Sisyphus

Первый снег пришелся как нельзя кстати, ведь за ним можно скрыть всякую боль. Такая уж судьба у несчастного — уничтожать всякую тоску, складывать ее в себе, прятать, но всему приходит конец. И когда появится это бессовестное солнце, когда первое белоснежное чудо исчезнет, тогда все снова разорвется на осколки, оставив после себя разве что эту одинокую луну, в пьяном порыве упавшую на землю. На самом деле все в этом мире так просто, ведь все можно свести к двум разбитым черепам на аллее жизни, к выбитым и спрятанным под подушку зубам. Чимин точно знал эту маленькую истину, поэтому даже не пытался вырываться, не пытался сопротивляться. Все всегда окончится болью, так что незачем думать о чем-то ином. Первый удар пришелся ему на лицо, следующий — уже на ребра. Мужчина растянул ребенка, словно тот был банным полотенцем, вывернул все его органы наизнанку, а женщина, ядовито глядя на свою «семью», рассмеялась и взяла скалку, избивая ей сына что было мочи. Мальчик не кричал, но его отчаяние терялось где-то за снежинками. Снегом обносило их маленький домик, опустившийся на уровень подвала из-за гнилой почвы и отсутствия фундамента. Иногда Чимин думал о жизни пауков и червей, спрятанный в недрах этого дома, думал о жизни умерших в паутине мух и хотел тоже быть где-то в теплом смертельном коконе, но сейчас ему оставалось только лишь измерять собственную боль в размере бинтов и пластырей. Это его не излечит, но хотя бы спрячет страшные раны. И снег прятал их, погребал под собой чужую тайну. Там, за окном, все было таким белым и сказочным. Казалось, еще секунда — створки распахнутся, а за ними — прекрасная королева с ледяными глазками и холодной кожей, если бы такая пришла, возможно, она пожалела бы сейчас мальчика, спрятала бы его под своим платьем, позволив ребенку навсегда замерзнуть в безопасности. Только никто не приходил его спасать. И Чимин знал, что даже если бы он вырвал из своего сердца крик, если бы позволил ему убежать, словно непослушной мышке, его бы кто-то похоронил под своими ногами. Потому что никто не лезет не в свои проблемы. Никто не пойдет на крики — страшно. — Ах ты сука, — улыбнулась Чон Су, отбрасывая скалку и хватая сына за волосы, — ты точно проклят! Ты точно проклят, мразь! Только несчастья и приносишь! Извиняйся, живо! — Прости, мамочка, — прошептал он, чувствуя, как разбитую челюсть сводит судорога. — Даже прощения просить не умеешь! — заорал уже мужчина. Тело бледное, в клеточку — так его бросили на колени. Мальчик не смел поднять глаза на две застывшие фигуры, не смел даже промолчать, поэтому, как его и учили, сложил руки в молитвенном жесте и начал шептать снова и снова это холодное «прости», точно не зная, почему он вообще должен извиняться. А снег за окном закружился, завыла метель — от вчерашнего солнечного безумия ничего уже и не осталось. Убежать бы сейчас по полю чистому, чтобы обернуться колосом золотистым. Потому что слишком сложно быть человеком. Проще быть вещью. Чимин собачкой маленькой завыл новую молитву, но слушать его уже не стали. Наигрались, видимо. Женщина тяжело вздохнула и приземлилась на скрипящий диван противного болотного цвета, не забывая грязными ногами задеть разбитое лицо своего ребенка, чтобы унизить его еще сильнее. Но если этой дурочке не хотелось больше веселиться, то ее мужу еще как! Настроение у него явно было приподнятое, да такое, что хотелось взлететь от счастья, ведь по дороге назад он все-таки успел побаловаться с новой девочкой, поэтому сейчас ему хотелось то ли очередного грязного секса, то ли еще чего-то. Но на первое рассчитывать не приходилось — Чон Су все силы истратила на избиение их ребенка, поэтому оставалось только развлекаться со своей безвольной игрушкой. Кажется, день, когда они забрали его из детского дома, оказался лучшим днем в их жизни. Еще бы! Не каждый находит такой прекрасный снежный цветок. Мужчина гадко улыбнулся и подошел к сыну, хватая его за руку и утаскивая в другую комнату. Хотелось чего-то невероятного, но он уже и не знал, что придумать, все-таки личность, конечно, не творческая. Но зато веселая! Ах, как же вольготно ему стало в этот момент, как же хорошо! Чимин даже не открывал глаза, пытаясь не разбудить в отце новую порцию энтузиазма, чтобы после иметь возможность хотя бы подняться и пойти собирать милостыню у церкви. — Эй, есть кто-то, кто тебе нравится? — с издевкой спросил старший. — Может, знаешь девок каких? Хорошие тебя точно пожалеют, ты же выглядишь, как полное ничтожество. — Не знаю, папочка, — открыл глазки мальчик, глядя на огромную лужу крови под собой. — Паршивец, врешь мне снова! — заорал он, тут же меняясь в лице и превращаясь в настоящего монстра. Зачем сопротивляться, если будет только больнее? Зачем сопротивляться, если совсем ничего не чувствуешь? Чимин просто улыбнулся, ожидая следующего удара, но отец не спешил избивать ребенка, в этот раз он хотел попробовать нечто новое, ведь обычные удары это уже неинтересно и немодно, даже самая большая жестокость в конечном счете становится заурядной: все имеет свойство изнашиваться. Поэтому мужчина сначала погладил сына по разбитой голове, нежно потрепал его за слипшиеся от крови волосы и лишь после таких вот обрядов вытащил ремень из своих штанов, оборачивая черной змеей его вокруг чужой шеи и начиная душить мальчика до тех пор, пока тот не стал дрожать и задыхаться. — Весело? Мы так с друзьями зависали, так что ты должен быть мне благодарен! — кричал он, глядя, как зрачки Чимина заходят за поля, как все его тело растекается по тетрадной клеточке, размывая синюю краску. — Скажи мне спасибо, ублюдок! Скажи спасибо! Только слова все смешались воедино, слились в какое-то уродливое и хриплое нечто, выпускать которое казалась сравнимо самоубийству. Все было не так плохо, ведь могло бы быть и больнее, страшнее, могло бы быть еще хуже, поэтому мальчик не позволил бы себе расплакаться. В какой-то момент ему показалось, что потолок смеется над ним, а пол начинает расщепляться на атомы, чтобы исчезнуть вовсе, похоронить в своем одиночестве всю эту боль, но этот уродливый мир был прерван криком Чон Су. Монстр остановился, вернул себе человеческий облик и выпустил ребенка из своей игры в удушение, оставляя израненную игрушку кашлять и хрипеть в темноте. Жена все-таки важнее, ведь она может иногда отсасывать, иногда с ней тоже можно поиграться, хоть это и не так весело. — Ты же только не убей его, знаешь ведь, что он нам деньги делает, — возмутилась женщина, открывая банку пива, — пока он с нами, даже на работу ходить не нужно, так что больше так с ним не делай. — Да ты чего, это же типа игра такая, не знаешь? Не душил никто в школе? — улыбнулся он. — Мы так с девками хорошо развлекались. Вот были времена! А сейчас одно дерьмо, в суд они идут чуть что! Сволочи, а не люди сейчас. Правильно моя мать говорила, знаешь ли! — Про свиней? — вздохнула Чон Су, закатывая глаза. — Свиньи это эти придурки с экранов. Им сложно жить? Вот сволочи, какие у них проблемы, если деньги есть! — Вот именно! — подтвердил мужчина, разворачиваясь к той темной комнате и добавляя уже громче: — Эй, придурок, поднимайся там! Служба скоро закончится, иди выпроси у кюре вкусного чего-нибудь! Такие способности, а создавать может только что-то мерзкое из еды, вот идиота кусок. Интересно, можно ли поймать собственный голос? И если однажды его упустишь, вернется ли он, как собачка, обратно? Чимин думал об этом, лежа в своей одинокой комнате и вслушиваясь в крики родителей. Может, если бы он смог вырвать свои голосовые связки, ему бы больше никогда не захотелось думать? Забыл бы он свой собственный голос, лишившись его навсегда? А если ты никогда не слышал себя, как ты можешь думать? Мальчик пытался представить себя глухим, чтобы сердцу стало легче, но он, к сожалению, все слышал даже слишком хорошо. Он даже видел, как какой-то мужчина наклонился к окошку их подвального дома в попытке разглядеть искалеченного ребенка. От этого давно уже не было страшно — эти налитые страшным желанием глаза он видел уже далеко не в первый раз, поэтому в какой-то момент просто перестал обращать на них внимание. Кое-как поднявшись и вытерев кровь с лица, мальчик на секунду закрыл глаза, снова погружаясь в свой мир фантазий, где Снежная королева навеки вырвала его сердце и сожрала его, чтобы избавить это бессмысленное тело от всякой возможности чувствовать и страдать. Иногда мальчик думал о собственной смерти, как о спасении, но все же понимал: он не заслужил даже этого. Ведь он действительно приносит только несчастье. Собрав себя по осколкам и помахав ручкой этим кровавым глазам в окошке, Чимин кое-как перевел дыхание. Только отдохнуть от боли ему не позволили — на улицу вышвырнули, почти босиком, если считать, что он был только лишь в найденных где-то кроссовках. Да, такого бы точно пожалели. У отца мальчика была своя теория по поводу этого: они делают благое дело, позволяя кому-то жалеть несчастного и обездоленного, ведь так люди возвышают сами себя, так люди показывают себе, что они герои. Почему бы и не потешить чужое самолюбие возможностью помочь оскорбленному и униженному? Мальчик смог лишь грустно посмотреть на собственный дом, пока снова не встретился взглядом с мужчиной, заглядывающим в их окна с периодической частотой. Иногда малыш думал, что однажды его смерть наступит именно здесь, на пороге, когда этот незнакомец, наконец, решится сделать последний шаг. Все равно ведь никто искать этого ребенка не будет.

***

Хотелось бы, конечно, узнать секрет идеальности, но зачем он нужен вообще, если существует Чон Чонгук? Прекрасная внешность, столько талантов — ах, тут хочется просто вздохнуть и умереть! Только почему-то именно этот подросток оказался спрятанным в школьном шкафу, именно он, отчего-то, разучился говорить так грубо и ядовито, как обычно делал это, ведь сейчас он был в этом мерзком здании рядом со своими вредными и такими глупыми одноклассниками. И вся идеальность, отчего-то, сразу же исчезла. Юноша уже и не помнил, сколько он тут прячется, но надеялся, что до звонка осталось не так много, потому что он ненавидел находиться в этой грязной каморке и пачкать свою форму. Да, пусть его тут и не любят, но хотя бы выглядеть он должен был идеально! Потому что смотря на себя в зеркало он не хотел видеть ничтожество, каким и являлся, в общем-то. Чонгук тяжело вздохнул, отчего стоящие за железной дверцей одноклассники вдруг обернулись. Один из них злобно улыбнулся и потянулся к ручке, но после сказал: — Хотя мы и так прекрасно знаем, кто там прячется. Лучше бы он уже ничего и не говорил, потому что от этого безразличия становилось еще больнее. Но гордыня не давала этому одиночеству заполнить все тело, поэтому самолюбие взыграло в нем с новой силой, но до звонка подросток так и не покинул свой спасительный островок спокойствия. Легче наблюдать за людьми, чем с ними общаться, поэтому Чон всегда и прятался, убеждая себя в том, что это не он тут слабый, а все остальные его не понимают — глупая логика любой плаксы. Весь мир должен был крутиться только вокруг одного Чонгука, никто не должен был ему противоречить, никто не должен был существовать в реальности, которую создал не он, но правда в том, что за этим комплексом бога скрывался страх перед самим собой, о котором юноша никому рассказать не мог. Говорят, хорошие ученики всегда сидят на первых партах, потому что у них нет необходимости списывать или отвлекаться, но сам подросток сидел на предпоследней, чувствуя, как огромный монстр чужих взглядов впитывает все его силы, высасывает его кровь и вырывает язык с корнями. Нет-нет, он вовсе не боялся других людей, он их просто ненавидел, как и своих родителей! Но точно не боялся! Никто не был достоин такого принца. Никто не мог дружить с ним, потому что он был слишком хорош во всем. И никто не любил его по этой же причине. Сложно любить совершенство. — Эй, у тебя есть ручка запасная? — повернулся к королю один из отличников, поправляя очки. — Есть же, ну. Чего молчишь? Одолжи, пожалуйста. — Нет, — резко отвел взгляд юноша, теряя все свое величие. — Как всегда. Только первый снег видел этот безумный животный страх перед другими, только небо могло лицезреть на доске почета совершенно других учеников. Диаграмма с рейтингами тоже сообщала о полной несостоятельности такого идеального Чонгука сделать хоть что-то в этой чертовой математике. Но ничего! У подростка все еще была огромная мечта, и пока она жила в нем, пока она паразитировала на его теле, все было не так плохо. Только эти глаза остальных — вот бы их вырвать, взять ножик канцелярский и пройтись по каждому, чтобы больше никогда и ни за что никто не посмел на него смотреть с этой жалостью в глазах и застывшим медовым смехом на губах. Сзади раздался этот гадкий девчачий гогот. И если они не смеялись над Чонгуком, то, очевидно, они просто сошли с ума. Но последний вариант сам король не рассматривал, поэтому он злобно зыркнул на них, осуждая каждую секунду их существования, потому что никто не смел повышать свой голос на такого прекрасного и идеального человека, правда? В причинах юноша не особо любил разбираться, поэтому сначала делал что-то, а после виновато и стыдливо отводил взгляд, словно маленький котенок, посмевший укусить хозяина, но тут же испугавшийся собственной силы. На самом деле, если бы Чон действительно захотел, он бы смог прямо сейчас заставить всех в этом классе выброситься из окна, но тень от его невероятной и пугающей силы не давала ему даже пошевелиться. Он боялся людей — и это истина, прописанная где-то в его сердце. — Чонгук, не хочешь выйти и прочитать нам это стихотворение? Ты давно не отвечал, — оторвавшись от книги, вдруг сказал преподаватель, глядя ему точно в глаза и не видя ничего, кроме этого животного отчаяния. — Не хочешь? Твои отметки в последнее время просто отвратительные, такими темпами и вовсе не сдашь экзамены. И как этот смертный вообще посмел произносить его имя? В маленьком королевстве Чон такого дозволения никто не давал, поэтому, кажется, виновник должен был подвергнуться судебному разбирательству немедленно. Только суд этого подростка — неудобная улыбка и затуманенный взгляд, наполненные свинцом глазки и дрожащие руки. На этот раз его пожалели, но пожалеют ли снова — неизвестно, а король ненавидел подобное. Мир создан по его правилам, но все ему не подчиняется. Даже слов внутри не было, одна только бессмысленная каша. А как же хотелось взлететь так высоко, как только можно, хотелось быть самым популярным, хотелось, чтобы от его ответов на уроке млели одноклассники и учителя, хотелось, чтобы все думали, что он лучший. И чтобы он был лучшим. Но он просто спрятал сам себя в клетке из комплексов, не позволяя ни одной лишней мысли и эмоции проскочить в этот холодный реальный мир. Но признаться себе во всем этом Чонгук не мог, поэтому после неловкой улыбки он снова зыркнул на весь класс, чтобы испортить о себе мнение еще больше. Все думали, что он мерзкий, и он именно такой. Вся идеальность его почему-то куда-то убежала, как и его голос. Он похоронил его в пучине своего внутреннего монстра. Самым худшим было и то, что все прекрасно знали о том, какая скрыта сила в этом молчаливом идиоте, все знали, поэтому боялись. Но лучше бы они просто высмеивали его, лучше бы они издевались над ним, чем всячески игнорировали существование Чонгука, потому что от этого было намного больнее, от этого становилось просто невыносимо. Звонок как смертельный выстрел прямо в сердце, ведь для тех, кто боится людей, нет ничего хуже этой чертовой перемены. Зачем вообще существуют перерывы, если не затем, чтобы показывать, насколько ты одинок? Если все это лишь прототип общества, то подросток не хотел взрослеть. Если здесь ему нет места, найдется ли оно потом, когда придется работать? В сердцах он надеялся, что жизнь навеки запрет его в этом семнадцатилетнем теле, потому что страшно было идти дальше. В королевстве Чон не было будущего. И это было то, что самолюбие юноши объяснить самому себе не могло. Оглянувшись по сторонам, Чонгук уткнулся в экран телефона, пытаясь читать книгу, но строчки расползались перед глазами, ширились и множились, превращаясь в бессмысленную новогоднюю мишуру. Гирлянды слов и никакого отзвука в душе. Нарцисс поцеловал свое отражение и не утонул — последняя истина, записанная в Ветхом Завете во имя святого идеала. Кто бы что ни говорил, а быть одиноким безумно сложно.

***

Когда не остается ничего, люди обращаются к своей вере. Сокджин ни во что не верил, никого не считал своим авторитетом и никогда не загадывал желания. И как бы там ни было страшно, надеяться приходилось только на самого себя, именно поэтому видеть мужчину рядом с церковью было так удивительно: до чего же способно дойти человеческое отчаяние? На самом деле, атеистом он не был, скорее агностиком, но был точно убежден: даже если там и есть что-то, его молитвы так и останутся пустым звуком. Сколько людей умирает каждый год? Сколько людей просто исчезают? Чудо ведь на то и чудо, чтобы случаться с теми, кто его не ждет. А бизнесмен продолжал в душе надеяться, что все же он сможет найти хоть что-то, что сможет повернуть время вспять, вернуть его к тому моменту, когда реальность не была разбита на осколки. Но стрелки часов предательски бежали вперед, словно издеваясь над несчастным. Зайти в само здание церкви он все никак не решался, потому что все еще считал это несусветной глупостью. И правда глупость, он был абсолютно прав в этом вопросе: ничего не изменится. Некоторые вещи просто должны случиться. От этих мыслей мужчина сам о себя прижег сигарету, отхаркнул осколок боли и прошел чуть дальше. Занесенные снегом дороги и толпы прихожан — явно не место для него. Он хотел бы быть тут совсем не один. Хотел бы, как и раньше, гулять с возлюбленным, чтобы снова и снова ругать это общество за то, что оно не умеет ценить мгновения счастья. Кто же знал, что он станет тем, кого всегда ненавидел. Его лицо было надежно закрыто, поэтому никто не смог бы узнать в нем знаменитость, но гордость все равно не позволяла опуститься себе до того, чтобы стать таким никчемным. Он не хотел молиться, поэтому резко развернулся, направился к машине и, только-только оказавшись в салоне, начал орать от злости. Если ненависть к себе не самая страшная сила, то точно самая мощная из пульсаций, потому что в этом холодном январе его словно август жаркий расцеловал. — Ну почему ты умираешь, почему?! — заорал он что было мочи, начиная биться лбом о руль. — Почему ты не можешь быть просто здоровым?! Почему не можешь быть, как и раньше, блять?! Я не хочу решать эти проблемы, понятно?! Я не хочу видеть, как ты становишься слабее, так что умри уже сейчас, прекрати испытывать мое терпение! Вдоволь накричавшись, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Услышь его кто-нибудь, он бы точно повесился, ни секунды бы не колебался перед последним прыжком в никуда. Эта боль пожирала его, а в доме, некогда таком теплом и сладком, поселилось его самоубийство. Теперь он смотрел на петлю каждый день, смотрел и пытался разговаривать с ней, увидеть мир за ней, где нет ни его, ни того, перед кем он был готов стоять на коленях, лишь бы тот был здоров. Стук в тонированное окно на секунду прервал эту бессмысленную исповедь, поэтому Сокджину, мечтавшему избавиться от этих глупых мыслей, лишь за счастье было отвлечься. Он натянул на лицо улыбку, но она тут же свалилась с лица и разбилась где-то под ногами. Перед ним снова был тот мальчишка, только еще более грязный, замерзший до смерти: один только свитер с огромной дырой на плече, грязь и мерзость. Ребенок протянул вперед ручки и фальшиво улыбнулся. Губы его были подобны льду, а смольно-черные волосы покрылись на кончиках льдом, отчего он стал похож на умирающую панду. Жалеть его вовсе не хотелось. Хотелось скормить его псам. Господину Киму вообще была чужда эмпатия. — Пожалуйста, подайте бедняку, — прошептал он. — Синяки откуда? — выплюнул мужчина, даже не пытаясь дотянуться до кошелька. — Упал просто! С кем не бывает! — он зажмурил глазки, продолжая ровно держать свою руку. — Вот же мерзавец! И не стыдно тебе так деньги выпрашивать? Сокджин чуть не ударил его от злости по уху, но остановил себя, понимая, что этот попрошайка вовсе не виноват во всех его бедах. Тяжело вздохнув, он все же достал кошелек и нашел там какие-то копейки, отсыпав их в руку мальчишке. Последний радостно запищал и хотел уже было уйти, как вдруг заметил крадущихся людей с камерами, поэтому, немного смутившись, повернулся к бизнесмену и прошептал на ушко: — За вами, кажется, следят. И тут уже гнев почернел, словно море во время шторма. Мужчина быстро закрыл окно, отъезжая так резко, что Чимин свалился на снег с такой силой, что недавно полученные раны от осколков тут же разошлись, и по льду побежали маленькие кровавые змейки. Никто их не заметил, люди никогда не замечают чужую боль, поэтому ребенку оставалось только подняться и пойти дальше выпрашивать хоть что-то, ведь он ненавидел использовать свои настоящие силы. Он мог создавать только отвратительные вещи. Сокджин же, трусливо убегая от журналистов, остановился на парковке с другой стороны церкви, все еще наблюдая за этим непоколебимым зданием. Казалось, даже снег ложится на его крышу по-другому, словно боясь чего-то, избегая возможности навредить. И пусть это было глупо, мужчина настолько отчаялся, что все же сложил руки и закрыл глаза, начиная умолять в своих мыслях кого-то, выпрашивая только одного: «Позволь ему вылечиться, ну пожалуйста. Пусть он будет здоров. Пусть даже не будет со мной, но пусть будет цел, умоляю». Это было действительно глупо: слова его ударились о стекло автомобиля и заморозили время. От подобного ему стало лишь хуже, поэтому он уткнулся лбом в свой руль и закрыл глаза. Как же хотелось хоть какой-то близости. И совсем не хотелось сейчас быть самим собой. А вот Чимину еще как хотелось, но собой он не был ни секунды из своей жизни. Он всегда был кем-то другим. И сейчас за ним снова следили эти кровавые глаза, а сам их обладатель напоминал свалку: весь он был какой-то несуразный, неправильный, словно созданный из мусора и грязи. Кожа от старости почернела, лицо заросло твердыми, как камень, волосами. В этой бороде потерялись губы, полное тело спряталось за сшитыми вместе лоскутами. Мальчик оглянулся по сторонам и вдруг с ужасом понял, что началась новая служба, поэтому никто его тут не найдет. Никто не появится рядом еще какое-то время, поэтому он остался один на один с незнакомым ему монстром. Не было смысла бояться, это все равно бы случилось. Он не смог бы убежать в своих порванных кедах по льду, поэтому просто застыл, глядя, как мужчина подходит к нему и кровожадно улыбается. Руки грязные опустились на хрупкие плечи, после — мерзкое дыхание прямо в лицо. Словно глухой котенок, Чимин продолжал стоять там, заранее смирившись с любой болью, которую ему придется вытерпеть. Он не хотел спасать сам себя, поэтому лишь отчаянно улыбнулся незнакомцу и посмотрел ему в пустые глаза, а за ними — пошло бегающие зрачки. Старику нравилось это безразличие ребенка, поэтому он, не гнушаясь церковного лика со собой, под звон колоколов начал лезть руками под детский свитер, щупать израненное замерзшее тело, прижимая несчастного к себе и начиная тереться об него, словно пес последний. — Будет очень больно? — вдруг спросил Пак, продолжая улыбаться. — Еще домой возвращаться. Кровавые глазки в этот январский день походили на рябиновое чудо или застывших во льдах снегирей. Мальчик думал только об этом, пытаясь забыть о том, что он человек. Он не хотел им быть. В нашем мире ведь людей любить сложнее, чем вещи, поэтому бродяга так и хотел стать чем-то несущественным, но объективным, чем-то маленьким, но значимым, как первый весенний ручей или первый опавший листик, как первый подснежник и совершенно точно не как ничтожество, способное создавать только ужасы. Незнакомец оттащил его в сторону, к безлюдному переулку за церковью, чтобы, наконец, сделать все, что он хранил в своих воспаленных от мороза фантазиях, глядя на жалкие избиения. Усадив ребенка на колени, мужчина уже почти расстегнул ширинку, как вдруг раздался первый выстрел. Подскочив на месте и уродливо поскользнувшись на льду, незнакомец выплюнул какие-то ругательства и пустился в бегство, но только Чимин-то точно знал, что выстрел точно был в церкви. Вскоре за первым раздался и второй, двери священного здания раскрылись — и толпы людей понеслись прочь, чуть ли не топчась по телу ребенка. Крики заполнили улицы, покатились по дорогам, финиками осели на черных ветвях. За выстрелом — взрыв. Он отразился огромным кровавым пятном в карих детских глазках и навеки остался в сердце. Крест с грохотом свалился в снежную могилу, за ним — кюре, распавшийся на кусочки. Словно в какой-то плохой детской сказке, небеса тоже разошлись, позволяя кровавому солнцу посмотреть на это, чтобы залиться слезами после. Темное облако дыма накрыло все окружение, пожар заорал что было мочи. И сердце забилось чуть чаще, но Чимину вовсе не было страшно: он ничего не чувствовал. Подбежав к дереву и осторожно сорвав тонкую веточку, мальчик начал рисовать на снегу еще целое здание, словно возвращая время назад. Он ненавидел свою силу, но если делать все совсем тихонько, то, может, никто бы и не узнал, какой он ужасный монстр? Котенок не мог думать об этом слишком долго, поэтому закончил рисунок и попытался скрыться в облаке пепла, однако то начало растворяться, позволяя сидящему в машине Сокджину увидеть этот трюк и вздохнуть с надеждой. Он не мог поверить своим глазам, поэтому пару раз ударил себя по голове, чтобы точно узнать, что это не сон. Крики все никак не останавливались, ведь стереть человеческую память было не в силах Чимина, только лишь вернуть все к тому моменту, когда еще ничего плохого не произошло. То ли молитвы мужчины были услышаны, то ли чудо действительно может случаться. Во всяком случае, бизнесмен резко выскочил из машины, убегая за мальчишкой и грубо схватив его за свитер, отбросил на землю. — Ты, — пытаясь отдышаться, начал господин Ким, — почему ты еще вчера не сказал, что умеешь делать, идиот?! Чимин не отвечал, лишь смотрел на него большими глазками, не зная, что и сказать. Только вот Сокджин точно знал, что делать, поэтому, не пытаясь больше достучаться до этого бродяги, схватил его за руку и потащил к своей машине, в сердцах лишь удивляясь этой невероятной возможности ребенка не сопротивляться и просто плыть по течению, когда в его жизни явно все вворачивается в омерзительный липкий хаос. Мужчину поглощала надежда, она буквально бурлила в нем, позволяя замерзшей душе вдруг растаять. Если бы только этот оборванец знал, что он натворил. Слезы сами подступали к горлу, и эта безумная вера расцвела в бизнесмене терновым венком. Забросив ребенка в салон автомобиля, господин тут же схватил его за плечи и сжал их с такой силой, что мальчик слегка запищал, на руках старшего заиграли кровавые маки, запели чужие раны, но обращать на это внимание никто не стал, поэтому лишь эхо заорало: — Ты умеешь лечить? Умеешь?! Можешь остановить болезнь? — Не могу… Я не умею… — прошептал испуганный котенок, опуская голову. Снова удар. Не то, чтобы Чимин не привык к пощечинам, просто чувствовать это от руки известного человека было немного странно, совсем капельку, но Пак не стал долго думать об этом, снова погружаясь в мир своих иллюзий. Там, где-то в тихом месте, был остров его мечты, где не было никого и ничего, где совсем не было людей, готовых пользоваться ребенком двадцать четыре часа в сутки. Там он кушал бы ягоды и плавал бы в теплом море, никогда не зная, что такое январский холод, но выбора не было. Приходилось быть здесь и целовать чужое отчаяние, проглатывать всю грязь чужой горечи, чтобы после оказаться выброшенным. — Зачем ты врешь мне?! Ты же только что сделал невероятное! Тот священник жив теперь? Явно жив! Поэтому ты умеешь лечить! — Н-не умею, говорю же… Мамочка будет недовольна, если узнает, пожалуйста, отпустите… — Да что ты за идиот такой! — заорал он, замахиваясь для следующего удара и тут же останавливая себя. — Извини, прости, малыш, мы, кажется не с того начали, верно? Да-да, совсем не с того. Ты же хотел участвовать в шоу, да? Будешь-будешь, если хочешь, даже выиграешь его, я все сделаю. Что тебе нужно? У меня много денег, очень много, я все отдам. — Разве я могу вам помочь, если вы так легко готовы отречься от всего? Посмотреть в рябиновый рай было страшно, но птицей серафимской он все же обернулся, раскрыл свои крылья и только на секунду взглянул в эти отчаянные глаза напротив. Чужие горячие слезы градом обрушились на его щеки, больно обжигая израненную кожу. Мальчик съежился, словно сонный ежик, и попытался выбраться из этой клетки, но мужчина, смахнув этот солёный позор тяжелой рукой, заблокировал двери и тут же отлетел на водительское сидение. — Сейчас мы спросим у твоих родителей, что им нужно за тебя. Думаю, они будут сговорчивее. — Я не скажу вам свой адрес… — Не скажешь — отвезу прямиком в органы защиты детей. На вид ты точно жертва домашнего насилия. Раз так любишь родителей, быстро говори адрес! Не заставляй меня орать на тебя! Боль вылетела вместе с словом. Хрип раздробился на косточки. Оставалось только снова улыбаться и просто ждать своего беспощадного конца. И пока они ехали дальше, тень за ними превращалась в монстра, бежала за машиной, скрипя зубами и все шептала вслед: «Ничтожество». Но все было хорошо. Сильные мальчики не дают волю своим чувствам. А Чимин очень сильный.