Time of Change

No sign of shore, The moment when the sails are torn We reached the end Eye of the storm. For all that it costs In the end there was no price to pay. For all that was lost, That storm carried it away. Берега не видно, В миг, когда паруса изорваны, Мы достигли конца — Глаза шторма. За все, чего это стоило, В итоге не было цены. Все, что было потеряно, — Все унес этот шторм. Lovett, «Eye of the storm»

      Сознание возвращалось медленно и словно кусками. Областями, постепенно проступающими на свет. Где-то в сабспейсе разливалось мягкое тепло — там, внутри, так же мягко светился осколок Всеискры. Залечивая повреждения, если верить ощущениям, чего он прежде никогда не делал.       Старскрим зашипел сквозь стиснутые дентопластины и заставил себя включить оптику.       Свет слепил его. Весь корпус ныл, и местами его жег стекавший энергон. Нога, какое-то время назад придавленная обломком скалы, взорвалась болью, едва он шевельнул ей, но Старскрим этого почти не заметил. Он отчаянно пытался сфокусировать изображение, привести в порядок мысли, понять в этой мешанине у себя в процессоре хоть что-то. Гальватрон… Звездный Меч… Оптимус…       Он рывком вздернул себя на ноги, пошатнулся, почти упал снова — но каким-то чудом удержался. Возможно, тем самым, что грело корпус из сабспейса.       А потом его ударило осознанием.       Звездный Меч достался Оптимусу. Оптимусу, чтоб его, Прайму. Гальватрон получил наконец-то равного себе противника — а кто из них победил?..       Оптимус. Вот кто. Он понял это, когда первым, что зафиксировала заработавшая нормально оптика, стал наконец-то снова мертвый корпус Гальватрона. Сработало. План, отчаянный, безумный, за мгновение придуманный план — просто продержаться достаточно долго, пока Прайм не окажется здесь, сработал.       Только что же тогда не так?..       Старскрим обвел взглядом поле боя.       Его оптика задержалась на Скайфайер. На долю секунды, ничтожную часть мгновения Старскрим задался вопросом, почему ей никто не помогает. Почему рядом нет медика, почему они не позвали медика, ведь это серьезное ранение, и помощь с таким нужна как можно скорее…       А потом он осознал.       То, на что он смотрел, больше не было Скайфайер. Просто безжизненный корпус. Такой же, как у Гальватрона. Без чувств. Без мыслей. Без Искры. И этого не изменить и не исправить.       Он начал осознавать это только сейчас. Хотелось закричать. Хотелось прорезать когтями первый подвернувшийся под манипулятор предмет. Но всю его ярость словно заблокировали. Она бушевала там, внутри, как-то отдельно от корпуса. Старскрим просто стоял и смотрел, не думая о том, какую легкую мишень он сейчас собой представляет.       А потом сделал маленький шаг вперед.       Он зацепился супинатором за что-то. Опустил взгляд и наткнулся на обломок металла. Наклонился и поднял, сам не зная, зачем.       Обломок. С оплавленными краями. Обломок крыла истребителя. Обычного земного истребителя.       С десептиконской инсигнией на нем.       «Уж простите, мой лидер, но это моя планета, и я не собираюсь позволить идиотскому робосатане ее сожрать!» Глупый человечек. Глупый-глупый человечек, почему-то решивший, что может внести хоть сколько-нибудь существенный вклад в эту битву. Глупый человечек, выигравший своей смертью каких-то несколько мгновений.       Скайфайер своей смертью не добилась ничего.       Скайфайер мертва. Мысли, сколько бы ни пытались перескочить на что-то другое, упрямо возвращались к этому факту, заключавшемуся в два холодных слова.       Старскрим сжал кулак, сжал до боли в другом манипуляторе обломок, и через силу отвел взгляд. Осмотрел остальное поле боя, пытаясь понять, что происходит. Скайфайер была мертва, но он-то остался жив и теперь хотел хотя бы разобраться, как такое произошло.       Десептиконы. Сами, без его командования понявшие, что делать, перегруппировавшиеся, помогающие немногочисленным раненым и складывающие друг рядом с другом многочисленных убитых. Попытка связаться с базой закончилась ничем — комлинк не работал, видимо, сказался удар головой. Что там на базе? Получилось ли отбить атаку или, вернувшись, они наткнутся лишь на дезактивов, лишь на мертвые корпуса своих товарищей и посланных им на помощь рэкеров? Или столкнутся со своими товарищами, больше не бывшими ими, оживленными Юникроном так же, как Мегатрон, как Лайтбрингер, превратившиеся в ужасающие тени себя самих. Что если из всего десептиконского руководства выжил один лишь он? Старскрим не знал, что делать. Старскрим никогда не чувствовал себя таким беспомощным на посту лидера, как сейчас.       Автоботы. Такие же изнуренные боем, такие же растерянные — слишком привыкли они сражаться друг с другом, чтобы оказаться готовыми к сражению с Юникроном. Старскрим смотрел, впервые за долгое, долгое время видя, какие же они все на самом деле… одинаковые. Они все кибертронцы, и почему-то потребовалось столкнуться с чем-то настолько отвратительным, как террорконы, чтобы вспомнить об этом.       Люди. Их страх был слишком явным. Почти осязаемым. «Они нас боятся. Они не уверены, что автоботы смогут их защитить. Они боятся нас. Боятся злых инопланетных захватчиков». Старскрим сдержал ухмылку, непроизвольную, такую неуместную сейчас. Правильно делают.       Его окликнул Тандеркрекер. Старскрим повернулся к нему и наконец-то пришел в себя: у Тандеркрекера комлинк работал. Тандеркрекер мог связаться с базой — если еще было, с чем связываться.       — Ты как? — голос у Тандеркрекера был какой-то странный. Он сверлил Старскрима взглядом, напряженным, внимательным. Задержался им на обломке в манипуляторе — который Старскрим в эту минуту захотел выбросить. И не стал.       — Свяжись с Саундвейвом, — проигнорировал вопрос Старскрим. — У меня комлинк не работает.       — Уже. Они отбили атаку — Слипстрим и рэкеры появились вовремя. Лайтбри… Циклон деактивирован.       — Что с обстановкой?       — Убивать друг друга пока вроде не собираются. Сейчас уничтожают дезактивов, — потом Тандеркрекер опомнился и сказал уже по комлинку: — Старскрим очнулся. Говорит, у него комлинк неисправен. — Выслушал ответ и снова обратился к нему: — Какие-то указания есть?       Ответить Старскриму не дали.       Он обернулся на голос Оптимуса Прайма, окликнувшего его по имени — Прайма, молодого, чуть младше его самого, но выглядящего сейчас так, словно нес на плечах бремя мира с самого его появления. Он тоже растерян. Он тоже не знает, что делать.       Оптимус окликнул его, и проникновенный глубокий голос звучал сейчас… неуверенно. Почти робко. И это — их Прайм? Их защитник и спаситель?.. Разрядить бы в этого Прайма все оставшееся оружие — и будь потом что будет.       — Чего тебе, Прайм?       — Старскрим, я предлагаю перемирие. Не временное прекращение огня, а полноценное перемирие и сотрудничество в борьбе с Юникроном.       Какой толк в этом перемирии теперь. Какой толк в борьбе. Старскрим молчал и смотрел не на Прайма, а на обломок, который зачем-то до сих пор держал в манипуляторах.       Как будто в этом обломке сосредоточилось все, что он сегодня потерял.       — Юникрон уничтожит эту планету и ее обитателей. Уничтожит нас вместе с ними. И однажды доберется до Кибертрона.       Оптимус говорил что-то еще. Что-то про то, что они все — одно целое, что их долг сейчас — защитить эту планету, ведь уничтожение Земли даст Юникрону силы, чтобы уничтожить и Кибертрон тоже. Что тот не остановится, пока не исчезнет последний кибертронец.       Старскрим его едва слышал. В шуме ветра смысла было больше, чем в этих словах о единстве. К чему оно, когда объединиться больше не с кем.       — …Эта глупая война и так унесла уже слишком много жизней.       — Эта глупая война, — бесцветно отозвался Старскрим, не поднимая взгляда, — была начата по причинам, которые ты не понимаешь. И никогда не понимал.       — Будут ли эти причины столь же важны, если нас всех не станет?       Старскрим не ответил. Для него уже ничего не имело значения.       Молчание затягивалось. Люди нервничали. Не только они, конечно, но у них получалось заметнее всего. Потому что они стягивали свою технику поближе. Потому что готовились защищаться. Краем оптики Старскрим заметил, как Скайварп, не выдержав, вскинул манипулятор, и коротко, сухо приказал:       — Отставить.       Оптимус повернулся, посмотрел на что-то у него за спиной — и от осознания, куда, на что, на кого он смотрел, у Старскрима невольно сжались пальцы, заставив обломок заскрипеть под ними. Как он смел смотреть на нее и думать, что хоть что-то понимает? Как он смел смотреть на нее, если вина за случившееся лежит на нем? Если это он должен был найти шлаков меч, если это он мог им воспользоваться, если это его Матрица посчитала достойным, если это он получил шанс выжить…       Получил — а заслуживал ли?..       — Мы все потеряли сегодня друзей. И потеряем еще больше, если не остановим Юникрона.       — У меня нет друзей, — отчеканил Старскрим, по-прежнему не отрывая взгляда от обломка. — Я потерял своих солдат.       Старскрим наконец поднял взгляд. И нашел причину для борьбы: остановить Юникрона, чтобы вернуться и закончить эту проклятую войну. Уничтожить автоботов, уничтожить Сенат. Уничтожить всех тех, кто обманул, запутал и погубил его Скайфайер.       — Принято, — Старскрим проигнорировал прокатившийся за этим словом шепот — и среди десептиконов, и среди автоботов. — Дату переговоров назначим, когда разберемся с последствиями этого.       Развернулся, избегая взглядом единственное из последствий, имевшее для него значение. Развернулся, только чтобы снова услышать из-за спины свое имя.       Он обернулся через плечо. Оптимус Прайм протягивал ему манипулятор. Человеческий жест. Люди жмут руки, когда заключают какое-то соглашение. Или при встрече. Или при знакомстве. Старскрим запретил себе снова смотреть на обломок.       И отбросил его прочь.       — Мы еще не закончили, Прайм, — все так же бесцветно произнес Старскрим и тут же его словно ударило по голове осознанием. Он слишком много раз слышал эту фразу. Он слишком часто стоял рядом с тем, кто ее произносил. Мегатрон. И вот теперь сам… Теперь сдерживать пришлось вспышку гнева. — Мир только до победы над Юникроном. После… мы это еще обсудим.       Старскрим, едва раздав приказы — через Тандеркрекера, сам он по-прежнему не мог, — просто опустился на ближайшую скалу. Сил стоять у него не было — оставалось только ждать, пока Аутбёрст закончит с теми, кому с ранениями повезло меньше.       Сотриадники, помедлив, опустились рядом. Тандеркрекер слева, Скайварп справа — так привычно и знакомо. Старскрим хватался за эту привычность как за последнее, что позволяло ему не сойти с ума. Как за последнее, что позволяло ему не думать о том, что их не было рядом, когда они были по-настоящему нужны. Последнее, что позволяло не думать, чем это кончилось.       — Спасибо, что вытащил, — сказал он Скайварпу. — Это было вовремя.       Молчание. Скайварп молчал, потому что не знал, что ответить, кроме, пожалуй, «Не за что», а оно казалось не к месту. Тандеркрекер молчал виновато.       Похоже, в последнее время он слишком много общался с Саундвейвом. Или просто очень хорошо их знал.       — Я понимаю, почему ты не хотел вмешиваться, — сказал он Тандеркрекеру. — Я, наверное, поступил бы так же. Мне следовало сбежать со Звездным Мечом, как ты и говорил.       Следующим предложением должно было стать «Ты был прав», но на это Старскрима уже не хватило.       — Я знаю, что она была тебе дорога, — донеслось слева. Старскрим ухмыльнулся. Просто по привычке.       — Была. Ее нет. Теперь надо думать о том, как выжить самому и как сохранить десептиконов. Желательно — все сразу.       Молчание. Напряженное — не нужно телепатии, чтобы почувствовать это.       — А еще вы сейчас боитесь, — голос оставался тихим и слишком спокойным. Пугающе спокойным, и он знал это, но выбирать приходилось между этим и истерикой, и выбор был очевиден. — Потому что Старскрим, которого вы знаете, сейчас должен метаться туда-сюда, портить все, что попадается под манипулятор, орать и ругаться, а не спокойно ждать медика.       Старскрим, которого они знали, должен был делать все это.       Старскрим, который сейчас спокойно ждал медика, очень хотел разрыдаться — и не мог себе этого позволить.       — Вы думаете, что со мной что-то не так. Вы думаете, — он едва повернул голову вправо, показывая, к кому обращается, — что Саундвейв мог влезть ко мне в процессор и немного там похозяйничать, сделав подобием себя и на самом деле являясь… — он запнулся на мгновение и только сейчас, собравшись использовать человеческое выражение, понял, что говорит не на кибертронском. Дурацкая органика! — ...серым кардиналом. А я — просто марионетка в его манипуляторах.       Молчание стало еще более напряженным. Старскрим шумно провентилировал и спокойно констатировал:       — Скайварп, ты идиот. Саундвейв никогда не мог провернуть что-то подобное своей телепатией. Это все еще я, а ты все еще безнадежно тупой.       Скайварп издал звук, представляющий собой нечто среднее между «Э-э-э» и тем, что получится, если насыпать в вокодер песка и попытаться крикнуть. Тандеркрекер протянул манипулятор за спиной Старскрима и слегка дернул Скайварпа за крыло. Перевод с внутритриадного на общекибертронский: «Сиди смирно и не вздумай с ним ругаться».       — Просто это неподходящее поведение для лидера десептиконов.       — Браво, Тандеркрекер. Проницательно.       Молчание. С обеих сторон. Интересно, как они вообще его терпят?..       А у них есть выбор? Они вместе с самого начала войны, когда их — трех аутлаеров, трех похожих конструкцией истребителей, трех диверсантов — поставили в одну связку и приказали работать вместе. Приказы не обсуждались. Приказам полагалось следовать — им пришлось притереться друг к другу, научиться друг другу доверять, позволять прикрывать в бою. Время шло, из диверсантов Старскрим выбрался в сикеры, протащив с собой сотриадников, из сикеров — в авиакомандующие, и так они стали первой триадой. Все еще обязанными работать вместе и прикрывать друг друга.       Все еще… союзниками, не друзьями.       Та, у кого выбор был, сделала его в пользу убеждений. Та, у кого выбор был, теперь лежала на поле боя с погасшей Искрой, выделяясь все еще слишком светлым, слишком белым пятном на фоне окружающей разрухи. Скайфайер заплатила жизнью за этот выбор — будь она десептиконом, такого не случилось бы, в этом Старскрим был уверен.       Как она здесь оказалась? Как ученая, едва ли умеющая воевать, оказалась здесь со Звездным Мечом в руках? Как она могла пробыть здесь достаточно долго, чтобы Гальватрон нашел ее? Почему не улетела сразу же? Столько вопросов он мог бы задать Оптимусу — но не мог себе позволить, да и смысла в них не было. Ответы на вопросы не повернут время вспять и ничего не изменят.       Старскрим, не думая, что делает, вытащил из сабспейса осколок, повертел в манипуляторах. Осколок Всеискры чуть светился мягким голубоватым светом, отбрасывая блики на пальцы, переливался из голубого в желтовато-розовый, посверкивал острыми гранями. И Старскрим понял: вот что позволило ему продержаться так долго. Вот что позволило ему выжить. Без этого осколка Гальватрон отравил бы его одним своим присутствием — Гальватрон, не просто один из восставших дезактивов, а ни много ни мало Темный Прайм. Осколок Всеискры, который Старскрим носил с собой все время с тех пор, как заполучил его, как использовал для того, чтобы зарядить его силой бегущий по магистралям энергон и вступить с Мегатроном в уже равный бой, спас его и теперь — приняв на себя удар темного излучения наравне со Звездным Мечом. Или, возможно, даже больше. Осколки не искали достойных. Маленький, помещающийся в кулаке осколок сохранил ему жизнь.       Вот почему Тандеркрекер и Скайварп не вмешивались — у них таких осколков не было. Они это излучение чувствовали в полной мере.       Старскрим с трудом подавил желание зашвырнуть осколок куда подальше. Просто сжал в кулаке до боли.       Этот осколок не сможет так же спасти Скайфайер. Не вернет ее к жизни, даже если сунуть его в камеру Искры — или в то, что от нее осталось после выстрела. А если вдруг и сработает — то, что оживет тогда, Скайфайер больше не будет. Просто чем-то иным в ее корпусе. Видеть это что-то Старскрим не хотел.       Так какой в этом толк.       И тут ему в процессор начали приходить мысли, которые должны были его разозлить. Нет, привести в ярость. Но вместо этого привели в отчаяние.       Они стояли и смотрели. Просто стояли и смотрели, как Гальватрон собирается его убить. Просто стояли и смотрели, как он пытается вести слишком неравный бой. Чудовищно неравный. Даже против Мегатрона — против здорового Мегатрона — у Старскрима — не разогнавшего свои возможности до предела Старскрима — шансы были от силы четыре из десяти. Четыре с половиной, если обстоятельства удачные. Против Гальватрона шансов не было совсем. Даже с Мечом и осколком. Не в одиночку. Они стояли и смотрели, как Старскрим обрекает себя на неизбежную деактивацию, пока дурацкая органика влезла в бой на отсталом земном самолете, пока пыталась помочь всеми своими никчемными силами, не причиняя Гальватрону никакого вреда и едва ли его отвлекая.       Столько времени вместе. Столько времени рядом, крылом к крылу, сработавшись до понимания с полувзгляда, с легкого кивка, с едва уловимого движения. Столько схваток и боев, столько раз, когда приходилось доверять друг другу свои жизни…       Столько времени вместе — и он не нужен им точно так же, как и всем остальным.       Вот теперь Старскрим действительно почувствовал себя преданным. Когда с ним пытались провернуть то, что он сам бесчисленное множество раз пытался сделать с Мегатроном, это просто злило. Сейчас он чувствовал себя так, словно потерял управление и стремительно падает из верхних слоев атмосферы. Узнать, что тебя пытаются устранить и занять твое место, неприятно. Узнать, что тебе есть дело до кого-то больше, чем им до тебя…       Органика, знавшая его каких-то несколько земных лет. Против сотриадников, с которыми он с самого начала войны. Которых он столько раз вытаскивал из таких передряг, из которых сами они бы не выбрались. С которыми он через столько прошел…       Вот именно. Она знала его совсем недолго. Узнай получше — отвернулась бы, как и все остальные. Ему просто нравилось чувствовать чье-то восхищение, даже если это и был только человек, к тому же сумасшедший, нравилось, что в нем видят кумира и пример для подражания, но правда была совершенно иной. У нее просто не было времени узнать его достаточно хорошо, чтобы разочароваться. И он просто никогда не считал нужным позволить узнать себя лучше.       «Ты уже не сможешь узнать это наверняка».       Он и так знает. Глупо ждать от человека большего, чем от себе подобных.       «Она не бросила тебя».       Потому что видела, как он убил Мегатрона. Потому что не знала, как ему в тот раз повезло. Потому что не понимала, что он делает сейчас. Потому что не понимала, насколько неравны силы.       «Но она помогала тебе — пыталась помочь, а они — нет».       Она защищала свою планету! Он здесь ни при чем.       «А стала бы она это делать, схвати Звездный Меч кто-то другой?..»       Старскрим стиснул дентопластины. Этого просто не могло быть. Не могло быть, что дурацкий человек оказался вернее его сотриадников. Это просто нелепо.       Но получалось, что это так.       Глори верила ему. Верила в него. Он врал ей и использовал в своих целях, но она верила. И продолжала оставаться на его стороне. Она пожертвовала собой просто чтобы выиграть немного времени…       …и потому что верила, что он сможет дать ей новую жизнь как одной из них.       Глупый человечек. Глупый-глупый и наивный человечек, не знавший, что Старскрим врет всегда. Глупый человечек, не понимающий, что трата даже одной протоформы, если допустить, что получится перенести ее разум с первой попытки, на такое — это непозволительная для них трата ресурсов.       Ресурсов, которые нужны им совсем для другого. Они справятся с Юникроном. Просто должны справиться. Не могут себе позволить не справиться. И если Старскрим переживет это…       Он сотрет автоботов в порошок.       Некому больше удерживать его от этого. Единственный автобот, до которого ему было дело, мертв. И это вина Оптимуса Прайма. Его и его руководства, его и всех тех автоботов, которые остались живы и которые заслуживали смерти намного больше, чем Скайфайер. Скайфайер, которой теперь уже все равно на их нескончаемую войну, на то, что происходит на Кибертроне, на все. Старскриму все равно не было. Автоботы отняли у него все — большую часть его функционирования, прошедшую на этой войне, когда-то любимую профессию, наивную веру в лучшее, спокойную жизнь… Скайфайер.       Старскрим остался совсем один. Единственный кибертронец, которому было до него дело, мертв. Глупый человечек, которому почему-то было до него дело, тоже.       Старскрим остался совсем один, и к несчастью для его врагов это значило, что он остался без своих прежних слабостей.       Сидеть без дела рядом с сотриадниками — и никем больше — стало невыносимо. Старскрим снова поднялся, несмотря на то, что сил у него не было. Сил не было — а упрямство было. Сделал неуверенный шаг вперед. Проигнорировал очередную вспышку боли в ноге, бросил через плечо:       — Если понадоблюсь — ищите рядом с Аутбёрстом.       Найти бы только самого Аутбёрста. Просить Тандеркрекера связаться с ним — вообще о чем-то просить кого-то из них — было тошно. Ничего. От небольшой прогулки пешком еще никто не умирал. Он убрал осколок Всеискры обратно в сабспейс и, хромая, зашагал прочь.       Аутбёрст не нашелся — зато нашелся автоботский медик, склонившийся над раненым. Старскрим окликнул его. Ратчет, на мгновение обернувшись, кивнул, показал, что слушает, — и снова вернулся к пациенту. Старскрим чуть не расхохотался от абсурда происходящего — просить о чем-то собственного сотриадника ему противно, а автобота, значит, нормально.       «Этот автобот хотя бы не прикидывался моим другом».       Этот автобот предал своих ради десептикона. Этот автобот тайно работал на них, рискуя собой, ради одного-единственного десептикона — и наверняка перешел бы на их сторону, если бы они только дали ему такую возможность.       Этот автобот не задумываясь сделал бы то, о чем Старскрим сейчас готов был умолять Скайфайер.       — Аутбёрста не видел?       — Видел, — отозвался тот. Отозвался слишком довольно. Столько уверенности, столько спокойствия, столько облегчения, столько… счастья промелькнуло в его голосе, вероятно, даже против воли, что Старскриму захотелось забыть про перемирие, про то, что Ратчет шпионил для них, метнуться вперед и полоснуть по спине когтями. Старскрим подавил желание — хотя бы потому, что этот медик сейчас отправит его в оффлайн с унизительной легкостью. — Но был бы ты моим пациентом, я бы сказал тебе сидеть на месте и ждать помощи.       — Был бы ты моим врачом, — ответил Старскрим своим обычным мягким и тихим голосом, — я бы послал тебя на коннектор. Где он?       Старскрим не был настроен сидеть и ждать помощи. Старскрим был настроен помогать Аутбёрсту лечить то, что еще можно вылечить — потому что десептиконы еще нужны ему целыми.       Потому что Старскрим все еще был их лидером.