Sisyphus

Можно ли решить все деньгами? Еще как можно, глупо бы было спорить, ведь даже мертвецам по традиции кладут деньги в гроб, словно там, в неизвестности, можно купить спасение. Чимин думал только о том, что, возможно, в монетах есть что-то удивительное, нечто такое безрассудно одинокое и притягивающее, что хотелось прямо сейчас, как сороке последней, схватить себе валявшиеся на полу позолоченные осколки и прижать к сердцу. Но мальчику оставалось только любоваться ими, понимая, что права двигаться ему никто не давал. Разве он не самая талантливая куколка? Взять бы его тело, заполнить полую кожу пухом или мехом — стал бы самой милой игрушкой. На том острове, о котором бродяжка так мечтал, был бы огромный баобаб плюшевый, он бы карабкался по нему высоко-высоко, чтобы увидеть проплывающие вдалеке корабли с алыми парусами. Но он оставался здесь, замерзший и маленький, такой никчемный, что от него отвернулся даже ненавидящий все в этом мире Сокджин. — Господин Ким, — вдруг прошептал ребенок, обнимая себя ручками, — а правда существует страна счастья? — Чего? — мужчина даже дымом сигаретным подавился от такой беспросветной глупости. — Какая еще страна счастья? Тебе вообще лет-то столько? Или ты слабоумный? — Извините, пожалуйста. Больше не буду отвлекать. Пак с небывалой тоской посмотрел на бизнесмена, вдруг прикусывая омертвевший язык от качки — настолько отчаянно быстро они неслись по дороге. На самом деле, глупо, что такой человек, как Сокджин, не верит в такие банальности, ведь именно глупые и обезумевшие от горя так делают. Мальчик тяжело вздохнул, представляя, как его слово оборачивается вороном и летит над этим миром, как его сердце орлом распахивает огромные крылья и тенью черной пугает золотистые поля. Угораздило же родиться в Сеуле, когда в душе все травой проросло, а руки — стебли, губы — малины. Зимой в лесу даже дышится по-особенному сказочно, кажется, что вот-вот обрушится на тебя лавина, зверь разъяренный выскочит — и заполнится тело липким страхом. Больше не было возможности мечтать. Котенок вдруг схватился за свои руки, пытаясь остановить эту неумолимую дрожь. Конечно, так всегда бывает: на добро ответом служит неописуемая боль и безразличие. Так и сейчас: бродяжка нагнулся, прячась от своего двойника в зеркале, чтобы ни в коем случае острый взгляд отчаявшегося не запечатлел это искаженное спазмом личико. Никто и так Чимина не любит, а если бы он еще и был таким слабым, его бы четвертовали сразу же, выбросили связанным в мусорный бак умирать, как ненужное домашнее животное. Мужчина не был настолько глупым: он слышал и сбитое дыхание, и стоны, но сейчас его волновала только возможность спасти любимого человека и ничего более. А этот ребенок мог хоть умереть, ведь это ничего бы не значило даже для его семьи. Да, это жестоко, но в бизнесе так всегда, а Сокджин строил свой мир на основании приоритетов и собственной выгоды, единственная неизвестная в его идеально сконструированной теории исключения всех Х и Y была так безумно похожа на белую лилию. Словно глупая Офелия, она лежала в облачении белоснежных больничных одеял, не зная, как согреться. Бизнесмена волновал только этот человек, поэтому он не пустился защищать этого ребенка, когда к нему полез монстр со своими пошлыми фантазиями, он не стал и сейчас обращать внимание на чужую боль. Глупо, ведь мальчик знал: таким, как взрослый перед ним, уже ничем не поможешь. Любые силы бесполезны, если человек не может открыть собственное сердце — там только пепел. — Как родителей зовут? — только лишь отозвался господин, закуривая третью сигарету. Только от пожирающей организм силы не было возможности скрыться. Чимин словно смотрел в свое отражение внутри самого себя, забегал на бескрайний каток или в бесконечный красно-белый шатр, пытаясь открыть дверцу в никуда, пытаясь провалиться в черную дыру собственного разума. Сердце болезненно отстукивало по ребрам, легкие сжимались, а в голове, казалось, поселился пчелиный рой, но выбора не было; словно по какому-то ужасному сценарию, ребенок снова выпрямил спину, улыбнулся и глупо уставился пустыми глазницами на Сокджина. — Не скажешь? Без проблем, все равно не думаю, что твоим родителям есть дело до тебя, — вздохнул бизнесмен, роняя осколки слов на оголенное детское сознание и тут же резко разворачивая машину. От подобной выходки бродяжка, не знавший, что в машинах нужно пристегиваться, сначала свалился на другую сторону дивана, а после со всей силы ударился головой о ручку двери. Мужчина не обратил внимание на чужую боль, как и всегда это делал, а Чимин не из тех, кто будет ругаться, умолять или плакать, поэтому он лишь крепко схватился за сидение перед собой грязными маленькими ручками с периодически выступающими кровавыми дорожками, схватился и выдохнул остатки собственного разума, закрывая глазки, чтобы хоть чуть-чуть побыть в тишине. Бизнесмену было все это только на руку: раз ему не хотят говорить адрес, он отвезет его сразу же прямо в больницу, пусть прямо сейчас его милый и драгоценный будет здоров любой ценой. Сокджин так долго искал это чудо, так долго надеялся, наблюдая, как каждый день его любовь увядает все больше и больше, что теперь он просто не мог остановить разрушительную силу собственного эгоизма. Дорога была недолгой, поэтому котенок не успел вдоволь напиться молчанием, но мужчина не мог просто так вытянуть в дорогой хоспис какого-то бездомного и вонючего кота, поэтому, остановив машину, господин мельком взглянул на ребенка и тут же грубо схватил его за руку, уводя в ближайший супермаркет, где всегда продают дешевую одежду. Схватив первые попавшиеся вещи и быстро расплатившись за них, господин Ким тут же всучил их в руки Чимина, дожидаясь, когда этот уродец догадается, что делать. Долго объяснять не пришлось. Конечно, жаль, что нельзя купить какую-нибудь новую кожу или желательно вообще новое лицо, но тут уж что поделать: человечество еще не дошло до подобных запросов богачей (ведь кто-то все еще нуждается в питьевой воде и хлебе). В любом случае, сейчас, как и всегда, впрочем, мужчина не захотел тратить время на подобные заявления. — Иди в туалет и отмой свою голову от крови, — сначала задумчиво сказал старший, но после отмахнулся от собственных мыслей и тут же повел ребенка обратно в машину. Теперь другое дело! Такую куколку хоть и стыдно было показывать, но хотя бы играться можно, касаться не так противно. А котенок и не сопротивлялся. Все равно он не смог бы помочь, как бы сильно его ни просили. Поэтому, когда они, наконец, оказались в больнице, когда между ними и прекрасной белой лилией оставалась лишь одна деревянная дверь, ребенок лишь виновато опустил взгляд. Он не хотел после ненавидеть себя еще больше, но монстр сзади него снова шептал ему о том, какой же он все-таки никчемный, раз не может сделать ничего хорошего. Сокджин с нетерпением толкнул дверь, толкая бродяжку, как толкали «красные» некогда своих братьев перед расстрелом. Мужчина тяжело вздохнул, вышел вперед и осторожно взял возлюбленного за руку, отчего он открыл свои сонные глазки и улыбнулся. Все тело безумно болело, поэтому сказать хоть что-то не было возможным: в горле застоялся лишь крик. Раскрой Юнги губы — вся комната погрузилась бы в это холодное отчаяние человека, не желающего умереть так рано, не оставив после себя ничего. — Милый, я нашел для тебя спасение, — прошептал старший, целуя чужие руки, — скоро ты будешь здоров. Нежность быстро сменилась на отчаяние и злость. Чимин не знал, что ему теперь делать, поэтому просто виновато опустил голову. Бизнесмен посмотрел на него один раз, еще не так страшно и кроваво, но после глаза его точно почернели. Он начал умолять ребенка сделать хоть что-нибудь, но то лишь развел руками, молчаливо объясняя, что он не волшебник, чтобы творить чудо. Молчание переросло в тишину, тишина — в злобное рычание. Ким обернулся диким зверем, готовым прямо сейчас разорвать бродягу на кусочки, он даже поднял руку, замахиваясь на это бесполезное создание для очередной пощечины, но холодные слабые руки коснулись его — и словно ток по всему телу. Юнги, набравшись всей своей силы, обнял руку любимого и прижался к ней щекой, защищая незнакомого ему мальчишку от этого безграничного гнева. Сокджин бы убил этого ребенка, просто схватил бы стул и бил бы по лицу до тех пор, пока оно не стало бы похоже на раздавленное и растоптанное желе. Но его драгоценный не позволил бы поступить так безрассудно. Он поцеловал чужую щеку, словно его ледяные синие губы могли потушить это огромное пламя. Чимин тяжело вздохнул, делая шаг назад и все же открывая рот для ответа: — Я не умею это делать. — Но если мы будем пробовать, ты ведь сможешь, да? Сможешь ведь? — кусая губы, начал бизнесмен. — Умоляю, скажи, что сможешь. — Ну, — малыш посмотрел на мертвенную доброту в глазах больного и понял, что просто не может отказать, — наверное… Не может отказать, потому что это слишком сложно — рушить чужие надежды. Потому что жизнь этого ребенка ничего не стоит, но если они любят друг друга, то хотя бы для самих себя эта связь имеет смысл. Жизнь людей стоит больше, чем жизнь игрушки — выбор очевиден. Вот бы Пак хоть капельку был эгоистичнее, но он настолько ненавидел сам себя, что просто не мог позволить себе поступить так плохо. Какой же он все-таки жалкий.

***

— Агх, кто посмел разрушить все наши планы?! — заорал юноша, надувая губы и недовольно складывая руки на груди. — Намджун теперь убьет нас с тобой! — Да не убьет, у него всегда много планов. Тем более, тут ты точно не виноват, — отозвался человек постарше, аккуратно присаживаясь напротив. — Легко тебе говорить, хен! Не ты этот взрыв создавал! Чувствую себя каким-то непризнанным художником, понимаешь? Сейчас все считают, что в церкви был не теракт, а будто бы всем подмешали наркотики! Видение у них якобы, черт возьми! Мое искусство это для них иллюзия! — Думаю… Думаю, ты немного преувеличиваешь. От такой наглости глаза младшего чуть ли не лопнули. Казалось, даже его родинки сейчас выпрыгнут с кожи и разорвут тело на части. Но юноша лишь очень раздраженно поправил волосы и начал по-детски крутиться на стуле. Пунцовые щечки напоминали кровавый закат где-то в конце августа или перезревшую вишню, алую, но еще не бардовую и сладкую. Комната вокруг скрывала их маленькую тайну от себя, но самый большой секрет как раз был даже не в том, что они делают, а в том, кем на самом деле они все являлись. Стены трескались от холода, но на отоплении скидываться тут явно никто не собирался, а за окном — вьюга вторила своему эху. Не город, а огромная свалка, занесенная снегом. Младший юноша подскочил со стула и начал ходить туда-сюда от скуки: он был безумно нетерпеливым во всем, что не касалось искусства. — Тэхен, да не будет он тебя ругать, чего ты волнуешься так, — снова отозвался старший. — Незачем ему. — Уверен? — он игриво наклонился близко-близко к чужому лицу, настолько, что они могли соприкоснуться кончиками носа в любую секунду. — Точно-точно, милый Хосок-и? — Точно. — Опять вы ничего не сделали, — воздух пронзил ядовитый клинок. — Бесполезные. Тэхен победно приподнял бровь, глядя на старшего, но тут же меняясь в лице, будто бы только-только осознавая, что их вообще-то ругают. Босс у них был похож на какой-то заброшенный замок, весь заросший паутиной, но хранящий безумные тайны. Намджун на самом деле был относительно молод, но во взгляде его читалась старость, словно некогда он уже потерял частицу себя, разбил ее, вырвал и собственного тела, чтобы перекусить ей на обед и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Самый младший вдруг надулся еще больше, понимая, что сейчас снова все претензии будут к нему, ведь только у него тут есть необычные способности. Стоит заметить, что при такой силе поведение у него было крайне детское, но, возможно, вещи эти очень давно и взаимосвязаны. Во всяком случае инфантильность еще никогда не мешала ему сносить людям головы. Руководитель сие организации, увидев этот причудливый взгляд, даже наорать на подчиненного не смог: все равно вины не признает. Поэтому вместо крика, он ударил ногой по стулу юноши, отчего последний свалился на пол и наигранно запищал. Хосоку явно оставалось только смотреть на все это безразличным взглядом, он вообще предпочитал молчать и вслушиваться, потому что сердце его давно уже рвалось куда-то прочь отсюда, куда-то, где был остров счастье. Хоть и поверить в эти сказки было так сложно, он верил. Больше ему ничего и не оставалось. Намджун же лишь тяжело вздохнул и отошел к своему столу, сначала с минуту глядя на своих работников и лишь после устало откидываясь на спинку стула. — Как так вообще получилось, мне кто-нибудь объяснит из вас? — уже совсем нестрого начал мужчина. — Это же нереальное что-то. — Таки хочу заметить, что нас винить не стоит, — возмутился юноша, — я все сделал, как ты просил! Но и этого придурка в той церкви не было! Может, журналисты ошиблись? — Как они могли ошибиться? Сокджин точно должен был быть там. — Ну может он исправился, а? Было ведь уже такое! У какого-то ученого, помните? — Тэхен начал игриво ворочаться по сторонам, улыбаясь по все тридцать два, но, как оказалось, никто не собирался поддерживать его глупые истории, поэтому после он лишь обиженно добавил: — Капец, зануды. С вами я тут чахну, умираю, не могу уже больше. В вашем мире зубрилок мне нет места, извините. Если бы можно было закатить глаза еще дальше и посмотреть на свои органы изнутри, Намджун бы точно это сделал, но и он, и Хосок могли лишь игнорировать подобные изречения, ведь все же этот несносный юноша был крайне важен для них самих и для их безумного плана. Правда, конечно, босс никого особо не хотел посвящать в тонкости собственного мира, поэтому руководствовался в общении с подчиненными придуманным им образом. На самом деле, была бы возможность, прямо сейчас достал бы пистолет и снес бы головы им обоим, никого бы не пожалел, но время — деньги, а последних ему катастрофически не хватало, чтобы совершить самое крупное преступление в истории Кореи. Мужчина убеждал себя в том, что не всегда можно получить то, чего так желаешь, поэтому он откладывал свою месть в собственных легких (сейчас ему уже было тяжело дышать через смольные стенки), откладывал, давился сладким чадом собственного безумия и играл на людях роль харизматичного и представительного. Как долго еще сможет сдерживать собственную животную натуру? Намджун покачал головой, пытаясь выбросить все плохие мысли из своей головы и тут же доставая коробку со служебным полицейским пистолетом и торжественно протягивая его молчаливому Хосоку. Последний поднялся с какой-то удивительной тяжестью на сердце, с такой же и взял оружие в свои руки, поднимая измученный и уставший взгляд на босса в ожидании нового приказа. Мужчина не спешил его отдавать, вглядываясь в эти грустные блюзовые мотивы в чужих карих. Смешиваясь воедино и расцветая терновником, краски в глазах юноши игрались друг с другом. И пусть с виду он напоминал больше море в самый безветренный день, на деле что-то в нем точно прямо сейчас походило до извергающийся вулкан. Но молчание затянулось, и пусть обычно разрушителем безмолвия выступал не кто иной, как сам Ким Тэхен, сейчас тишина оказалась нарушена томным голосом старшего: — Опять попросили разобраться с должниками, вы ведь знаете, как это бывает. Но убивать не нужно, припугните. Их трое должно быть: мужчина, женщина и их сын. — Без проблем! — заорал юноша и тут же потащил Хосока на выход, улыбаясь и чуть ли не припрыгивая. Зима — только вороны остались. Если этот игривый мальчишка им и был, то описания для него придумывали безрассудные. Так глупо было надеяться на то, что и он одумается, изменится, но ему лишь в сладость было убивать всякую надежду в чужой жизни, так хотелось играться с людьми, что аж руки зудели и чесались. Намджун проводил этих двоих тяжелым взглядом, а после закрыл дверь на замок и прикрыл глаза, погружаясь в свой собственный прекрасный мир фантазий. Так всегда делал его отец, когда тому было плохо, поэтому иногда ему казалось, что это у них семейное — мечтать о чем-то, чего никогда не случится. Хосок смотрел на своего напарника, искренне пытаясь понять, что творится у того в голове, но юноша мог лишь весело мотать головой влево-вправо, чуть ли не вслух подпевая веселой мелодии из наушников. Забавно, что они никогда не разговаривали в служебной машине, потому что рот Тэхена был заполнен словами всяких зарубежных песен, а такие ответы на серьезные вопросы ни за что бы не устроили второго, поэтому оставалось только терпеть неумелое пение. — Агх, мы не можем поехать на задание, — снова надулся юноша, — сигареты закончились. — Ты бываешь серьезным хоть иногда? — почти прошептал напарник, не отрываясь от дороги. — А зачем мне быть серьезным? Это же так скучно! Да и мне моя работа нравится. — Нравится мучить других людей? — Ты тоже этим занимаешься, нечего смотреть так, словно только я тут плохой, — он скривился от недовольства, но после снова растянул по лицу улыбку, — хотя бы я могу признаться в том, что я ужасный, а ты нет. Такой милый, ой, ну я не могу уже, такой ты милашка! Старший смог лишь раздражённо покачать головой, пытаясь забыть о том, что этот разговор вообще произошел между ними. Потому что любое слово этого человека отзывалось в нем металлической стружкой, пыткой и казнью, словно этот дурачок продевал буквы через чужие щеки и ликовал, когда видел это огромное море крови на своих руках. День был в самом своем разгаре, но из-за выпавшего снега казалось, что мир уже на грани развала. Хотя кто знает, когда наступит этот самый конец. Будь Хосок на месте природы, ни за что бы не дал даже предупреждающего сигнала, просто уничтожил бы всех людей. Сознание — худшее проявление красоты. Доехав до нужного дома, они оглянулись и быстро разошлись по двору, заваленному мусором. Запах плесени и гнили заполнил улицу, казалась, сюда все вокруг только и скидывают свои отходы, но в доме совершенно точно бурлила жизнь: через окно раздавались какие-то мерзкие женские стоны, из дымохода валил пар, смешиваясь в паутинке с небесами. Тэхен не очень-то любил церемониться и работать в команде, поэтому просто ударил ногой в вросшему в землю окну, разбивая его и заглядывая вниз, где его драгоценные должники валялись в своей грязной постели в крайне неудобной позе. Юноша улыбнулся им и помахал рукой, словно ребенок, увидевший поезд, но эта инфантильность не помешала ему одновременно с наигранной приветливостью подбросить нож прямо в плечо похожего на свинью монстра. Визги и крики, но дуло пистолета остановило всякий ропот. Женщина затряслась от страха, заорав, что у них ничего нет, а ее муженек скривился весь, надулся и своими костлявыми руками попытался их прогнать, но против оружия все бродяги млеют. Хосок, зашедший с другой стороны дома и оказавшийся в этой комнате как нельзя кстати, лишь одарил эту парочку печальным взглядом: как же сильно могут опуститься люди! Младший из напарников запрыгнул в комнату и не совсем удачно приземлился на грязное белье, отчего поморщился и надул губки, а в теле все буквально затрепетало от осознания всеобщего беспорядка. — Наш сын нам все делает! С него спрашиваете! С него! — завизжала женщина, пряча уродливое лицо в простыни. — А мы и не работаем, понятно?! — Вот наглая, — улыбнулся Тэхен. — вообще башкой не думаешь, дурочка? Твоему сыну и пятнадцати нет, мы знаем, так что заткнулась бы лучше и сказала, где деньги прячете. Тому банку явно ой как не нравится, что вы все просрочили! — Где ваш сын? — не обращая внимание на напарника, строго спросил юноша, глядя то на мужчину, то на женщину в этих бессмысленных попытках хоть как-то оправдать себя перед коллекторами. — Милостыню пошел просить! Понятно?! Шляется где-то оборванец, его ищите! Ким цокнул языком и закатил глаза, присаживаясь на корточки перед этими свиньями и складывая пистолет из рук. На самом деле, ему, как человеку, выросшему совсем в другой стране, было сложно понять и этот гадкий корейский язык, и эту культуру, но даже в его затуманенном разуме витала одна очень простая мысль: опускаются все люди одинаково. Тэхен смотрел в глаза этих животных, вспоминая, как там, где он вырос, ему также орали в лицо, также плевались, доказывая свою невиновность на фоне всеобщего падения. Жалеть таких он не видел смысла, ведь, казалось, в них и так слишком много этой мерзости, и так много сочувствия к самому себе. А детей юноша ой как любил, посему не видел больше смысла притворяться. Он никогда не слушался ни Хосока, ни Намджуна, поэтому приставил свой пистолет из пальцев к голове мужчины и губками прошептал: «Бам!» Было бы весело, но задняя стенка, залитая кровью, как-то не позволяла отшутиться по этому поводу. Незнакомец упал вниз, младший приподнялся, переводя дуло собственных пальцев на женщину, но тут же начиная заливаться смехом и мотая головой, словно сейчас ничего и не произошло. Напарник его смог лишь устало выдохнуть — он и со счета сбился, сколько раз такое происходило. Парализованная страхом, обнаженная — в должнице не осталось ничего, кроме этого ужаса, воском заполнившим все ее тело. Забывая и об одежде, и о приличии, она понеслась в другую комнату, упала на колени и начала собирать все свои отложенные под ковром деньги. Этого не хватало, но и ее ребенка рядом не было, чтобы избавить ее от этих мучений. Трясущимися руками женщина протянула грязные купюры преступникам. Они бы ушли, но Тэхен еще недостаточно наигрался, поэтому он приблизился к ее лицу и вдруг прошептал на ушко: — Улыбнись, сучка.

***

Черт, и как так вышло? Как же так получилось? Чонгук совершенно точно не собирался сегодня использовать свои силы, но господин Ким шел рядом с тем оборванцем, а родителей рядом не было. Поэтому подросток оказался совсем безоружен, оказался на поле боя, где выиграть только не мог, поэтому ему оставалось только отчаянно бежать и прятаться в туалете. Кажется, тот день, когда он впервые понял, что прятаться за маминой юбкой удобнее любого разговора со сверстниками, обернулся его проклятием. Сердце билось так бешено, что, казалось, только стрелки пробьют, только зазвенит все вокруг — кровью наполнится горло. Что в школе, что здесь — ему нет места, но все же он все еще мог стать фальшивым королем. Чон заперся в туалете, трусливо набирая собственного папочку с просьбами приехать сюда и держать такого большого мальчика за ручку, потому что он не умеет разговаривать, но уже через пару безответных гудков, юноша вдруг понял: а чего ему бояться? А что такого в этом чертовом бродяге? Улыбнувшись и соскользнув вниз по стенке, подросток кивнул сам себе, отключая телефон и пытаясь набраться смелости, чтобы выглянуть туда и наконец прийти на инструктаж с организаторами. Никого краше не будет, никого талантливее тоже, верно? Тогда нет смысла в этих трясущихся ручках и нет смысла в этом одиноком вое. Чон бы сейчас надел на себя корону бесчестья, но что-то слизкое, что-то гадкое не давало насладиться такими простыми чувствами. Наконец собрав все свое мужество в кулак, юноша вышел из кабинки, подходя к зеркалу и поправляя волосы: ах, ну и что за идеальное личико? Глаза ярче смерти, ресницы длиннее жизни — ну загляденье же! Только другие не смотрели. Боялись, очевидно, ослепнуть от идеальности. О, господин Гегель, если бы вы встретили этого человека, кажется, точно остались бы без челюсти на всю оставшуюся жизнь, так что благодарите судьбу, что не родились в одно время с таким прекраснейшим Чон Чонгуком. Последний выбрался из холодного коридора, надеясь встретить тех, от кого еще пару минут назад прятался, лицом к лицу, чтобы показать им всю мощь своей силы, только эти двое тут же куда-то исчезли. Вздохнув с облегчением, школьник смог-таки пройти в зал для конференций, где его ждал небольшой сюрприз в виде еще с десятка таких же талантливых, красивейших и прекраснейших молодых человек и только один гадкий утенок стоял в уголочке около мусорной урны, стоял и что-то тихонько напевал себе под нос. Не будь подростку все равно, он бы обратил свое внимание и на эти огромные синяки под глазами, и на испещренные ссадинами и мелкими ранками щечки, но, к счастью, ему было наплевать. Юноша лишь тяжело вздохнул, тоже прячась где-то в уголке и завистливо оглядывая компанию в центре: такие яркие, интересные и говорят друг с другом нараспев. У Чонгука не было никого, кто смог бы с ним также, никого, кто вообще захотел бы это делать, но разве есть в этом что-то ужасное или страшное? Вовсе нет! Ни в коем случае! Ему и одному отлично. — Привет, — знакомый голос поломал косточки, — не хочешь быть друзьями? — Чего?! — недовольно заорал он, тут же делая шаг в сторону и привлекая к себе всеобщее внимание. — Отстань от меня, бродяга вонючая. Словно глупый котенок, мальчик повернул голову набок и снова протянул свой окровавленный мизинец, мило улыбаясь и слегка прикрывая глазки. Только юноша не собирался мириться с такой наглостью, по венам его змеями ядовитыми обежал гнев, еще секунда — он взорвется. Смелости ведь хватало только на то, чтобы обижать слабых, а вот подружиться он бы точно ни с кем не смог. Поэтому Чон весь скривился, скуксился и набрал полный рот самых мерзких слов, выплевывая каждое на израненное личико, но и этого ему было мало. Вдоволь накричавшись, он толкнул ребенка в сторону, прямо к очередной урне, тут же поворачиваясь к остальной толпе, неловко улыбаясь и воображая, насколько же круто он сейчас выглядит. Жаль только, что подобное поведение было нормально только в выдуманном королевстве имени Чонгука, а во всем остальном мире его бы посчитали самым последним мерзавцем. Какой-то незнакомец тут же бросился на помощь бедолаге, поднимая его и аккуратно поправляя одежду. — Ты придурок? — разочарованно начали остальные. — Если ненормальный, то не контактируй с другими, понял? Что у тебя там, управление разумом? Фигня какая-то, лучше бы мозгов понабрался. По форме так вообще в школе для тупых учишься. Столько самолюбия, а на деле — ничего. Губы дрогнули, подкосились ножки, но в обиду он себя дать не мог. Если подростку было плохо, он всегда мог пойти только к самому себе, потому что его одиночество измерялось в квадратных единицах, так сказать. Поборов эту минутную слабость, он все-таки собрался с силами и хотел уже было сказать все, что думает о людях вокруг, вот прямо совсем-совсем все, но он лишь смог что-то невнятно пропищать, усмиряя свою гордыню под напором всеобщего осуждения. Но и извиняться он точно не стал бы, поэтому лишь сложил руки на груди и отвернулся ото всех, точно зная, что даже через сотню лет они будут вспоминать только его. И может потом, умирая в муках, они вспомнят его прекрасное лицо и воскликнут, поднимая руки к солнцу: «О боже, он был прав!» Так Чонгук убеждал себя в том, что он вовсе не плохой человек, что он точно не просто глупая самовлюбленная плакса, но все возвращалось к этой зависти. Та компания подобрала к себе Чимина, мило улыбаясь вместе с ним и вытирая засохшую кровь с его рук. Ах, ну и пусть! Они просто неудачники, живущие бессмысленные и глупые жизни, так какая разница, что и сам подросток безумно хотел быть там, смеяться со всеми и чтобы ему говорили, какой он милый и хороший? И что с того, что еще и ночью юноша будет думать о том, как эта компания приходит к нему на День рождения, как они все хвалят его и удивляются его безумному обилию талантов. Но место ему — в этом темном уголке с опущенным взглядом. Вот ведь дурак.

***

— Мамочка, у меня хорошие новости, — прошептал мальчик, снимая старые кеды и проходя дальше по коридору, — то шоу! Меня все-таки взяли, теперь папочка сможет получить тот приз, честное слово! Я обязательно буду стараться. — Вернулся, — мертвенным голосом разбилось пространство. Бродяжка не сразу же понял, поэтому рефлекторно улыбнулся вышедшей из-за угла женщине. На ней было длинное черное платье, в руках — окровавленные перчатки и молоток. Котенок слегка приподнял голову, вглядываясь в любые черты и понимая, что сейчас произойдет что-то абсолютно ужасное. Он не станет убегать. Он давно уже хотел умереть, но признаться кому-то в этом боялся до ужаса. Чимин лишь сделал шаг назад, а Чон Су вдруг облизнула губы, приоткрывая дверь, чтобы ребенок смог увидеть труп собственного отца. Хотя сам он именовал его монстром. О, а сама «мамочка» напоминала ведьму: природа ее явно не обделила ростом. Длинные ноги и руки тянулись из худощавого тела, черные волосы расползались в разные стороны, а косящие глаза вдруг сузились в одной точке, чернея и наливаясь кровью. Мальчик лишь снова улыбнулся, не зная, чего она ожидает от него. Плакать он не умел, кричать тоже, а виновник сие смерти не кто иной, как он сам, позволивший другим людям снова воспользоваться собой. Чон Су схватила сына за руку и повела на кухню, где, казалось, вообще впервые включила круглую стиральную машину, дожидаясь, когда вода внутри закружится, словно вьюга и лишь после резким движением начиная топить ребенка. Он не сопротивлялся.