в чьей серьёзности оба были уверены, потому что это были ещё и обещания. Давняя игра, затягивающая и вечная. - Ты меня, я тебя. А дети снова будут делать ставки, мелкие засранцы. Нет уж, не буду их так сильно радовать, они не заслужили подобной забавы. К тому же, наш Бычок себя дурно вёл. Только представь себе – Бо решил, что «паразит» привязался именно к нему и, заманив его в бар, устроил драку, чтобы под её прикрытием убить надоедливого духа. Сама знаешь – те становятся видимыми при общении с нами. Не хватало ещё пугать людей «внезапным» убийством посреди улицы. И без того примелькались. Только вот мальчишка по непонятной для Бо причине не пошёл внутрь, хотя к пьяному цепляться было бы легче всего. Бычок же не мог предположить, что «паразит» здесь не один и ищет его совершенно с другой целью! - И что? – любопытство Танилы было ярким и смешливым. Она уже догадывалась о результате странной эскапады Бо, но хотела узнать подробности. Зелёные глаза, в которых сверкали рыжие искры, были подобны халцедону. Но не холодному, а нагретому ярким солнцем, и солнце это стояло так близко! - Он разгромил бар, разбил мебель, сломал телевизор, наставил синяков и выбил пару челюстей. Ещё разлил море пива, но это уже мелочи. А в баре том, да будет тебе известно, веселились племянники Паскуаля Риццо, местного мафиози. Разумеется, они-то Бо признали и теперь гадают, в чём провинились. Готовы рвать волосы и сдаваться властям, лишь бы не навлечь ещё больший гнев нашего свирепого быка. - А наш маленький Чезаре, озабоченный избавлением от мёртвой ходячей души, не обратил внимания на то, кому именно бил морду? Ну да, подобные мелочи недостойны его внимания. Ох, ну надо же такое устроить! – Танила засмеялась. Звонкий голосок поплыл над морем, переливаясь горным ручьём, звоном ветра среди белоснежных вершин и отголоском дальнего обвала. – Риццо в страхе, полицейский департамент истекает слюной от счастья, горожане захлёбываются от волны слухов и домыслов, и вся Сан-Эуфемия гудит как растревоженный бордель, гадая, что теперь будет. Значит, этот день порадовал всех нас? - Да, моё каменное сердце, – Лино поцеловал рыжие волосы. – Да, моя Мать-Паучиха. Ты даже не представляешь себе, насколько я восхищён тобой! Паутина, которую ты плела так много лет, была прекрасна и сверкала ясным малахитом, – он замолчал, продолжая прижимать к себе самую чудесную, самую страшную женщину на свете.       Море просыпалось и лёгкий туман стелился над его волнами. В воздухе разносились запахи фенхеля и высушенного жарой базилика, соли и дыма. Внизу, неподалёку от грота, Дэй жёг костёр и сушил возле него мокрые штаны. Из всех существ, только его отец мог заставить Рыжика промокнуть, скинув за борт собственного иола. - Я чувствую, что ты что-то задумал, Энцо. Так чего ты хочешь, мой жадный кракен? – Танила первой нарушила молчание и её голос звучал чуть настороженно. Лино был единственным, чьи желания и намерения она не могла ни угадать, ни распознать в переплетении событий. Иногда её злило, когда он выворачивал затеи и рвал тонкие нити тщательно выверенных совпадений, как случилось этой ночью. Но в основном подобная непредсказуемость восхищала, подогревая тот костёр эмоций, что горел между ними. - Мараса застоялся. Он замер в миге до завершения, на границе двух снов, и я до сих пор не знал, как придать ему больше жизни, оставив при этом на прежнем месте, под светом двух солнц. Я хочу, чтобы мой остров окончательно ожил. Радость моя, ярость моя, злая моя Паучиха… Я хочу, чтобы деревья стали приносить плоды, и чтобы моя семья стала полной и завершённой. И я уже вижу ту, что придёт ко мне. Ту, что будет подобна девочке, измазанной краской. Но подобие – не значит одинаковость, и она будет иной. - Твои желания всегда сбываются, – Танила повернулась к нему и устроила голову на плече, вдыхая запах свежего льна. – Ты эгоист, Энцо. Целеустремлённый жадный эгоист и всегда получаешь желаемое. И кого же ты ждёшь? - Я жду ту, что станет моей дочерью. Женщину с мертвецом за спиной, вместе с которым ушёл смысл её жизни. Женщину, одержимую желанием получить то, что есть у других, и чего она не имеет. Я знаю и вижу, как ночью и с клинком в руке она добьётся воздаяния. Как заслужит право и саму возможность снова жить. И сердце этой женщины будет навек отдано лишь одному человеку, но в этот раз это буду я. Да, я не хочу, чтобы подобное сокровище миновало мои сети! И я готов провести в ожидании десятки лет, но всё же увижу её. Я не буду торопить события и искать, рискуя пройти мимо, запутавшись в переплетении дорог. Я буду звать её сюда, ждать её, мою дорогую мечту. И в потухших глазах я зажгу свой свет.       Губы растянулись в хищной улыбке, а синие глаза залило чернотой. Всего на миг, но этого хватило, чтобы воздух задрожал, услышав его слова. Шевельнулись деревья, которые цвели, но не знали плодов. Зашелестели травы, и сама земля Марасы будто тихо запела, загораясь тем же желанием что и тот, кто создал её.       Дэй поднял голову и, мельком взглянув на маяк, повернулся обратно к костру. - Сумасшедший мальчишка, – усмехнулся он, встряхивая у огня рваные на коленях штаны. – Нас ему, что ли, мало? Может, напомнить ему о том, какими непослушными бывают дети? - Не стоит, – сидевший за камнем Бо играл с ножом и не обращал внимание ни на две фигуры у маяка, ни на пляски старшего брата у костра. – Нашего Старика не переубедить, к тому же его угроза с верхушкой пинии вряд ли была пустой. Представляешь, какой рёв поднимет Феличе, если вы вновь подерётесь? - Ладно, уговорил. Я не буду приводить к берегам Марасы северное течение и косяк вонючей норвежской селёдки. Но только ради нашей Фели! – Дэй пощупал штаны, оттянул ткань на месте одной из дыр и печально вздохнул. – Сырые... - А тебе-то что? Будто ты сможешь подхватить простуду, – Бо насмешливо посмотрел на рыжего парня, продолжающего выплясывать у костра в одних лишь кедах и вытертых трусах. - Братец мой Борха, без ограничений скучно не то, что жить, даже быть. Уж тебе ли это не знать! Какой смысл, если всё тебе доступно и нет ничего, про что ты мог бы сказать «невозможно»? - Иногда ты своими безумными выходками настолько превосходишь отца, что я начинаю сомневаться в том, кто чей сын, – мужчина высоко подбросил нож, поймал за самый кончик лезвия и, вывернув кисть, запустил его вверх сверкающим веретеном. - Я, кажется старше него, но разве это важно? Причинно-следственные связи меня иногда пугают и заставляют сомневаться в возможности собственного существования. А ещё я становлюсь заумным и занудным. Это ведь ужасно, Бо! – Дэй горестно вздохнул, изобразил на лице неубедительную гримасу отчаяния и снова начал проверять штаны на сухость. - Ты прав, тебе это не идёт, – согласно кивнул младший брат, наблюдая за серебристыми росчерками ножа. – Полоумный зануда у нас в семье только один. - Перестань, сегодня он был неплох! Надо же делать скидку для того, благодаря кому мы живы, – Рыжик потянулся, выгибаясь и протягивая руки к небу. Его глаза – янтарные и яркие – смотрели на бледно-голубое небо. Возможность видеть и греться у костра, смеяться и слышать собственный голос, всё этот он получил благодаря тому, кто дал когда-то морю свою кровь, связывая живое и не живое, вещественное и неосязаемое, желая невозможное и получая его. – Ладно, Бо. Тащи вино из каверны! Прошедшую ночь надо залить, и как можно скорее. - Мне разграбить эльбаитовую каверну? - Ага, её самую.       Когда брат ушёл, Дэй кое-как надел влажные джинсы и, снова потянувшись, раскрыл руки навстречу холодному зимнему ветру. - Мне даже интересно, как исполнится твоё желание, Старик. И я помогу тебе, как обычно. Разве может сын отказать отцу в такой малости? Я тоже буду ждать. * * * * * *       Ветер пах вереском, болиголовом и свежим, только что налитым в бокал светлым вином-пассито*. Время близилось к закату, и яркое, чуть тронутое краснотой солнце опускалось всё ниже и ниже над островом. Второе солнце, беломраморное, словно пронизанное искрами кварца, висело прямо над маяком. Неподвижное и неизменное, оно озаряло остров прозрачным, еле заметным светом, неуловимо меняя его. Казалось, что можно увидеть воздух, заметить разницу всех оттенков его прозрачности и услышать шёпот ветра.       Завершая ежедневный круговорот, невесомый бриз возвращался с земли к морю, унося с собой шелест трав, размеренное дыхание молодой женщины и шуршание земли и мелких камешков под подошвами старых кроссовок, переживших за последние дни больше приключений, чем за всю предыдущую жизнь. Левый шнурок порвался, из правого местами торчали нитки, подошва начала немного отставать от задников, но кроссовки всё ещё были удобны и верно служили своей хозяйке. Одетая в чужой бордовый свитер и чужие же штаны, подвёрнутые до колен и открывавшие чистые, без следов царапин и ссадин ноги, Марта стояла у стены и бездумно гладила шероховатую кладку.       Старый домик был полон скрипов и шорохов, ветер гулял по пустым комнатам, колыша светлые занавеси, а в ванной комнате пахло бронзой и солью. Домик был мал, пусть в нём и было два этажа – нижний, выложенный из камня, и верхний из потемневшего дерева. Никаких белёных стен и покатой крыши. Даже ставней не было, зато вместо них в комнатах находились широкие, крепкие подоконники, и на них было удобно не только сидеть, но и лежать. А ещё в доме не было никаких следов пребывания людей. Почти пустые комнаты, холодная, стерильно чистая кухня и узкая кровать на первом этаже, где и проснулась Марта.       Стоя сейчас у стены, она спокойно разглядывала второе солнце, лещину у плетёной ограды и сбегающую вниз тропинку, по краям которой росли заросли чубушника. Вглядываясь в белые крапины цветов, оставшихся неизменными и по-прежнему пахнущих земляникой, Марта размышляла – если она пойдёт по тропинке, а затем повернёт к кипарисам и винограднику, то выйдет ли она к апельсиновой роще и обрыву? Или же увидит совершенно иное место, незнакомые берег и деревья? И будет ли пляж галечным, или вместо камней под кроссовками окажется светлый искристый песок? Или выглаженное морем стекло?       На рассохшейся деревянной скамейке лежала старая книга, раскрытая на последней странице и точка в конце предложения казалась Марте не чёрной, а белой, как и второе солнце. Завершение или постоянство? Нетерпеливый порыв ветра, торопящегося навстречу волнам, рванул резко в сторону, донеся до Марты запахи дыма и мёда. Страницы растрёпанной, ветхой книги взметнулись парусами малых иолов и полетели вслед за ветром, оставляя на земле пустую, бесполезную обложку. Марта осторожно убрала волосы за ухо, коснулась повязки на лице, которую так и не осмелилась снять, и улыбнулась, провожая страницы взглядом. Рана на лице саднила, хотелось снять повязку и расчесать её. Именно она была доказательством, лучшим подтверждением того, что-то прекрасное, что с ней случилось, не было сном. И не могло быть! Это было прямым свидетельством того, что она жила, и жила здесь. Как и две узких, словно вытатуированных полоски на животе и спине.       А что до книги… К чёрту сравнения, в морскую бездну их, потому что подобие – действительно не значит одинаковость. Главным было то, что её ждали. Столько лет, вглядываясь в лица, вслушиваясь в слова, её пытались найти и узнать. Именно её шагов ждала земля Марасы, эха её слов дожидался грот и Лоренцо Энио Лино раз за разом, год за годом, терпеливо и с надеждой смотрел на море, на очередной катер, везущий гостей на остров. Марта прошла свой путь, правильно выбрав направления в лабиринте, встретив и Минотавра, и Тесея и Ариадну и даже клубок, выведший её к цели.       Вспомнилась картина, висящая в просторной комнате на маяке. Бриг с сероватыми парусами и круглая лагуна, окружённая белыми домиками. Подпись в углу – «VG» – могла принадлежать лишь Валери Джоведи. Значит, влюблённая в призрака девочка, родившаяся в далёкой-далёкой Сибири, действительно была и жила. И продолжала каждый год приезжать на остров Дуэндэ, верная своему обещанию. Наблюдая за разлетающимися страницами, Марта пообещала себе, что обязательно встретится с ней и скажет спасибо за то, что благодаря Лере-Валери ей открылся путь на Марасу.       Поёжившись от вечерней прохлады, Марта наконец отлепилась от каменной стены и медленно пошла к низкой калитке из оплетённых лозой штакетин.       Шаг за шагом, всё решительней и решительней. Она шла, сунув ладони в карманы штанов, и гадала, кому же пришлось ради неё расстаться с одеждой. Феличе? Бо? Или ему? Ну, уж не Дэю, это точно!       Шаг за шагом…       Марта двигалась чётко по прямой, и её целью был маяк. Она должна была достигнуть его, увидеть всех четверых, и… Нет. В первую очередь, непременно и как можно скорее, Марта обязана была встретиться с Лино! Почему-то ей было беспокойно за него, ведь она помнила, как тот нож (и откуда он взялся?) ранил и его тоже. И кто знает, что сейчас было с её отцом?! Пока ноги уверенно шагали по траве, пока ладони то прятались в рукавах свитера, то мельком касались листьев и колосков, пока левый глаз неотрывно смотрел на стройный силуэт маяка, пока сердце стучало, а лёгкие принимали в себя кислород, она беспрестанно думала о Лино, вспоминая лицо, голос, движения, имя, и объединяя их с простым словом – «отец». «Папа». Padre. Vater. Papa.       Марта миновала широкие травяные заросли, где безумно давно, а может и вчера, она споткнулась о ноги Лоренцо, когда шла к маяку. Могла ли она представить, чем закончится эта встреча? Банальный вопрос вызывал у неё улыбку на лице. Когда она увидела его на пирсе, рядом с Анной Ляйтнер, то уже поняла, что всё изменится. Что её судорожное желание спрятаться и оказаться в ином месте осуществится более чем полностью. Это она исчезнет. Кто был вместо неё Марта ещё не поняла до конца, но то, что она стала другой, ей было предельно ясно. Она заслужила произошедшее изменение, своими желаниями и своими действиями. Марта не жалела, потому что оно того не стоило. Она только жаждала увидеть и…       Женщина остановилась метрах в пятидесяти от маяка, с восторгом разглядывая дивное строение. Высота осталась такой же – метров тридцать, не меньше. Высокий, стройный, гордый… Кофейно-песчаного цвета камень, из которого были выложены его стены, теперь не был гладким и чистым – она видела рельефы и выбитые слова, странные изображения людей и парусов, спиралей и крылатых быков. Изредка тёплый камень прерывался чёрными, беспросветно тёмными пластинами. Чем выше поднимался взгляд Марты, тем больше она видела кораблей и лиц, высеченных с невероятной точностью и не похожих по стилю исполнения ни на одно изображение, виденное ею раньше. И корабли, и морские волны, и два солнца.       Лестницы, обвивавшей ранее изящное тело маяка, теперь не было, но Марта знала – если она подойдёт к нему с левой стороны, то увидит крепкие металлические ступеньки, уводящие наверх. Тёмные, ажурные, снабжённые крепкими и надёжными перилами. Большие двери, сквозь которые раньше можно было попасть внутрь маяка, стали ещё выше и шире и окрасились в кирпично-красный цвет с резными изображениями двух солнц. Они были чуть приоткрыты и, хотя нельзя было заметить, что именно находится за ними, но там явно не было прежней темноты. Марта покачала головой. Эта загадка не интересовала её. Пока что. Ни два солнца, ни изменившийся маяк не влекли её так, как невысокая фигура, стоящая у обрыва. Поэтому она медленно направилась вперёд, подавляя в себе желание броситься опрометью – это как проверка на прочность, воспоминания о том моменте, когда она по собственной глупости едва не свалилась на камни, а Лино, пошедший за ней следом, удержал её. И, разумеется, рассердился. Он-то видел, что тогда Марта могла упасть осознанно, имела всё шансы на спонтанный суицид. Глупая вдова, несчастная фрау Риккерт!       Судорожно сглотнув, Марта подошла почти вплотную. Тёмные лёгкие брюки, сапоги из дублёной кожи, рубашка без воротника из небелёного льна. Даже одежда была той же самой. Лоренцо медленно повернулся к Марте, смерил её спокойным взглядом и улыбнулся. Бледная, лишь чуть тронутая загаром кожа, как у северянина, ярко-синие глаза, чёткие черты лица, узкие губы и высокий лоб. Серовато-пепельная тень щетины пропала, сделав немного моложе и будто бы беззаботней. Прохладный ветер снисходительно ерошил чёрные короткие пряди, открывая ломаную линию роста волос и небольшой шрам у виска. То ли удар ножом, то ли след от пули. Его не было раньше, но раньше не было и Маяка, и двух Солнц, и Марты. - Добрый вечер, – несмело поздоровалась она, чувствуя, как от радости заходится сердце. Он был здесь. И ждал её здесь! Потому что именно тут, где он впервые вытащил её, они и должны были увидеться. – Добрый вечер, папа. - Хороший вечер, mia figlia, – согласно кивнул мужчина и шагнул ей навстречу. Марта закусила губу и тоже подалась вперёд, крепко обнимая его. Она уткнулась носом в жёсткое плечо, чувствуя слабый запах фенхеля и соли, исходящий от грубой ткани. Всё хорошо. Он действительно был! Лино осторожно придерживал её за талию, гладил по волосам и что-то тихо шептал на итальянском. Она лишь различала имена – Дэинаи, Борха, Феличе и своё, и редкие слова, самым главным из которых было «casa». «Дом». Марта не понимала остального, что говорил ей Лоренцо, но смысл чувствовала так же, как ощущала дрожь земли от морских волн – не плачь, ты теперь с семьёй. - Я так соскучилась, папа! Мне было так… Я боялась, что всё это приснилось мне. Что я просто умерла, когда свалилась с этого обрыва и всё, что было, лишь видения… - Мараса тоже скучал без тебя. И мы вместе с ним, – Лино отстранился, щёлкнул её по носу и, взяв под руку, повёл в сторону спуска к гроту, делая вид, что не замечает ни дрожащих губ, ни глаза, блестящего от слёз. – Дэй расчистил каверны. Ты должна наконец их увидеть! - Дэй! – Марта улыбнулась, вспоминая рыжее чудо в драных штанах. Самый старший, самый ответственный и серьёзный брат, который стерёг и берёг их дом. Безалаберный любитель бесконечного созерцания волн, неба и чужих историй. – Он нашёл себе новые штаны? - Нет. Ждал твоего пробуждения и воровал половые тряпки из подвала, – хмыкнул Лоренцо. – Не балуй его. Может, хоть так он отучится надевать то, что выбрасывает море! - Ох, какой же ты вредный, Старик! – верный своей сути, Дэй возник на середине лестницы тихо и незаметно. Он смотрел на них снизу-вверх, и на его худом лице отображалось наигранное возмущение. - Vaffanculo! Заткнись, или я привяжу тебя к банксии на дальнем берегу, и оставлю так до воскресенья. - Не посмеешь, иначе Марте будет скучно. К тому же, воскресенье уже сегодня. - Сегодня суббота, ты, недоразумение! - Не-е-ет, сегодня именно воскресенье, так что перестань портить момент. Ты согласна? – Рыжик подмигнул сестре и зашагал вниз, призывно маша рукой. – Я откопал «Рислинг». Ты должна быть довольна! - Куда же больше? – Марта засмеялась, оглядывая отвесную стену, маяк, бескрайнее море, берег, у которого качался на волнах бриг с серыми парусами и носовой фигурой в виде ассирийского царя. Возле входа в грот она увидела ещё двоих. Мужчина с рыжевато-каштановыми волосами, одетый в джемпер, брюки и прочные рабочие ботинки, выжидающе смотрел на неё. Зелёно-голубые глаза казались спокойными и холодными, но даже с такого дальнего расстояния, единственным глазом, Марта могла разглядеть золотистые смешливые искорки, танцующие у зрачков. Борха. Рядом с ним, примостившись на небольшом винном ящике, сидела самая прекрасная женщина, какую Марта только видела в жизни. Все телезвёзды, певицы, жёны банкиров и модели меркли перед ней. Казались дурно нарисованными пародиями, насмешками над словом «женщина». Высокая, статная, с короной затейливо уложенных кос на голове, в которых поблёскивали аметистовые «глазки» шпилек, красавица с нервным волнением смотрела на спускающуюся по лестнице женщину. Невероятно яркие глаза были полны ожидания и Марта, повинуясь скорее желанию, чем логике, помахала ей рукой, улыбаясь. Та сразу же вскочила с ящика, одёрнула короткое платье, вязанное из шерсти фиалкового цвета, и поспешила к подножию лестницы, протягивая наверх руки. - Феличе всегда нетерпелива, – шепнул Марте на ухо Лино, негромко смеясь. - Феличе всегда добра, – тихо ответила она, боясь спуститься вниз, боясь огорчить чем-то этих людей, разбить хрупкий, пахнущей солью и фенхелем мир. - Пойдём, mia bella figlia, – Лоренцо осторожно подтолкнул её.       Когда Марта шагнула на камни, черноволосый ураган налетел на неё, едва не сбив с ног и обдав ароматом запредельно тонких, одновременно терпких духов. Смеясь и тиская её, Феличе едва не прыгала от переполнявшего её восторга. Она то отстранялась, то снова прижимаясь вплотную и её руки были везде – она теребила чужой свитер, зарывалась пальцами в волосы, даже подёргала повязку на лице! Больше всего её поведение походило на радость, с которой ребёнок изучает новую игрушку – крутит, вертит, и счастье, если не попробует погрызть. А потом Феличе отскочила на шаг, покачнулась на каблуках, раскидывая в стороны руки, и заявила переполненным восторгом голосом: - Ты похожа на пирата! Дэй недавно проводил «Победу»* и можно поднять их сокровища! Поплывёшь с нами на «Энки»? - А можно? – ничего не поняв, и даже не испытав ни толики обиды за подобное сравнение из-за увечья, Марта уловила лишь одно – ей предлагали что-то интересное и прекрасное. - Нужно, – спокойно ответил ей Борха, отходя от стены и направляясь в сторону сестёр. Какие же они были разные – яркая, живая Феличе и тихая, застенчивая Марта. - А спросить у меня? – двойной подзатыльник настиг обеих, напомнив о стоящем рядом Лино. - Пожа-а-алуйста, – слились два голоса. Первый просил капризно, второй робко. Как же они были похожи. - А ты боялся, что девочки не поладят, – Дэй возник рядом неожиданно, как всегда. В этом он походил на отца больше, чем любой из них. И говорить любил так же тихо, чтобы адресованные собеседнику слова больше не мог услышать никто другой. – Её ещё от Танилы придётся спасать, когда та решит научить уму-разуму нашу мышку. Например, нашей тётушке-матушке может прийти в голову прекрасная идея разделаться с тягой Марты к «Рислингу». Ты же знаешь, что Танила пытается приучить всех к сухому, красному и крепкому вину, – Дэй тихо засмеялся. Борха молча кивнул, представляя, что будет, когда через пару часов Танила наконец спустится с маяка. И ту грозу, что устроят они с отцом, схлестнувшись – а они это обязательно сделают – по какой-нибудь пустяковой причине. Лён и фенхель. Шум вечно вольного моря, шорох песка на дороге и ветер с горных вершин, заплутавший среди ущелий. Лутто и Мать-Паучиха. - Вас долго ждать? Я хочу отвести Марту в грот! – звонкий голос, полный нетерпения и обиды, разнёсся над берегом серебряным колокольцем. Братья лишь отмахнулись от его источника. Феличе тут же бросилась к ним, что-то доказывая, топая ножками в изящных ботинках и рискуя оступиться из-за высоких каблуков.       На винном ящике, подобрав лапки, сидел небольшой паук и внимательно следил за глупыми детьми и их отцом. Было бы наивно предположить, что Танила, решившая провести на маяке часы ожидания пробуждения Марты, пропустит момент семейной встречи. Для того, чтобы знать, не обязательно стоять рядом. Для того, чтобы любить, не нужно всегда держать за руку. - Я даже не думала, что можно быть счастливой, наблюдая за ссорой сестры и братьев, – еле сдерживая широкую улыбку, произнесла Марта. - О, ты ещё не видела настоящие баталии! – Лоренцо чуть криво усмехнулся, а затем принялся пугать её: – Тебя ждут ссоры из-за карт и кораблей, из-за последней бутылки вина и старых маек Дэя, которые он обязательно попросит тебя зашить, а я их снова сожгу. Надеюсь, хоть ты убедишь этого олуха носить что-то кроме того, что выбросило на берег море. Скоро он начнёт наматывать на себя мусорные пакеты! - Рваные мусорные пакеты, папа, – уточнила Марта и зашлась негромким смехом, увидев брезгливо-насмешливую гримасу отца. – Прости, прости пожалуйста! Это было очень жестоко, но… - Смейся, моя дорогая Тенера, – произнёс Лино, склоняясь к ней. Он говорил тихо, только для Марты, и даже любопытный паучок не мог ничего услышать. – Смейся, пой, ругайся с этими тремя недоумками, ошибайся, радуй меня и живи. Это твой дом. И остров, и маяк, и грот… Это твоя семья. Ты дома, Марта. - Спасибо, – она кивнула и повернулась к нему. Левый глаз, бирюзово-зелёный, сиял от искренней, чистой радости. – Спасибо, папа.