Не заиграйся

      Девушка вновь подскочила на кровати, чувствуя, как по виску стекает струйка пота. Она распахнула глаза, но всё равно не избавилась от серых радужек. Прошло два дня с бала, и каждый вечер её мучили его глаза. То в них было что-то отдалённо похожее на заботу, то бескрайняя злость, причину которой знал только он сам.       Гермиона посмотрела на часы: пять часов утра, а значит, ложиться снова и пытаться уснуть не было смысла. Через два часа она должна быть готова к очередному дню. Сегодня день кастинга и нужно быть безупречной, иначе Памела больше не даст ей готовиться самой.       Она села, подтягивая к себе коленки. Несмотря на то что она любила свою работу, иногда ей было катастрофически недостаточно спокойного времени. Очень хотелось сесть за круглый стол в гостиной, укрыться пледом с расцветкой Гриффиндора и просто читать. Серьёзно. Она бы не отрывалась от книжки весь день напролёт, перелистывая странички пожелтевших изданий и слушая тишину. Гермиона повела головой, разминая шею и отгоняя навязчивые, прекрасные мысли.       Всё остальное утро прошло как будто в тумане. Голова была занята мыслями о предстоящем проекте. Сыграть роль в фильме — это не просто новый опыт, это как бросок со скалы спиной вперёд. Она не подозревала, с чем столкнётся в ближайшем будущем, а иногда специально отгоняла предостерегающие мысли, которые беспричинно наполняли разум, заставляя сомневаться.       После душа девушка несколько минут выбирала одежду, и это хоть немножко сбросило пелену напряжения. Так хотелось натянуть джинсы, но вряд ли кто-нибудь воспринял бы это адекватно. Тем более, что в мире магов слово «джинсы» уже воспринималось недовольно, не хватало ещё увидеть их на самой Гермионе Грейнджер. Сразу же появятся заголовки: «Происхождение берёт вверх» или «Скоро откажется и от магии». Поэтому выбор пал на скучное тёмно-зелёное классическое прямое платье. На нём не было даже признаков каких-либо украшений, поэтому, чтобы разнообразить свой образ, она накинула на плечи парадную чёрную мантию с кружевными оборками. Ноги на этот раз девушка сунула в туфли на платформе из жёсткой кожи какого-то пресмыкающегося.       В пятый раз оглядывая себя, она всё-таки смирилась с присутствием мысли, действительно волнующей её. Как бы она ни сопротивлялась, ей было чертовски важно и интересно, кого же выберут ей в партнёры. Она знала, что решение будет приниматься не один день, и всё же шанс, что она встретит его сегодня, очень велик.       Ей заранее прислали сценарий с выделенными сценами для проб, и, как ответственный человек, она сразу выучила слова. Полумна определенно желала посмотреть, как эти двое будут смотреться в кадре. Ей придётся до конца убить в себе скромность, и она прекрасно понимала, что сделать это будет непросто. В любом случае она надеялась на время, которое у неё ещё впереди, чтобы привыкнуть к новому коллективу. Сейчас, как никогда, нужно быть уверенной в себе. Но почему, прогоняя несколько реплик в голове, она всё же чувствовала, как дрожь проходится по коленкам, а в желудке порхают какие-то непонятные бабочки, которые задевали её изнутри, прожигая внутренности каждый раз, когда она представляла будущие съёмки.       На улице было чертовски холодно. Кутаясь в парадную мантию, на которую она заранее нанесла согревающие чары, Гермиона быстро юркнула в привычную чёрную машину, стоящую, как всегда, около подъезда. — Привет, Чарльз, — весело поздоровалась она, захлопывая дверь машины, и, плюхнувшись на широкое отдельное кресло в большой пассажирской части, удивлённо вскинула брови.       Салон машины был действительно очень большим и вмещал в себя четыре удобнейших места с подлокотниками и подушками, стоящих друг напротив друга по два. Так вот, места перед Гермионой были заняты. — Памела? — Она перевела взгляд на соседа своего менеджера, — Мистер Юджин, доброе утро.       Было крайне странно застать их в магловской машине. Обычно эту часть дороги она всегда проезжала лишь в компании водителя, Чарльза. — Что-то случилось? — поинтересовалась она, обращая внимания на внешний вид Хилари. Он был слишком бледен. Тот розовый румянец, который она запомнила с первой встречи, бесследно стёрся. Взгляд был совершенно пустой, стеклянный, без той весёлости и задорной искорки зачинщика споров. Даже седая борода была какой-то не такой — слишком расчёсанной.       Девушка перевела взгляд на Памелу в попытке узнать причину. У той в глазах тоже можно было поймать грусть, но она была слишком тусклой, перебитой снующими непрерывными мыслями. — Сегодня ночью стало известно… — Она осторожно посмотрела на соседа, — Стало известно о нападении на Грейга Хьюмонда.       Гермиона впервые слышала это имя, поэтому ждала продолжения. В разговор вступил Хилари: — Он умер. Спасти не удалось, — Казалось, что вот-вот крупная блестящая слеза сорвётся вниз по щеке старика, но нет. Он лишь перевёл взгляд на девушку, которая заметила, что его нижняя губа слегка подрагивает. Сердце сжалось от этого жалкого зрелища и чертовски замученных туманных глаз, — Он был моим хорошим другом, — Наконец выдавил он, сжимая руки в замок так, что белеют костяшки на смуглой старческой коже. А глаза всё же трескаются, и отчаяние выливается потоком, задевая Гермиону. Снова. То самое, с которым она долго не сталкивалась. Которое вернул к ней Якоб — паренёк, отвечающий за свет. Которое она снова старалась забыть. — Он был главным оператором «Американской чаровницы» и должен был записывать сегодняшний кастинг, — отчеканила женщина, видя, что продолжить Хилари не в силах, — Так что на сегодня мы остались без съёмки. К счастью, у меня есть знакомый, и он живёт в магловской части Лондона. Как ты понимаешь, к нему мы и наведаемся.       Гермиона не ответила, уже разглядывая проносящиеся за окном низенькие невзрачные дома. Почему-то всегда, когда она думала, её взгляд тянулся к окну, к свежему воздуху и свету за стеклом. Ещё, конечно же, она просто не могла смотреть на редактора. Он был действительно раздавлен, а это чувство было слишком хорошо знакомо девушке. Да что там, оно жило в ней. Она не хотела спрашивать, что конкретно произошло с оператором, в присутствии Юджина, но два подобных случая за неделю заставляли задуматься. Не хотелось, чтобы мысли снова возвращались к заговорам и предумышленным убийствам, но, видимо, другого выхода у неё просто нет. Она от этого не избавится. Никогда.       Гермиона Грейнджер чётко чувствовала, что спокойствие, которое царило у неё сейчас внутри, слишком временное. И она боялась, как бы всё, кипящее в душе, не выплеснулось вопреки разуму. Панические атаки и приступы истерик пока что не возвращались, хотя она и ощущала их дыхание, холодящее затылок.       Ведущие люди «Американской чаровницы» таяли, а у неё впереди кастинг. Грёбаный кастинг с проверкой на чувства, на любовь — самое светлое и ясное, что может жить в сознании человека. И нужно попробовать это выдавить из себя, достать щипцами, разрывая плоть и выворачивая сердце.       По стеклу медленно и лениво забарабанил дождь. Серые дома, стоявшие плотной стеной, совсем поникли, теряя последние краски.       Вот наконец они свернули свернули с широкой улицы и затормозили у громоздкого, отдельно стоящего небольшого особняка. Мрачный, почерневший камень складывал элегантный, но почти заброшенный дом. — Это здесь? — недоверчиво забасил Чарльз, не решаясь — то ли ему заехать во двор, то ли от греха подальше остаться у забора. — Да, — улыбнулась менеджер, разглаживая лазурную блузку и переворачивая медный кулон, — Вы можете остаться в машине… — Растянуто начала она, но Холт остановил её движением руки: — Я хочу его видеть. — Ладно. Гермиона? — Я, пожалуй, посижу, — Она скрестила руки на груди, стараясь избавится от подступающего холода. Выходить наружу без особой надобности ей совсем не хотелось.       Слегка кивнув, Памела отворила дверь и выскользнула из машины, затем вслед за ней спрыгнул Хилари, напоследок бросая взгляд на Гермиону. В его глазах не стало меньше боли, просто обязательство работы придавило эмоции, осушая слёзы вместе с отчаянием.       Она осталась в тишине. Лишь редкие выдохи Чарльза и одинокий стук дождя жутковато прерывали спокойствие. Мрачные мысли снова потянулись к девушке, съедая любые другие. Казалось, ничего не могло прервать поток догадок насчёт смерти оператора «Американской чаровницы» и покушения на Месье Фарси, о котором она периодически забывала, но вспоминая, подолгу не могла выбросить нарисованную мозгом картинку.       И вдруг приглушённый хлопок заставил разом замереть вместе с множеством идей в голове. Сначала в её поле зрения никто не попал, но потом она увидела…       Чёрная худощавая вытянутая фигура в тёмной мантии и с накинутым широким капюшоном, из-под которого торчала прядка платиновых волос. Белая рубашка как всегда заправлена, но мантия лишь накинута на плечи и не запахнута. Он, кажется, как настоящее пресмыкающееся — не мёрзнет. Достаточно холодный для такой погоды. В руке он продолжал сжимать палочку с такой силой, что казалось, ещё немного, и она треснет. Широкое серебряное кольцо на большом пальце слишком ярко чернело на фоне бледной, почти бесцветной кожи.       Глаз было не видно, он смотрел под ноги, хотя осанка и оставалась идеально прямой. Дождь и несильный, но наверняка ледяной ветер нисколько ему не мешали. Наконец он подошёл к машине и сильно дёрнул за ручку двери. Тот самый, до этого неощутимый, мороз с улицы окутал девушку, заставляя съёжиться ещё сильнее. Но он быстро плюхнулся на сиденье рядом с ней и захлопнул дверь, прерывая поток морозного воздуха. Затем, не глядя на неё, мотнул головой, скидывая капюшон и зачёсывая назад влажные пряди волос, которые неопрятно, но слишком правильно рассыпались по лицу вновь.       Она поняла, что снова не дышит, наблюдая, как слипшиеся мокрые локоны проходят между его тонких пальцев. Сердце ускорило ритм в несколько раз, отдаваясь эхом в ушах и щекоча лёгкие. Так всегда. И это всегда заставляло девушку разочаровываться в себе и своей выдержке. Хотелось, чтобы было всё равно. Очень хотелось.       Точёный, до боли знакомый профиль, промокшая, а из-за этого прозрачная в некоторых местах рубашка, тонкие скривлённые губы — всё этого вывело её из равновесия, прожигая внутренности лёгкой волной, рассылающей дрожь. А он даже мельком не взглянул на неё, как будто её не было. Как будто ничего не было.       Кажется, температура опустилась на несколько градусов — настолько было неуютно в его присутствии, а девушка ещё и почувствовала подступающую панику. Что он тут делает? — Вам бы не аппарировать в магловской части Лондона, — спокойно подметил Чарльз, ловя взгляд слизеринца в зеркале заднего вида. — Сам разберусь, — даже не скрывая презрения, поморщился Малфой. Да, Чарльз был сквибом, но это не повод так с ним говорить. Гермиона знала его давно и могла дать ему целый ряд положительных характеристик, которых у Малфоя не было даже близко. Это заставило девушку возмутиться. Она набрала в лёгкие воздух, но тот впервые прошёл по ней глазами: — Грейнджер, не напрягайся, — Совершенный холод, задевший её чувства. Действительно напрягший её изнутри и увеличивший неловкость в несколько раз. — Сама разберусь, Малфой, — Она не собиралась ему потакать, но благоразумно решила не спорить, — Что ты тут забыл?       Он смотрел в окно, отвернувшись от неё, крутя в пальцах палочку. — Я спонсор этого проекта, я могу присутствовать, где захочу, — лениво протянул он, не двигаясь. — И ты захотел присутствовать в магловской машине с грязнокровкой, — заключила Гермиона, вскидывая брови. Чарльз сдержал кашель, когда девушка произнесла «грязнокровка». Она привыкла к этому прозвищу из его уст, но остальным оно резало уши до сих пор.       Малфой резко повернул голову и сосредоточил на ней взгляд, хоть и всего лишь на несколько секунд. Там промелькнула неприкрытая ненависть, от которой словно на шестом курсе онемели пальцы. Такие противные и колючие ощущения. Когда он смог стать таким вновь? Что на балу пошло не так? Он ничего не ответил, лишь снова отвернулся, деланно забывая про её присутствие.       Вот правда, нахрена он припёрся? Все причины или скорее оправдания настолько бессмысленны, что даже думать об этом неловко. Злость на себя — любимое чувство, когда дело касается её. Она настолько раздражает, что хочется сбежать, но выхода нет. Они снова заперты. Втроём. Она, он и его решения. Совершенно неправильные решения, которые, очевидно, приведут к плачевному исходу.       А они ощущали друг друга кожей. Она — отвратительный холод, от которого хотелось спрятаться. Он — сдавливающее тепло, которое хотелось скинуть с себя, отмыть. Но они ощущали друг друга, притом слишком четко.       Чарльз прочистил горло и попытался прервать затянувшееся нервозное молчание: — Они долго, — он оглядел дом, в котором пятнадцать минут назад пропали коллеги Гермионы. — И я думаю, они ещё не скоро, — пожала плечами девушка, тоже провожая глазами окна этого особняка. — Прекрасно, — с тонной сарказма хмыкнул Малфой почти про себя, снова приковывая взгляд гриффиндорки к своей персоне. — Тебя никто не заставлял приходить, я правильно поняла? — Она вновь прицепилась к нему, но он попробовал проигнорировать. Это вызывало новый приток раздражения, который так очевидно ощущался под кожей, — Малфой, я с тобой разговариваю.       К счастью, её голос остался спокойным. — А я с тобой нет, — отрезал он, до сих пор не отворачиваясь от окна.       Гермиона хмыкнула. «Самая настоящая высокомерная сволочь, » — в который раз повторила про себя девушка. Неудивительно. — Значит, я права, — заключила она.       Как же она его бесит. Вечно выводит: то своей правотой, то дурацкой навязчивостью. Выскочка. Он попытался сдержать всколыхнувшийся гнев на её очередную правду. — Ты умеешь не лезть не в свои дела? Или не научили? — Его голос, наполненный злобой, ничуть не изменился. Она помнила его слишком отчётливо, чтобы не поморщиться. Скрывать эмоции он умел, но ненависть никогда не сдерживал. — А отвечать спокойно, видимо, тебя не научили, — тоном заучки парировала она, совершенно не боясь опасности, возгорающейся в серых радужках, теперь направленных прямо на неё. — Грейнджер, ты стала вылитой Макгонагалл, — он скривил губы в подобии усмешки, напитанной желчью.       Она закатила глаза. — Оу, это не комплимент, — добавил он, следя за реакцией. Почему она такая спокойная? Это не в его правилах. — Да, я знаю, что ты не способен на комплименты, — Она так привычно вздёрнула подбородок, относя его в школьные годы. — Для такой, как ты, комплиментов не выдумать.       С первых сидений послышалось шуршание Чарльза, которому, очевидно, не понравилась фраза, брошенная Малфоем, и он повернулся, чтобы что-то сказать, но Гермиона выдавила ему улыбку, останавливая: — Чему я научилась, так это не обращать внимание на мерзких хорьков.       Поэтому слизеринец довольствовался лишь предупреждающим взглядом со стороны сквиба.       Она всё-таки назвала его хорьком, не сдержалась. — Мерзкий хорёк, — растянул парень, цепляясь за это, — Слабовато, Грейнджер, даже для тебя. — А как тебе котёнок? — Котёнок? — не понял Малфой, снова показывая свою противную гримасу недовольства. — Да, брошенный, втоптанный в грязь котёнок, у которого не осталось ни семьи, ни чести.       Он заскрежетал зубами. Гермиона впервые поняла, что он слишком близко, а палочка до сих пор у него в руке. — Грейнджер, — выплюнул он, и до неё долетело его тяжёлое дыхание, — Характер прорезался? Ещё раз выкинешь что-то подобное, и я вырежу тебе язык, поняла?       До девушки дошли волны злости, исходящие от водителя, но, Слава Богу, он молчал. — Значит, тебе больше нравится хорёк, — тихо заключила Грейнджер, не сводя с Малфоя глаз. — Блять, вообще не смей со мной говорить… — Рука с палочкой дрогнула, — Страх потеряла? — Я никогда тебя не боялась, — пожала плечами девушка, вдыхая ставший доступным его запах, — И хорьки, и котята довольно безобидны. — Зато у них есть право на жизнь, которого грязнокровки просто не достойны. — Чистокровные ублюдки даже не знают, что такое жизнь, — Гермиона чувствовала, что начинает злиться. — Ага, — он снова ухмыльнулся, — Уже не котёнок?       Она сжала губы, пытаясь не слишком сильно впитывать его ненависть, оттолкнуть близость, избавиться от присутствия. Ещё несколько секунд он смотрел в её невинные искрящиеся глаза, а потом откинулся на спинку. Она не должна была его вывести. Не настолько. Он снова отвернулся к окну в тот самый момент, когда дверь машины вновь открылась: — Мистер Малфой! — удивлённо воскликнул Юджин, залезая в машину и пробираясь к своему месту. — Мистер Холт, — слизеринец учтиво улыбнулся, хотя это слишком напоминало оскал. — Не думал, что Вы к нам сегодня присоединитесь.       Гермиона бросила ехидный взгляд на блондина, а он еле сдержался, чтобы не посмотреть в ответ.       Тут она обратила внимание на молодого парня, который сел следом за редактором на место Памелы прямо перед ней. У него были такие же янтарно-жёлтые глаза, как и у менеджера. Больше она таких ни у кого не видела. И эти немного детские черты лица тоже очень сильно напоминали Памелу, а выражение уверенности и лёгкой надменности вообще было в точности, как у неё. — Эдвард Вайет, — подтверждая догадку Гермионы, протянул руку парень. Почти на каждом пальце у него было по несколько золотых колец разной ширины. — Вы брат Памелы? — уточнила девушка. — Да, слишком заметно? — он улыбнулся, показывая ровные зубы и неглубокие ямочки. На нём был пыльный каштановый пиджак, который, казалось, не чистили лет десять. Из-под него торчала чёрная водолазка с высоким узким горлом.       Гермиона даже немного смутилась от такого прямого открытого взгляда, а на его риторический вопрос ответила улыбкой, которая получилась очень неуверенной. — Она снова испарилась по делам, — добавил парень с белыми, но темнее, чем у Малфоя, волосами. Почему-то неосознанно она начала сравнивать его со слизеренцем. Сама не заметила, как поняла, что они чем-то похожи, но в то же время от Эдварда исходила приветливость, приятная забота, а от Малфоя улыбки-то не дождёшься. Его улыбка… Интересно, как она выглядит? — Да, Чарльз, поторапливайся. Мы слишком задержались, думаю, все уже в офисе, — прервал длительный зрительный контакт Гермионы и Эдварда Юджин. На нем по-прежнему не было лица, взгляд померкший, а губы подрагивали. В такие моменты даже неплохо, что его голова вечно в делах. Девушка его прекрасно понимала. Она была такой же и с потерями справлялась, отвлекая себя порою ненужной работой. Брала дополнительные задания, спала как можно меньше, изматывала организм, зато не думала о прошлом, не вспоминала те минуты, от которых любая другая свалилась бы в обморок или, ещё хуже, просто не выдержала бы, находя лучшим выходом — перестать думать вообще — умереть.       Они ехали молча. Ни у кого не было желания говорить. Малфой сидел в одной позе, вытянув ноги и прикрыв глаза. На лице застыло безмятежное выражение, которое встречается только у отпетых пофигистов. Лишь вначале он бросил несколько колких взглядов на новичка, а затем и вовсе отвернулся, видимо, не считая, что следовало бы кому-то здесь уделить своё внимание.       Хилари Холт что-то читал всю дорогу. Он достал из портфеля, всё это время стоящего рядом с его креслом, какие-то бумаги и, не спеша, проглядывал каждый лист один за другим.       Эдвард же, не скрывая любопытства, разглядывал своих попутчиков. Гермиона то и дело ловила его слишком заинтересованный взгляд на себе. Но больше всего ей не нравилось, как тот смотрел на слизеринца. С какой-то опаской, а может слабым отвращением, а может ей просто показалось.       Она начала замечать в окне знакомые перекрёстки и уже примерно знала, сколько им осталось ехать. Путь на самом деле долгий, но в этой странной компании прошёл довольно быстро. — Дырявый котёл? — на всякий случай, уточняя, пробасил Чарльз с первых сидений. — Да, да, — отозвался Холт, не отрываясь от своего занятия.       Гермиона не удержалась и выдала догадку: — Мы в тот офис на Косом переулке?       Ответа не последовало. Казалось, редактор не услышал или просто не вник в смысл слов. Девушка почувствовала себя чертовски неудобно, если учесть, что на неё снова устремилась пара жёлтых глаз. Малфой даже не шевельнулся, но гриффиндорка была уверена, что и он её слышал. — Вы просто сказали, что в офисе уже все собрались, и я решила, что речь идёт о том белом офисе…       Она не успела договорить, как резкая боль ударила ей в голову, сотрясая всё вокруг, смазывая окружающий мир в одну большую кляксу. Секунда, и она не могла вспомнить, о чём говорила до этого. Все мысли разбежались, оставляя за собой чистый лист, и это наводило ощутимую панику на девушку. Гермиона сдавленно вскрикнула и поняла, что не чувствует головы из-за режущей мигрени, которая только усиливалась. В сознании снова вспыхнули серые радужки, его радужки, от чего к горлу подступили смачные комки рвоты. Она зажмурилась, сильно цепляясь руками за края сиденья и стараясь прогнать эту навязчивую картинку, но ничего не вышло.       Где-то издалека донёсся голос редактора, она почувствовала на своей коленке холодную руку, которая должна была принадлежать Эдварду. Потом те же холодные пальцы с силой потрясли её за плечи, заставляя с трудом открыть глаза. Перед ней мельтешила шевелюра брата Памелы, который взволновано звал её по имени уже восьмидесятый раз. Она не могла сфокусировать взгляд и понять, что происходит. Кто-то поднёс ей стакан с водой, но вода — это не то, что ей было нужно. Ничего не состыковывалось в голове, и она действительно снова боялась потерять сознание. Боль долбила по черепу, грозясь раскрошить его и стереть в порошок. Бездумно переводя туманные глаза, Гермиона неожиданно наткнулась на Малфоя. На его те самые радужки. Так близко.        И всё как будто выключили.       Она замерла, понимая, что больше ничего не чувствует. Боль пропала так же внезапно, как появилась. Из-за чего? Она смотрела на него, а он смотрел в ответ, пробивая лёгкие насквозь и выжигая пламенем своё имя у неё в мозгу. И опять ненависть ушла на задний план. Вместо этого читался страх, отсутствие понимания происходящего, некая боль, застывший вопрос, но ни намёка на презрение. И этот факт разливался согревающей тягучей жидкостью где-то внизу живота, отлучая от реальности…       Несколько секунд, и рай рухнул. Как железные створки, в его глазах опустились ледяные стены, больше не выпуская ничего. Она сразу же отвернулась, приходя в себя. Что с ней не так? Кажется, на фоне боли, у неё начались галлюцинации. — Гермиона? — тихо спросил Эдвард, видимо, замечая, что осмысленность начала возвращаться к девушке, насыщая глаза ясностью. — Я… — она закашлялась, за что сразу же получила тот же стакан воды прямо к губам. Его держал Хилари, с нескрываемым страхом и волнением смотрящий на Гермиону. — Попей, моя хорошая, — пробормотал он себе в бороду. — Что с тобой? — не дождавшись, пока она отставит стакан в выемку на подлокотнике, поинтересовался Вайет. Интонация была в точности, как у Памелы, что заставило гриффиндорку улыбнуться уголком рта. — Дай ей выдохнуть, — отрезал старик, возвращаясь на место, — Чарльз, можно ехать.       До этого она и не замечала, что машина стоит. Организм быстро пришёл в норму, хотя собрать что-то связанное среди разбросанных и поцарапанных мыслей было нереально. — Грейнджер, у тебя хобби в обмороки грохаться? — подал голос Малфой, который как-то с опаской наблюдал за всем происходящим в полуоборота к девушке. Ему было плевать на слова Холта, он, мать его, злился, что снова испугался. Да. Снова почувствовал, что хочет помочь. Пусть на секунду, но всё же. Это заставило его вновь проклясть про себя Грейнджер пару сотен раз, медленно убить её своими руками в своём воображении. Чёртова грязнокровка. Жить спокойно не может. Пусть подыхает, но подальше от него.       Возмущение готово было вспыхнуть, но у неё просто не хватило сил. Она закрыла глаза, игнорируя этот вновь ненавидящий голос. Становилось до ужаса противно слышать сквозящее равнодушие вперемешку с отвращением после всего того, на что дал надежду тот взгляд. Это напоминало ей о глупости. Её несусветной глупости. — Мистер Малфой хотел спросить, часто ли у вас такое случается, — прочистив горло, поправил Юджин.       Возражение почти сорвалось с языка слизеринца, но Гермиона его опередила: — Второй раз. Я не знаю, что это…       Теперь шоколадные радужки наполнились не то страхом, не то грустью. Таким чокнутым чувством беззащитности, от которого обычно есть кому защищать. А если нет, то и жить действительно не стоит. Где её дружков, интересно, носит? Как только они ей наконец нужны, так, конечно же, их рядом и вовсе нет. Гриффиндорская преданность во всей красе. Но ему-то какое дело?       Драко не мог смотреть на эту жалкую картину и, скривившись, вновь отвернулся к окну. — Тебе надо обследоваться. Такие приступы явно ничего хорошего не предвещают.       Гермиона промолчала на вполне разумные слова редактора. До этого момента она даже не собиралась об этом задумываться. Ей столько всего пришлось пережить, что головная боль нисколько не пугала. Единственное, на что серьезно надо было обратить внимание, — это полное отсутствие мыслей. Второй раз у неё пропадает всякая способность соображать, как будто она вообще думать не умеет. В голове тишина и ни одного воспоминания. Кроме глаз, конечно же. Что кажется ещё странней и подтверждает надобность в психиатре. — Это может быть что угодно, — продолжал Хилари, — Боюсь, твоё участие в фильме может встать под вопрос, — Он выдохнул и грустно уставился куда-то перед собой. — Со мной всё в порядке, — быстро, но тихо отчеканила девушка на это заявление. Не хватало ей ещё лишиться роли из-за какой-то ерунды. — Грейнджер, выучи смысл слова «порядок», — относительно спокойный голос, но неизменная желчь всё же проступала на поверхность. Он не может молчать? Почему ему надо обязательно вставить свою дурацкую раздражающую фразочку? Его же не спрашивают! — Тебе бы тоже не мешало научиться не лезть не в свои дела, Малфой, — парировала Гермиона, слыша, что её голос слегка наполнился ответной злобой. — Не переживай, если ты сдохнешь, мне будет всё равно, — ответил он, даже не отворачиваясь от окна.       Ну, или специально избегая возможности смотреть на неё. Он не боялся, что она что-то заметит. Годы тренировок, и ни одна ненужная мысль не заблестит в его глазах. Он боялся самим что-нибудь почувствовать. Что-нибудь лишнее.       После этих слов Эдвард содрогнулся, удивлённо щурясь. Если бы он умел, он бы, наверное, покраснел от негодования. Его руки едва заметно сжались в кулаки. — Да как у тебя совести хватает такое говорить? — недоумевающе процедил он. — Такое? — переспросил Малфой, удостаивая взглядом псевдопротивника, — Ты хотел сказать — правду? — Ты адекватный? — Эдвард говорил с ним так, будто они давно знакомы, и ставить Малфоя на место — обычное дело. С другой стороны, он слишком сильно завёлся, и казалось, дело не только в героических заскоках на восстановление справедливости по отношению к Гермионе.       Холт никак не реагировал на возгорающуюся стычку. Наверное, понимал, что её никак не предотвратить. Гермиона же сразу схватила Эдварда за руку, игнорируя то, насколько это было странно — держать его, ощущая тёплую ладонь, и попыталась отвлечь парня. Слова Малфоя несомненно задели её, но это того не стоило. Она привыкла. Не смирилась, не приняла, но привыкла. — Кто бы говорил, — хмыкнул Драко, скользя глазами там, где Грейнджер касалась Эдварда. Эта картинка неприятно, еле заметно кольнула его изнутри. Они заодно. Он уже с ней. — Тебе вообще заикаться о здравом рассудке не положено, по сравнению с тобой я капец какой адекватный, — продолжил Малфой, не обращая внимание на попытки девушки унять бессмысленный спор, — Кстати, она с тобой спать вряд ли будет.       Гермиона аж подавилась воздухом от такого заявления, которое уже не влезало ни в какие рамки приличия. Хотя о каком приличии можно говорить, когда речь идёт о Малфое? Эдвард замер, а затем резко подался вперёд, выхватывая из внутреннего кармана пиджака палочку. Скорее всего, пальцы Гермионы вокруг его запястья нисколько его не останавливали, хотя он и не подался дальше, чем позволяла рука девушки: — Ты совсем двинулся? У тебя после смерти папочки вообще башку отбило?       Глаза слизеринца моментально налились свинцом и жгучей ненавистью. Стало заметно, что для него эта перепалка стала важнее, чем секунду назад.       Эдвард злился, но так злятся, например, из-за плохой оценки. Он просто вступился за Гермиону, за что она, конечно, была ему благодарна. Это было логично с его стороны, и промолчать на такую выходку Малфоя любому нормальному парню сложно. Зато Драко действительно переступил границу, и Эдварду пришлось принять это, как переход на личности. Теперь это был уже спор за честь. — Не смей говорить о моём отце, — выплюнул парень, снова сжимая свою палочку. Его желваки заходили, а ноздри раздулись, как бывает при сильном напряжении. — Ты сам это начал! Больную тему затронули? — пыхтел Эдвард. — Да хватит вести себя, как дети! — наконец вскрикнула девушка, не желая слышать, какой ответ придумал слизеринец.       Оба парня даже не глянули на неё. Она уверена, они бы продолжили, если бы Чарльз резко не остановил машину, раздражённо объявляя: — Приехали! На выход!