Sisyphus

Время остановилось. Или оно прошло? Или его и вовсе никогда не было? Сегодня его единственная драгоценность не открыла глаза, стоило горячим рукам коснуться ледяной кожи. Сегодня его маленькая неизбежность не стала показывать всю широту своей души, свернувшись маленький клубок и уснув, казалось, навсегда. Сокджин смотрел на это личико, не зная, что ему сейчас делать: смеяться ли, плакать? Юнги молчал, а тишина волками разбегалась по комнате, отскакивала от стенок и вгрызалась в его зачем-то живое сердце. Мужчина знал, что его возлюбленный еще жив, но разве это жизнь? Разве хоть кто-то может терпеть всю эту боль? Бизнесмен не мог больше, он склонился над заснеженной любовью и тлеющими угольками поцеловал в губы, словно от этого могло хоть что-то поменяться. Как назло: нельзя совратить чужую болезнь, нельзя завлечь ее деньгами в клетку и отправить в открытый космос. Разбитый на сотни осколков, господин Ким смог лишь выдавить из себя это одинокое: «Прости». А затем — шаги в никуда. После — отчаянное безмолвие. Он знал, куда поедет этой одинокой ночью, знал, поэтому ему и было так стыдно перед возлюбленным. Но правда была лишь в том, что Сокджин не такой сильный, каким всегда сам себе казался. Слабость его — единственное, что у него осталось, так как он мог поступить иначе? Он летел на своей дорогущей машине в неизвестность, чтобы оказаться здесь, у этого анонимного бара, где никто бы не смог узнать ни его самого, ни его печалей. Вернее сказать, было бы очень хорошо, если бы хоть кто-то отсюда смог утолить его боль, но он прекрасно знал, что этого никогда не случится. Потому что чудо вообще редко случается. Время утекало сквозь его пальцы, превращалось в песок на его руках и распадалось на атомы, исчезая где-то на полпути своего неизбежного столкновения с полом. Здесь, в обилии алого и бордового, можно было хотя бы немного расслабиться, позволить себе немного лишнего и, возможно, даже переспать с кем-то. Мужчина был здесь не в первый раз, за что ненавидел себя больше всего в этой жизни, но чтобы быть там, чтобы быть сильным с тем, в ком даже жизни уже и не осталось, он обязан был иногда распадаться на части здесь. Он хотел найти спасение от собственной боли, но в силу собственного эгоизма не мог даже пошевелиться, парализованный стыдом и смущением. Взрослый человек, а так и не научился решать проблемы без поддержки. Ах, если бы кто-то попробовал измерить его ненависть к себе в километрах на земле, даже обойди всю планету сотню раз, не смогли бы с точностью описать результат. Нацепив очередную глупую маску, бизнесмен все-таки собрался с духом и снова вошел в это здание, спускаясь как можно ниже. Может, владельцы хотели, чтобы каждый приходящий сюда думал, что он сам выбрал эту дорогу в Ад? Во всяком случае, так Сокджин чувствовал себя прямо сейчас, сияя в лучах собственного грехопадения, но ему уже и терять-то было нечего, так что он нисколько не боялся подобного, лишь ожидал, когда его поместят в чан с горящими слезами. Он хотел быть наказанным, потому что знал, что без его Юнги никто не стал бы осуждать человека его уровня. Он хотел пройти через муки и страдания, чтобы заслужить прощение, потому что он не знал, что еще ему стоит сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед возлюбленным. И вот он здесь — разбитый, совсем не элегантный. В помятом костюме и с тысячью печалей за пазухой. Звездами смертельными мерился ему цвет глаз. Мужчина заказал даже не бокал, а целую бутылку, надеясь, что после такого отчаянного жеста хоть какая-то тварь да подойдет. И еще он надеялся отхватить самый развратный кадр, высокий и с грубым голосом, мужественный и совсем не нежный. Чтобы он был полной противоположностью Юнги, потому что вспоминать о нем не хотелось так же сильно, как он отчаянно он любил его, несмотря на всю свою боль. Первый час мужчина мог лишь распивать горячий алкоголь, в сердцах даже радуясь этому одиночеству среди всеобщего безумия. Одного взгляда хватало, чтобы разглядеть тут каждого: кровавые стены вторили сами себе, ширили пустоту. На трех этажах по восемь кожаных диванов и по две барные стойки, по семь столиков и по шесть человек на каждое одиночество. И танцевали здесь совсем не на шесте, а в клетках, словно звери какие-то. Или в коробках, как еще не купленные куколки. Громкая музыка заполняла здание позади, вливалась в прокуренные легкие и заставляла поддерживать этот бессмысленный танец конвульсий. О, мужчина бы точно пустился сейчас в пляс, если внутри него было чуть больше яда, чем боли, но уж как распорядилось время. Сокджин зажал губами сигарету, пытаясь поджечь ее, но его тут же опередили. Высокий незнакомец оказался так любезен, что зажег фитиль самостоятельно, привлекая к себе внимание. Даже если он был тут с самого начала, алкоголь внутри бизнесмена не позволил бы ему об этом вспомнить. По губам разбежалась улыбка, расплылись по маской глаза. — А я тебя тут уже третий раз вижу, кстати, — начал незнакомец, закусывая губу и подсаживаясь чуть ближе, — уже знаю, что при деньгах, так что можешь об этом не говорить. — Не буду, — игриво вздохнул господин Ким, — а тебя только это интересует? — Ну отказываться не буду, ах! — он засмеялся, дотрагиваясь пальцами по дорогого браслета на запястье нового знакомого. — Но ты же явно хочешь поговорить, так что давай, я слушаю. Хочется плакать, да? — Это у тебя стратегия такая, что ли? Ко всем подходишь — авось выстрелит? — Тю, какое у тебя мнение обо мне неправильное! Ну оно и понятно, ты же меня совсем не знаешь, — юноша снова соблазнительно облизнулся. — Отчаянных сразу же видно, глупый! — Не так уж я и отчаялся, знаешь ли. — Да я даже по голосу слышу, как ты устал от всего этого, так что не пытайся тут обманывать кого-то. Да и в подобные места не приходят просто так, зачем оправдываться, я не твой священник. Сокджин понимающе кивнул, отпивая так много, как только мог, а после — пошлый взгляд и огонек в чужих глазах, бегство в пляс. Эзотерики бы кричали от боли, увидев эти сумасшедшие движения, но это вам не загадка нацистских посланий, это целая карта души, только сейчас бессознательное захватило душу несчастного. И он плясал так, чтобы каждая сучка тут знала: он чувствует себя просто отвратительно. Он чувствует себя так подавленно и плохо, что хочет повеситься, но сейчас, когда время в чужих спазмах остановилось, он сам превратится в огромный чан змеиного яда, чтобы превратить это место в настоящий ад. А его новый партнер, казалось, и вовсе не был против, пусть и смотрел как-то странно, по-зверски игриво и по-детски влюбленно. О, еще бы! Кто бы в такие танцы не влюбился! Бизнесмен просто трясся всем телом, закрывая глаза и выкуривая сигары так, словно без них он и вовсе дышать не смог. И как же уродливо выглядели эти фальшивые улыбки его, эти выкрики, словно он знал хоть одну песню. Самое главное — танец. Боже, он словно никогда и не танцевал вовсе. И словно никогда не дрался. Да, сейчас ему еще безумно хотелось ударить кого-нибудь, поэтому он сжал кулак и замахнулся вправо, ударил, правда, влево, в какого-то сопливого мальчишку, тут же свалившегося на пол и начавшего биться в истерике. Но, как оказалось, он был не единственным, кто здесь хотел устроить бойцовский клуб, поэтому вскоре удар пришелся и на него, втаптывая маску почти в грязь, но, что удивительнее, она еще осталась на лице. В следующее мгновение танцпол неожиданно превратился в какой-то средневековый трактир, где пираты явно что-то не поделили. Уродливыми мерзкими массами падали мужчины друг на друга, чуть ли не желая разгрызть чужие лица. Но, ах, как же Ким сейчас был пьян. А пьяным быстро может наскучить любое веселье, поэтому в какой-то момент он сам начал пытаться вылезти из этого ада, но вытянул его все тот же незнакомец, такой идеальный, такой прекрасный, ведь он совсем-совсем был не похож на Юнги, чей лик в одночасье стал напоминать дьявольский. Прочти сам юноша эти строчки — разрыдался бы от горя, ведь это он причина такого бешеного отчаяния Сокджина. — Поехали трахаться, — прямолинейно начал бизнесмен, пытаясь устоять на ногах. — Ну, поехали, — лишь пожал плечами он, снимая маску и обнажая свое дивное личико. — Красивый ты, — улыбнулся мужчина, стирая кровь с губ, — повезло родиться красивым и не больным. — Да, я классный, вызывай такси уже наконец.

***

— Вы с ума сошли? — заорал продюсер, глядя на бродяжку и его нерадивую мать. — И как мы покажем его по телевизору теперь? Что мы будем делать, черт возьми? Он же изранен весь! Слушайте, не в традициях нашего общества лезть в чужую жизнь, но могли бы уже тогда бить его послабее или хотя бы не по лицу! Босса нет, а программу снимать нужно! А эти двое — молчание, помноженное на страх. Мальчик крепко держал руку Чон Су, зная, что не сможет устоять на ногах, даже если больше всего на свете захотел бы этого. Его били молотком и опускали в горячую воду снова и снова, раздирали кожу руками и кричали, так невыносимо громко и звонко, что, казалось, еще один час в этом шуме — уши лопнут, как наполненные водой шарики. И тогда уже у ребенка точно ничего не останется, кроме животных инстинктов. Ведьма же своей вины точно не чувствовала, ведь это был ее сын, значит, и воспитывать она его будет так, как хочет. Пусть будет благодарен, что под утро она устала и ушла спать, а часов в восемь так вообще смягчилась и позволила себе даже купить школьную тетрадку, ведь сила Чимина — в рисовании, а тут нет ни песка, ни снега, ни земли мокрой. По большей части, это была необходимая мера, чтобы появиться здесь и получать деньги с контракта, однако женщина рассматривала это как настоящий подарок, нечто, за что малыш должен кланяться ей до конца жизни. Но, очевидно, продюсеры и режиссер подобной мысли не разделяли, с ужасом глядя на израненного бродяжку в огромной женской одежде. Таким они его точно не могли показать, поэтому сразу же понеслись в комнату с реквизитом, пытаясь найти хоть что-то нормальное и дешевое. Конечно, проще было бы его обернуть в половые тряпки, тем самым окончательно убивая всякую веру в человека, но одна женщина отдала ему свою сменную рабочую форму, поэтому в целом Чимин даже казался обычным ребенком, но здесь уж сам мальчик неожиданно раскрыл пухлые губки и сказал: — Я могу надеть маску. Продюсеры бы его похвалили, но касаться его как-то все же было неприятно, поэтому в ответ на первые слова ребенка они кивнули и принесли ему найденное где-то обличье паяца. Как раз для такого, как он. Идеальное сочетание, ведь теперь котенок мог и не улыбаться вовсе, за него все делало скопление папье-маше. Ну что за радость! И синяков уже и нет, и улыбку фальшивую натягивать на личико не нужно — такое счастье, что словами не передать! Облачившись во все это, Чимин даже слегка почувствовал себя человеком, ведь за это короткое время он получил намного больше, чем за последние лет шесть. Но ведьме все это так не нравилось, так ей было тошно от одной только мысли, что теперь все внимание приковано к ее ребенку, а еще ведь явно найдется какая-нибудь дура, которая полезет его жалеть и осуждать его матушку. Ах, ну она же такая хорошая, славная такая! Чертовы люди не понимают, что любовь может быть разной. Только сын ее, отчего-то, только и мечтал о смерти в последнее время. До съемок оставалось еще достаточно времени, поэтому Чимин решил немного прогуляться по зданию, довольный своим новым лицом шута. На душе вдруг стало так хорошо и спокойно, что это можно было сравнить с каким-то преступлением. Сказать честно, еще ночью он думал о том, что не встретит новый рассвет, но, как оказалось, вся эта боль снова осталась позади! Пусть впереди только мучения, хотя бы небо будет оставаться таким же красивым, как и всегда. Малыш позволил себе немножечко побыть слабым, поэтому подбежал к окну и прислонился к нему ладошками, пачкая безупречно чистое стеклышко своей невинностью. А там, за пределами города, даже за облаками, рождалось воистину прекрасное сонное солнце, только-только открывшее глазки. Паутинкой тянулись его лучи, помогая и этому безжалостно холодному городу вновь почувствовать себя живым. Где-то кто-то все еще счастлив, поэтому и этот бродяжка хотел верить, что существует и что-то хорошее, что-то светлое. Он хотел быть полезным. — Ты меня вчера опозорил. Малыш быстро повернул голову назад, чуть ли не упираясь в мощную грудь подростка. Приподняв голову вверх, он разглядел уже такие знакомые черты, поэтому моментально улыбнулся и снова протянул свой мизинец, надеясь, что хотя бы в этот раз этот юноша не откажется от его дружбы. Ведь мальчик знал, как одиноко может быть в месте, где никто тебе не рад. Но Чонгук не собирался фамильярничать, поэтому лишь скривился, снимая маску с чужого лица и тут же замирая от страха: он еще никогда не видел столько ран в одном месте. Огромная гематома растянулась лилией от рассеченной брови и до самой линии челюсти, еще два синяка васильками проросли под правым глазом, а тот затек весь, налился черной кровью, словно раздавленная в пакете черника. После — разбитый носик и изрезанные, словно дневник первоклассника, губы. Не выдержав такого зрелища, Чон нацепил маску обратно, опуская глаза и не зная даже, что сказать. Но так как слова поддержки никогда в его голове не рождались, он снова пустил на волю свой собачий эгоизм: — Знаешь, могло бы быть и хуже. Чимин лишь кивнул, соглашаясь с каждым словом и продолжая отчаянно держать свой мизинец. Это могло бы показаться глупым, впрочем, это и было глупо, но котенок не мог отступиться, ведь он действовал не в своих интересах. Он всего лишь хотел, чтобы у этого юноши было чуть меньше одиночества в жизни, хотел быть вещью для него, грушей для битья или же острой бритвой — чем угодно, лишь бы в красивых глазках не было так много страха. Красивые люди заслуживают счастья, а он, уродец и бродяга, очевидно, не заслужил вообще ничего. Отчего же все в судьбе его так несчастно? Что же, тут ответ достаточно прост: если сам себя не любишь и не жалеешь, никто этого делать и не станет. — Хочешь быть друзьями? — все не сдавался мальчик. — Вот еще, с тобой дружить будут только такие же неудачники. — Но ведь мы похожи. — Вовсе нет. Чон Су не нравилось, когда ее игрушка убегала, поэтому она быстро прервала их разговор, оттолкнув Чонгука и схватив сына за руку, про себя удивляясь лишь одному: отчего же эта кость вообще цела осталась, когда по ней прошлись молотком несколько раз? Ведьма действительно хотела бы знать, однако в отношении своего ребенка она уже ничему не могла удивляться. Чимин проводил юношу взглядом, а после, наконец, перевел его на женщину, вновь улыбаясь ей. Потому что куколки всегда должны быть счастливы. Никто не захочет любить сломанных. Сегодня в юноше все же не было так много злости и желчи, поэтому он не стал придумывать себе новые титулы, не стал награждать себя короной мертвеца за очередное проявление собственной черствости. Отчего-то так тяжело было на сердце, словно в клапаны кто-то свинец влил, словно все подложки мира оказались в его организме, утягивая на дно. Мама короля схватила очередной инфаркт, видя, как ее любимый сын разбивает вещи в своей комнате от этой вселенской тоски. И, сказать честно, из-за этого ночью он все же не смог уснуть, пытаясь придумать нового себя и получая лишь облаченный в кожу кусок пустоты. Он не мог простить себя за то, что позволил ей снова так расстроиться из-за своего самолюбия, но не мог потушить в себе это пламя, поэтому ему оставалось только сожалеть. Окутанный этими чувствами, он не мог больше думать о том, как по нему скользят чужие взгляды и как его все вокруг ненавидят. Но даже без этого страха он все еще должен был сиять на сцене, так что выбора не было: оставалось только показать всего себя на съемочной площадке. И он начал блистать, стоило камерам направить свой взор на него. Один щелчок фотоаппарата — его красота застыла в мгновении вечности, но за большими глазами и заячьим личиком все еще скрывалось это беспросветное одиночество и грусть. И сколько бы кто ни пытался убрать все это, ни одна машина не сможет подарить счастье тому, кто его никогда не знал.

***

Чужое тело манило, притягивало, но сердце было от него так далеко, что хотелось плакать. Сокджин привел чужого человека в их дом, чтобы напоить его с бокала возлюбленного и уложить в постель, где они оба впервые потеряли свою невинность. Только перед мужчиной был совсем-совсем не Мин Юнги, не этот милый мальчик с самыми добрыми глазками и душой настоящего льва, перед ним лежало нечто, готовое раздвинуть ноги ради удовольствия. И хоть в глазах его не было этой пустословности, что-то все же отталкивало, заставляло органы кричать от страха. Уничтожающий взгляд и походка рыси, острые, словно иглы, ключицы, огромные глаза, обрамленные хороводом ресниц и мило разбросанные по телу родинки — идеал, если не сказать больше. Ангел и дьявол, но в любви никогда не имеет место внешность. В любви не должно быть лиц, только чувства. Бизнесмен смотрел на этого человека, не зная, как ему осмелиться зайти дальше, ведь поворота назад не будет, ведь так он предаст имя возлюбленного. Незнакомец улыбнулся, закусывая губки и недовольно качая головой, а после — смертельный взгляд. Дальше — холодное одиночество и едкие слова. Сокджин знал, что он слишком затянул эту сцену, ведь только для него это что-то значит, а человек под ним лишь хочет весело провести эту ночь, ночуя в дорогих апартаментах. Мужчина так и не решился снять маску, хотя, как оказалось, юноша давно уже понял, что он знаменитость, но не в его планах раскрывать собственную личность, поэтому он бы никому ничего не сказал все равно. — Агх, слушай, — начал младший, — это бессмысленно, ты не решишься на измену. Ну и ладно, нет в этом ничего такого. У тебя на меня даже не встал, так что просто забей. — Кто тебе сказал, что я изменяю? — Ой, какой милашка. У меня таких, как ты, было десятка два. И каждый строил трагедию из нашего секса, так что уж прости, но если ты расплачешься, как последние два парня, я точно повешусь от этой тоски. — Какой ты циничный для своих лет. — Какой уж есть, — улыбнулся незнакомец. Сокджин отпрянул от чужого тела, застегивая собственную рубашку и доставая из кармана сигареты. А ведь только вечер, город еще не успел погрузиться в это одинокое молчание и ужас. Посмотрев на время, бизнесмен не смог сдержать улыбки: в его студии еще даже не закончились съемки, а он уже потерял самого себя. Но новый знакомый уходить не собирался, очевидно, ему тоже не очень-то хотелось этой ночью быть в своем доме, поэтому, подскочив с кровати, он начал хозяйски шарить по ящикам в поисках алкоголя и находя лишь пустые бутылки. Тяжело вздохнув и открыв какую-то подозрительную водку, он пришел обратно, наклонился к хозяину квартиры и приподнял его маску, вливая горящую жидкость прямо внутрь. Разорвалось горло, лопнули почки, сердце забилось в припадке. Мужчина начал кашлять, а после — поцелуй, грязный и мокрый. Они взрослые люди, но для бизнесмена имела значение только нежность. В этом деянии не было даже ее капельки. И это так раззадорило, так развеселило, что в следующую секунду уже сам господин Ким потянулся к этому пламени чужих губ. — Кажется, так тебе больше нравится, неудачник, — улыбнулся незнакомец, усаживаясь на чужие колени и оборачивая свои руки-змеи вокруг чужой шеи. — Под алкоголем ты похож на него, знаешь. — Ни на кого я не похож. Сокджин понимающе кивнул, опуская взгляд и просто обнимая чужое тело, больше не желая никакой пошлости и никакой мерзости. Сначала он закрыл глаза, но открыть их пришлось уже через секунду, когда ко лбу неожиданно приставили холодное дуло чужих пальцев. Юный преступник улыбнулся, нажимая на выдуманный курок и произнося милое, почти детское: «Бам!» И лучше бы это было настоящее оружие, потому что в следующую секунду слезы, скопленные за долгие несколько дней общения с врачами, наконец выступили. И мужчина так униженно заплакал, словно он был ребенком маленьким, не готовым к взрослой жизни в этом огромном мире. В эту секунду он действительно мечтал оказаться мертвым. — Ха, так и знал, что заплачешь, — игриво вымолвил юноша, сползая на пол и кладя голову на чужие колени, — кого ж ты так любишь, дурачок? — Ты и пальца его не стоишь. — Как грубо, — надул губки незнакомец, — а ведь ты меня даже не знаешь! — Ничего хорошего о распутных парнях, готовых так просто раздвинуть ноги перед любым, не подумаешь. — Ха-а, а что если я скажу, что убиваю людей? И что убью тебя. Поверишь мне? Вместо ответа — фиалковое поле и гадкий запах. Водка в организме слишком сильно расслабила, и в одночасье бизнесмен будто бы потерял все силы, снова падая на кровать и отрицательно кивая головой. Глаза зацепились за первые появившиеся звездочки, падающие прямо на него, несущиеся в стремительном желании умертвить беспомощного и жалкого господина Кима. Юноша рассмеялся, укладываясь рядышком и прижимаясь к теплому телу, чтобы услышать биение чужого сердца. Там, откуда он приехал, так делать не приходилось, ибо в деревне, расположенной между высокими горами, любой шепот был подобен крику. И здесь, в этом чертовом Сеуле, даже если орешь во все горло, никто не слышит. Поэтому незнакомец был так нелюбезен с городскими жителями: они не знали цену словам. Снова сложив свой пистолетик из пальцев, но вновь приставил его к горлу знаменитости, балуясь с уже почти уснувшим телом, ведь он точно знал: убить ему на раз-два, но сейчас хотелось, в общем-то, немного пошлости, а не крови и размазанных по стенке мозгов, так что, дождавшись, когда мужчина окончательно погрузится в сон, он забрал его кошелек, кладя к себе все наличные деньги и вдруг замечая фотографию милого юноши с книжкой в руках. Усмехнувшись про себя и мельком взглянув на несчастного, он утопил фотографию в бутылке с водкой, в сердцах представляя, какое же отчаянное лицо будет у этого неудачника, когда он очнется после своего рандеву. Юноша надеялся, что ему будет безумно больно. И да, он действительно был очень циничен. — Хосоки-и, — протянул юный воришка в трубку телефона, выходя из чужой квартиры с полными карманами, — я сломал ножку, представляешь? Можешь меня забрать, пожалуйста… Так больно… Боюсь, не смогу доехать до нашего офиса… Ну какая скорая, глупый! У меня ведь даже паспорта нет! В тюрьму еще упекут, что, так хочешь навещать меня там? Сладко, мило, пошло — все это о нем, о несносном мальчишке, выросшем на холодных землях Сибири и не знавшим ни одного русского слова, способного общаться только в полной тишине жестами и взглядами, ведь все, что его окружало большую часть жизни, — эхо. Возможно, именно поэтому он вырос таким: город всегда портит людей. Юноша спокойно обманывал и прошел бы любые детекторы лжи, но было и то, что он не мог подделать — собственную несерьёзность. Даже самые сложные темы он мог превратить в шутку, поэтому он был уверен, что, лежа на смертном одре, сможет только рассмеяться во все горло. Его напарник приехал достаточно быстро, чтобы уже на полпути понять, что его снова обманули. Однако разворачиваться уже не было смысла, так что Хосок невольно вздохнул, включил музыку погромче и остановил машину около ближайшей остановки, где его непутевый товарищ уже успел найти себе новую знакомую в виде девушки цыганской наружности, между ними — сотня неизвестных слов и жестов, но незнакомка явно была крайне довольна и польщена всем, что выливалось из пасти этой лживой собаки. Тэхен еле-еле оторвался от нее, чтобы подбежать к машине и подарить воздушный поцелуй старшему. — У тебя же нога сломана, — ядовито заметил последний. — А бежишь так резво. — Представляешь, думал, что перелом, а встал на ноги — нормально, — юноша уместился на переднее сидение, начиная пересчитывать украденные деньги. — Ты такой лжец, неужели не стыдно? — А чего стыдиться? Дураки для того и созданы, чтобы им управлять. И вообще! — он снова надул губки. — Я хотел секса, а получил деньги, которых у меня и так достаточно, так что это я тут в пролете! Хен, ты должен пожалеть своего любимого, давай! Жду поцелуйчик из жалости. — Такого, как ты, не просто целовать противно, мне так лично и смотреть на тебя не хочется. — Так не смотри, — улыбнулся младший, направляя пальцы к чужому виску, прицеливаясь и вдруг начиная смеяться. От этого не было спасения. Хосок не мог никуда убежать, как бы сильно ни хотел. И ему оставалось лишь терпеть эти выходки, надеясь, что однажды он сможет свернуть шею этому человеку. Когда-нибудь он обернется в сказку Максима Горького, чтобы забрать себе и золотой глобус, и петлю Актера, и даже чужие мечты. И тогда развалится солнце, расколется на две частички, превращая весь мир в одну огромную свалку. Все будет на дне, а дно будет плакать. Не пройдет майор.

***

Чимин боялся камер, но не мог никому об этом сказать, поэтому сидел смирно, словно к нему ниточки привязали, как к игрушке в кукольном театре. Сейчас взмах кукловода — он опустит голову, бамбук зашумит — упадет и на части разобьется. Сегодня ему не нужно было быть с кем-то, только он один, а мальчик совсем-совсем не привык, чтобы свет был повернут на него — ему больше нравилось быть тенью. Но три объектива сверкали красными глазками, точно считывая все его движения для записи знакомства с участниками проекта. За такую внушительную сумму побороться хотели многие, а так как снимать эту часть нужно было по желанию, а домой не хотелось, котенок, естественно, пошел самым последним. И пока он находился в белоснежной комнате на мягком диванчике, Чон Су сидела около оператора, пытаясь отравить его своими сигаретами. О, как же она злилась, как ей хотелось подняться и ударить своего сына, но тут это делать было бесполезно, поэтому ей оставалось только вынашивать новый план мести. Задача бродяжки была простой — отвечать на каверзные вопросы, но проблема была в том, что он не умел читать, ведь ни одного дня не пробыл в школе, хоть и мечтал о ней иногда в самые тревожные ночи. Но что уж тут поделаешь, оставалось лишь стыдливо вслушиваться в тихий голос оператора и делать вид, что он бегает карими глазками по строчкам в конце большого экрана. Только вот другая сложность — у мальчика не было слов, которые он хотел бы озвучить по телевизору, поэтому каждый раз он лишь поворачивался к своей матери, пытаясь узнать, что она хочет от своей игрушки прямо сейчас. Женщина хотела только главный приз и нового мужа — о большем и мечтать не было смысла. Тяжело вздохнув, режиссер выплюнул какие-то ругательства, слез с кресла и решительно направился к самому мальчишке. Чон Су улыбнулась, надеясь на то, что мужчина унизит этого никудышного ребенка, но он наоборот сел рядом, взял кукольную ручку в свою и добродушно улыбнулся ребенку, объясняя его задачу очень четко и в то же время мягко, ласково, словно сказку шептал ему перед сном. Чимин никак не мог подвести его после такого подарка, поэтому он отчаянно кивнул и наконец вспомнил, что у него есть голосовые связки, хоть это и делало его какой-то слишком уж дорогой игрушкой. — Может, ты покажешь нам свои способности? — откладывая сценарий, сказал оператор. Пак кивнул, осторожно взял только-только купленные листочки и свой старый карандаш, рисуя маленького котенка и тут словно вынимая его из бумажной клетки, вытягивая изображение в реальность и превращая его в настоящее животное. Последнее мило замурлыкало и лизнуло своего создателя по щечке, после чего послушно село рядом, начиная облизывать свои беленькие лапки. После конкурсант закусил губу и начал рисовать пачку денег, снова получая настоящие купюры прямо в руки и демонстрируя наилучшим образом то, почему он вообще все еще жив. Режиссер сразу же злобно зыркнул на мать ребенка, понимая, что без этих способностей ей не нужен был бы собственный сын. В душе мужчине оставалось лишь помолиться за благополучие юного участника, ведь он даже не мог представить, сколько боли должно было вынести это тело, чтобы получить столь невероятные способности. До следующего вопроса не дошло — камеры резко выбились из строя, а в соседнем здании раздался взрыв, за ним — следующий. И снова крики, снова ужас и молчание. Чон Су схватила Чимина за руки, не позволяя тому даже двинуться, пока все остальные прильнули к окнам, глядя, как соседний офис начинается рушиться прямо на глазах, и не понимая, как же подобное могло произойти в спокойный вечер. Только кошмар никогда нельзя призвать, он приходит сам. И беду нельзя предсказать. Если это не чей-то продуманный ход.