Sisyphus

Если Намджун — монстр, то эти крики — его пища. Если он чудовище, то этот страх — его самое главное оружие. Он давно уже разгадал тайну этого мира: все боятся. И даже не обладая какими-либо способностями, ты можешь завладеть всеми, ведь у каждого, даже у самых отчаянных, есть, что терять. Даже у самого мужчины было это нечто, но признаться самому себе в этом он ни за что бы не смог — сердце остановилось. И сейчас он так радостно наблюдал, как по всем новостям крутят его творение. Облака дыма с телеэкрана клубились, превращались то в несущихся к солнцу лошадей, то в огромные львиные прайды, падающие под ноги такому огромному, построенному человеком миру, тут же разваливаясь на удушающий змеиный газ и немой вопль. Так нравилось Киму видеть все это, нравилось, как нервно ведущие сообщали о жертвах, как кто-то там, за окном, носился в беспомощной попытке разузнать хоть что-то. Но все было тщетно. Единственным облегчением для горожан стало отсутствие смертей, однако количество раненых заставляло дрожь в коленках напомнить о своем ненавистном существовании. И поэтому Намджун надеялся, что все сейчас ненавидят того, что совершил столь страшное деяние, он хотел, чтобы каждый думал, что он монстр, хотел стать чудовищем, ведь только он мог показать прошлому себе, что его сила в его же слабости и в его же беспомощности. Босс сидел на полу своей пустой квартиры, компанию ему составляла бутылочка чего-то крепкого, а голые серые стены сужались, надеясь задушить своего хозяина чуть раньше, чем он поставит под свои подошвы весь Сеул. Прибить бы его к кресту — там нет места. И если, как любили говорить французы, гильотина не знает статуса, то этот человек даже ее не заслуживает. Во всяком случае, ему самому хотелось так думать, поэтому потухшим взглядом он то смотрел в телевизор, то в экран своего телефона, то на горящее здание где-то далеко-далеко. Огни разжигали ужас, и ему нравилось, как печаль тлела где-то в обилии кожи и мышц, как сгорало его одиночество в диком пламени разума. Нравилось, как запах чужой крови заполнял улицы, а в черном дыме терялась вера. Мужчина хотел, чтобы все его ненавидели, поэтому, схватив свою стеклянную подругу за горлышко и отпив большую часть ее содержимого, он поднялся на ноги, осмотрел комнату снова и нацепил на тело черное пальто, маску и старомодную шляпу. После такого жаркого поцелуя с бутылкой хотелось немножечко танцевать, но больше всего, конечно, хотелось посмотреть на эти испуганные лица, уже прознавшие, что все это совершенно точно теракт, подстроенный каким-то злоумышленником план по тотальному уничтожению каждой, даже самой маленькой искорки надежды. Незнакомец для каждого и такой близкий этим занесенным снегом травинкам, преступник шагал важно, чувствуя себя настоящим королем этого мира и не скрывая своего отвращения к неправильному, разноцветному миру. У мужчины была одна небольшая особенность — от рождения он был не способен различать цвета, поэтому весь мир для него был не чем иным, как черной кляксой с растекшимися серыми краями. Бессмысленная масса, крадущаяся по лабиринтам собственной веры в свою исключительность. Намджун ненавидел людей — и это истина, он знал ее так четко, что она стала его частью, он воспринимал ее так же, как все мы не замечаем биение нашего сердца и способность к дыханию. Серые силуэты плыли среди белых вывесок, прятались за другими оттенками черного, за базальтовыми плитами — бессмысленное серебро, за оголенным черным — белоснежная вечность. Монстр рассекал улицы, но вдруг остановился, сливаясь с толпой и становясь маленьким черным пятнышком, чтобы посмотреть на большом экране кульминацию своего творения. В воздухе еще чувствовался запах пепла, а на гигантском здании, где доселе снова и снова крутилась реклама, где мелькали красивые лица артистов, продвигающих собственный бре (н)д, неожиданно зажглась новая звездочка. Синий гигант в обилии алого. Утонувший в огне Ледовитый океан. Лицо незнакомца было скрыто маской, а лик его, казалось, повис в воздухе. И как бы ни старались операторы выключить, как бы ни пытались отыскать хоть какой-то сигнал полицейские — все это оказалось бессмысленным, когда некто наконец заговорил. — Вам понравилось? — пониженным голосом проговорил монстр. — Это только начало. Сейчас я никого не убил, как вы могли заметить, поэтому убийство вы не сможете мне приписать, как бы сильно ни хотели. Но будут ли жертвы дальше? Ах, ну кто же знает. Почему я делаю это? Вероятно, это резонный вопрос, однако отвечать сейчас было бы как-то глупо, ведь это мой первый разговор с вами, милые горожане… Смотреть на самого себя было так забавно. В глаза свои смотришь — не отражаешься в них, сам себя не узнаешь. Но Ким и не собирался проецировать на себя этот образ, ведь за ним не стояло ничего. Его настоящее «Я» ширилось вокруг, заполняя страхом каждого. Остановившиеся зеваки не были на самом деле теми, кем их представлял мужчина, поэтому на подобное заявление большая часть из них просто посмеялась, начиная и дальше свое движение. Вот здесь уже чудище почернело во взгляде, гордость болезненно влилась в вены, расползаясь по всему телу и заполняя ядом каждую клеточку. Лишь немногие — старики, в большинстве своем — начали бояться чего-то, ругаться вслух, глядя на это огромное черное изображение, а вот те, что помладше, казалось, даже не были удивлены: никто не погиб, значит, траура не будет. Всех всегда больше волнует собственная жизнь, поэтому закричали бы они только в том случае, если бы это огромное пустое здание свалилось на их собственный дом. Жизнь бесценна, недвижимость стоит дорого. Пустоту получить нельзя, а вот деньги — еще как, поэтому первое неизвестное и теряет свой смысл перед машинами, квартирами, украшениями и техникой. Потому что люди не пытаются увидеть в своем сером мире чудеса. — Но все же убить я собираюсь. И если вы начнете мне мешать, то я совершу самое страшное. Но называть имя своей конечной цели я не хочу, надеюсь, он и сам понимает, с кем некогда начал игру, — монстр секунду помолчал, словно думая обо всем, что может сказать, и лишь после добавил: — Можно ли начертить круг с помощью квадрата? Довольный собой, Намджун улыбнулся, пряча свое лицо под широкими полями шляпы, словно самый настоящий бандит. Только в мире плохие герои давно уже не выглядят именно так, поэтому студенты, позволившие себе остановиться на минутку, чтобы посмотреть это обращение террориста, рассмеялись так громко, что животы их надулись, так громко, что слюна начала брызгать в разные стороны. Всем известно: настоящие антагонисты не ведут себя так и не скрывают лицо свое за глупой маской, не пытаются придумать загадки, ведь это так скучно и старомодно! Ах, если бы такие карикатуры появились лет пятьдесят назад еще вполне может быть, но сейчас как же смешно смотрелся на большом экране этот неудачник, несущий полнейшую ересь. И все смеялись — ни капли страха. Чудище истощилось, поникло и вдруг снова обозлилось на весь этот мир, расталкивая людей вокруг. Чуть дальше, в небольшом переулке около дорого бутика его уже ждала машина с подчиненными, но сейчас все они выглядели как самые настоящие неудачники, ведь людей не удивишь даже терактом. Может, власти перестарались в своей пропаганде? Или это мы все стали такими бесчувственными? Мужчина никак не мог понять этого, поэтому, открыв дверцу автомобиля, скривился, когда увидел красное от смеха лицо младшего. Тэхен лежал на заднем сидении, сжимая в длинных пальцах телефон и не зная, как ему не засмеяться прямо в лицо своего босса. Хосок же со своим вечно холодным взглядом вдруг оттаял, отчего-то ему захотелось пожалеть начальника, но последний воспринял это как оскорбление, поэтому раздраженно выдохнул и пристегнул ремень — так делают самые послушные мальчики. Вскоре юноша сзади не смог сдерживаться окончательно, поэтому закрыл рот рукой, издавая какое-то подобие писка, чтобы точно-точно не расстроить Намджуна еще больше. Смех лопался внутри, петардами влетал в кожу, отчего даже живот заболел, а дышать стало мучительно трудно. — Раз есть что сказать, просто говори, — не выдержал старший, поворачиваясь к причине своей злости. — Нет… Ну просто… Ну кто вообще так говорит? Ты начитался тупых комиксов или что? Я думал, мы тут людей убиваем, а ты про какие-то квадраты, круги, — здесь он уже засмеялся в голос, — еще и наряд такой дурацкий! Ей Богу, так надел бы сразу же маску Джокера или типа того, а то вот это… Так дешево, некрасиво и смешно, я сейчас сдохну от смеха! — Ты тоже так думаешь? — Ким повернулся к их великому молчуну. — Тоже хочешь посмеяться? — Мне все равно. — А можно в следующий раз этим займусь я? — вдруг приподнялся Тэхен, обнимая начальника сзади. — Я людей запугивать умею ой как хорошо! Мастер в этом, знаешь ли. — Ты на корейском говоришь с акцентом, не пойдет такое. Станут еще иностранцев искать. — Ну и пусть ищут, а меня в списках нет. Я вообще не существую по документам, в отличие от вас двоих, так что дай в следующий раз все сделать мне! Я хочу! Хочу-хочу! Общаться с этим человеком все равно что пить сладкий ядовитый лимонад, ведь за всей этой детской радостью, инфантильностью и великолепной актерской игрой всегда скрывался хладнокровный убийца, найденный в пустой деревушке между горами, где нельзя было и звука произнести — лавина. И кричать нельзя было. Нельзя было плакать, ходить по ночам и петь колыбельные, а как там оказался сам мальчишка с такими способностями все еще остается загадкой для старших. И эта снежная красота, зачем-то подаренная такому подлецу, и этот томный низкий голос, способный создавать самые прекрасные мелодии — все это казалось каким-то нереальным, словно этот юноша вышел из какой-то книги, словно его создал отчаянный художник, но правда в том, что недостатков в характере этого взрослого ребенка оставалось намного больше, чем силы. Но пока он умел нагонять страх одним только взглядом, Ким никогда не оставил его и не выгнал. Все, что он делает, держится на силе этого человека, поэтому он тоже терпел все выходки. Но говорить о жертве Намджуна не приходится, ведь был еще и Хосок, а он уж точно натерпелся сполна от капризного принца. Сполна натерпелся и хотел бы прямо сейчас похоронить его под огромными бетонными плитами, заставить страдать, как зверушку маленькую, но он не мог этого сделать: время еще не пришло. Но, ах, если бы хоть кто-то знал, как же Чон устал от всего, если бы кто-то знал, что внутри него бьются океаны тоски. Юноша был измучен собственным существованием, и с каждым днем становилось все сложнее вставать на ноги, поэтому иногда эти бессмысленные звонки и сообщения от Тэхена позволяли ему оторваться от потолка, чтобы снова собрать себя по кусочкам, сложить себя самого, как пазл, и отправиться в объятия очередного ночного безумия. Так они и ехали — двое разбитых и один абсолютно пустой, ведь виновник сие размышлений не только не чувствовал груза вины на своих плечах, а вовсе считал себя героем. Ему нравилось думать, что он полная мразь, тварь и урод, ведь если его боятся, он может ими управлять, если они хотят его уничтожить, они не смогут противостоять ему. Не было никого равного по силе, ведь возможность убивать кого-то одним лишь щелчком пальцев не получили даже президенты — они все еще должны были поплатиться за свои поступки, потому что правда всегда выходит наружу. И даже похоронив ее глубоко-глубоко под костями, тайное вскроется, когда труп твой начнет гнить. И ты уже не узнаешь, как же сильно тебя ненавидят. И теперь пришло время действовать — Тэхену надоела эта скука. Хотелось какого-то безумия и сумасшествия, хотелось почувствовать, как кровь стынет в жилах, поэтому он сложил пальцы в свой низменный пистолетик и вдруг выстрелил прямо в стекло их автомобиля, отчего Хосок, явно не ожидавший такого убийства молчания, резко повернул руль в сторону. Автомобиль дернулся и врезался в мусорный бак, начиная дымиться и кряхтеть, как старая бабка. — Ты идиот?! — Намджун схватил несносного мальчишку за руку и повернул к себе лицом. — Совсем умалишенный? — Вы, ребята, такие скучные, вообще невозможно с вами находиться, — он лишь надул губки, бессовестно глядя на то, что натворил. — Думаешь, ты лучше нас, да? — мужчина улыбнулся. — Кажется, в Сеуле ты совсем забыл, откуда я вытащил тебя. Забыл, как был тем ребенком в пещере, пугающимся каждого звука и не знавшего, как разговаривать. Но ничего, я тебе все напомню. Ты убийца собственных родителей, и тогда ты плакал. Ты рыдал, ведь все, что ты мог сделать, — просить прощения у двух трупов. Твои крики уничтожили всю деревню. Сейчас ты изображаешь бессердечного, но это я вырастил тебя, поэтому прекрасно знаю, что ты ненавидишь свое прошлое. И тебе больно думать об этом, как бы ты ни отрицал это сам. Ты ненавидишь себя, поэтому пустоту в своем сердце заполняешь бешенством, как сорвавшийся с цепи пес. Такого, как ты, никто никогда не полюбит. Именно поэтому ты с нами, потому что больше никому ты не нужен. Ведь ничтожество с абсолютным отсутствием души никто не захочет держать рядом. Никто к тебе не привязан, и умри ты сейчас — твой труп бы даже собаки стороной обошли. Так что сейчас ты идешь и думаешь над своим поведением, а если будешь вести себя и дальше так — застрелю. Такого младший не мог вытерпеть, поэтому тут же харкнул в лицо своему некогда спасителю, покраснел весь от злости и почти выбежал из сломанной им же машины, чтобы уничтожить еще кого-нибудь. Верно, Намджун был абсолютно прав: он ненавидел свое прошлое, поэтому здесь, в таком огромном городе, ему просто хотелось раствориться среди толпы веселящихся студентов. Собравшись с мыслями, он тут же выбросил из головы своей всякие мысли о своем родном доме, надеясь забыть все, что связано с теми холодными ночами и оползнями, с тоталитаризмом природы и солнечной ловушкой природы. Загнав себя же в клетку своей ненависти, Тэхен взбесился еще больше, начиная шептать про себя: «Это не моя вина». Конечно, дети никогда не сознаются в своих ошибках — это прерогатива взрослых, потому что только они в ответе за себя, только они могут наказать самих себя. Но юноше было не так много лет, чтобы он смог понять эту истину, поэтому ему оставалось только шляться по улицам, не зная, как найти дорогу обратно. Хосок же сохранял молчание, лишь изредка поглядывая на своего поникшего начальника в старомодном одеянии. Чону не то, чтобы было совсем наплевать, но и сердце не болело за этих двоих, поэтому, тяжело вздохнув, он просто забрал свои вещи и пошел дальше, отключая телефон и даже не прощаясь. И в этот момент мужчина совершенно точно понял: его одиночество никогда не закончится. Оно не умеет заканчиваться. Вероятно, вкусив это мерзкое чувство однажды, забыть о нем уже невозможно, поэтому оставалось только довольствоваться маленьким — огромной луной в небе и тремя самыми яркими звездами — в городах никогда не найдешь больше. Набрав нужный номер, юноша отошел в совсем безлюдный переулок, на площадку закрытого в поздний час рынка, начиная шептать незнакомцу по ту сторону линии: — Я так больше не могу, шеф. Они же сумасшедшие. Я устал заниматься этим, пожалуйста, позвольте мне просто уйти. Даже больше на службу не хочу возвращаться. Может, мне стоит начать новую жизнь, шериф? Стану священником или еще кем, как вам кажется? Снова молчите… А я устал молчать, невыносимо мне. И слушать их речи устал. Не могу больше убивать, понимаете? Сна уже нет, смотрю только на себя в зеркало и думаю: когда ты стал таким, идиот? Когда я стал таким? Это все ваша вина. Все вы виноваты. Если нам в полиции больше нравится обманывать, разве мы сами не преступники? — Напейся, если хочешь, а работать дальше будешь, — строго ответили ему. И слова, так неожиданно замерзшие в горле Хосока, вдруг начали резать беспощадно, по горлу проходиться острыми стеклышками, падая в пищевод и разрывая все органы, чтобы после он смог выплюнуть только собственное отчаяние. Да, сам юноша не лучше, ничем не лучше этих преступников, но оттого и было так невыносимо, ведь начинал он совсем по-другому. Когда ему впервые вручили звание полицейского, когда возвели его в этот статус, он был так безмерно счастлив — ничто не могло измерить его радость, даже чаши с амброзией. И вот, где он сейчас, — работающий под прикрытием неудачник, роль которого даже для государства не несет никакого смысла. Стереть бы собственное существование, отправиться бы на этот обещанный некогда сумасшедшими остров счастья, но все, что ему оставалось, — ждать своего неминуемого конца. Сейчас, когда нервы были натянуты на тонкие струны, совсем не было возможности собраться с мыслями, хотелось утонуть в тепле, но все в мире такое холодное и пустое, что, казалось, у зимы никогда не будет конца. Весны не существует, а январь целовал своими холодными, обнимал его снегом и кутал в свои мерзкие мелодии, чтобы подарить еще большее беспокойство. Чон не знал, когда это все закончится, но точно верил: все прекратится, когда он окончательно сойдет с ума. А время неумолимо бежало дальше.

***

— Солнышко, — прошептала женщина, обнимая сына и целуя его в макушку, — мама справится, а ты не волнуйся. Сильно переживал за меня? Чонгук в таком не признается — гордость не позволяет, но внутри — минное поле, снаружи — огромная маска безразличия. Но, конечно же, от своих родителей сердце подростка ничего не могло утаить, не могло спрятать. И сейчас болезненный взгляд пробивался сквозь его самолюбие и страх, разрывал в нем каждую клеточку, чтобы добраться до этой удушающей пустоты. Ему и говорить ничего не нужно было — одного взгляда хватило бы. Слова здесь бесполезны, ведь его мать могла понять все по крепким объятиям и по застоявшимся в глазах слезах, по вздувшимся венкам и дрожащему подбородку. Юноша не просто волновался за нее, он ненавидел себя за это, что снова довел всех до такого состояния. Почему он никому не может помочь, даже если он так старается? Почему он не может сделать хоть кого-то счастливым, даже если пытается быть хорошим? Чон не мог это понять, поэтому просто сидел в этом белом халате, чувствуя, как стены вокруг начинают сужаться в неумолимом желании задушить виновника этой женской боли. Но сама больная не собиралась злиться на сына. Отсев чуть дальше, она посмотрела в окно. Отсюда женщина становилась похожа на огромное тисовое дерево, такое мудрое и красивое, готовое в эту же секунду разбиться на тысячи звезд. Ее длинные волосы спадали на грудь, в них — черная акварель. И вся она словно мастерский ход постаревшего художника, ведь только в старости начинаешь замечать все морщинки и впадинки. Чонгук не смел на нее смотреть, вспоминая снова и снова, как она побледнела, упала, продолжая шептать что-то свое и не зная, как справиться с этой болью. А сам подросток просто сбежал. Он хотел бы отправиться на огромном корабле в неизвестность, плыть куда-то к далекой звезде, чтобы найти там свое драгоценное спокойствие. Но оставался здесь, сидел напротив матери, а глаза его с каждой секундой все сильнее и сильнее краснели. И вместо обычного «прости» ему хотелось плакать. Да, такому взрослому, высокому и идеальному. К сожалению, слезы не знают ни пола, ни возраста. — Мам, слушай… — еле выговорил Чонгук, не решаясь сказать и слова больше. — Ничего страшного, сынок. Дети всегда приносят родителям боль, — она улыбнулась, — все в порядке, если ты причиняешь ее мне. Подросток больше не мог терпеть этой доброты. Он подорвался с места и выскочил в коридор так, словно его тут кипятком ошпарили, но уйти далеко Чон не смог: уткнулся носом в грудь отца и тут же отлетел в сторону. Они не говорили друг с другом ровно с того момента, как их общая любовь попала сюда. И пусть мужчина боялся своего ребенка, сейчас он не мог сдержаться, просто не мог себя остановить, поэтому схватил юношу за руку и оттащил подальше от палаты, чуть ли не бросая на скамью. Словно разбитый в бою волк, старший неожиданно поднял голос на подростка, поднял голос и раздулся еще больше, превращаясь из добродушного толстячка в исхудавшего седого старика. — Зачем убегаешь? Почему ты думаешь только о себе? Конечно, это наша вина, это мы виноваты, что любили тебя слишком сильно, но неужели ты совсем не жалеешь нас? Что ты будешь делать, если она умрет? Думаешь, мы сможем вдвоем ужиться, зная, что довели такого прекрасного человека? Не знаю, как ты, сын, но я точно не смогу без нее жить. Кажется, ты должен узнать, что такое слово, а только потом уже открыть свой рот! — Но ведь ты тоже никогда не можешь сдержаться! Думаешь, мне так приятно видеть, как ты дрожишь при виде меня? Я прекрасно знаю, что ты каждый день думаешь о том, управлял ли я вами! — Уходи.

***

Знал ли Чимин, как спасти Юнги? На самом деле, если душой не кривить, то да, но возможности у него не было никакой. Он всего лишь мальчик, но на его плечах уже сотня умерших теплоходов. Он всего лишь ребенок и совершенно точно не герой, поэтому он никак и не мог понять, отчего же так ждут от него каких-то чудес. Он не волшебник и не целитель. Но Джин смотрел на него так, словно тот должен был прямо сейчас сломать самого себя, отдать собственную жизнь и поселиться в больной голове Юнги. Как бы Пак этого ни хотел, он был не способен на такое. И ему оставалось сжимать в руках этот несчастный листик бумаги и ручку, глядя на истощенного болезнью юношу. Его добрые глаза не позволяли убежать, но одуванчиками прорастало время. Мужчина продолжал ждать, терпеливо глядя в окно и замечая, как где-то вдали самолет лезвием оставляет шрам небесам. Секунда — оно разрыдалось снежными хлопьями. Чимин тяжело вздохнул и попытался нарисовать саму болезнь внутри Юнги, чтобы после стереть ее, но в итоге на его собственных руках начала пениться вода морская, падая на пол и разливаясь по палате соленой черной массой. Это была уже третья попытка, поэтому все в комнате теряли терпение. Мальчик дрожал от страха, мельком поглядывая на свою мать сзади и не зная, что она выбросит в следующий раз, когда у него снова ничего не получится. Взгляд женщины уже казался черным от ненависти и злости, но подаренная Сокджином работа в офисе никак не могла позволить забрать сына и увести его куда подальше. Руки ведьмы чесались, хотелось прямо сейчас ударить этого уродца по лицу, чтобы на кулаках осталась его мерзкая кровь. Чон Су подошла чуть ближе, забираясь холодными паучьими на плечи бродяжки и сжимая его кожу до болезненного писка. Мальчику должно объяснять не нужно, поэтому он снова стал рисовать. На этот раз он стал выводить портрет Юнги, не отрывая взгляд от самого юноши, рисовать и тут же удалять все признаки болезни, но ручка выскочила из дрожащих рук, отчего на бледной коже выступила длинная кровавая полоса, но сил закричать не было, поэтому кожа просто разошлась в разные стороны, позволяя алым каплям падать к черной морской жиже. Снова неудача. Мужчина выплюнул какое-то ругательство и резко оторвал взгляд от рыдающего неба, позволяя себе схватить бродяжку за воротник и злобно зашипеть. А мать младшего, почувствовав, что сейчас она может это сделать, со всей дури ударила сына по голове, отчего Чимин прижался лбом к коленкам и задрожал еще сильнее. Еще щеки горели, а все тело жалось, органы стремились выпрыгнуть наружу, чтобы оставить вместо настоящего Чимина соломенное чучело. От похождений от церкви до дома и обратно у него поднялся жар, а сегодня он всю ночь провел на улице, пока с ним забавлялось его кровавое чудовище, делая с ним то, о чем он никогда бы не посмел заговорить даже спустя много лет. Женщина все знала, ей нравилось слушать его болезненные стоны и хриплую мольбу. Чон Су, конечно же, не расскажет, что перед выходом у ее игрушки была температура за сорок, а Сокджин и не стал бы спрашивать, но злость заполнила их тела, оттого все свои беды они решили вылить на несчастном ребенке. И только Юнги, безвольно лежащий на больничной койке, отчаянно тянул бледные тощие руки, чтобы безмолвно достучаться до других, но в нем разгоралась болезнь, смерть уже обнимала его, целовала в самые губы. И он не мог закричать. А шепот терялся в общих криках. И здорово было бы, умей мальчик плакать, умей он умолять, но он не умел, поэтому просто терпел все это, надеясь, что не потеряет сознание прямо сейчас, потому что он не человек, он игрушка, а пластик ничего не чувствует. Бизнесмен так разошелся, что почти замахнулся в ярости на ребенка, но вовремя остановил себя, отворачиваясь и тут же падая на колени, видя, как его возлюбленный сквозь слезы соленые шепчет засохшими губами: «Хватит». В это мгновение, когда небеса, казалось, раскололись и начали со стремительной скоростью падать на землю, господин Ким почувствовал себя настоящим чудовищем. Он взял ледяные руки Юнги в свои и нежно поцеловал их, останавливая этот кошмар и вытирая чужие слезы. Но юноше не хотелось, чтобы его жалели! Ему хотелось прямо сейчас подняться и избить каждого, кто посмел поднять руку на ребенка, кто посмел думать, что он достаточно сильный, чтобы иметь право причинять детям боль. Доброта больно жалила сердце, а болезнь выедала остатки разума. Сейчас, когда приступы боли казались уже невыносимыми и бесконечными, он ничего не мог сделать, чтобы помочь этому бездомному котенку, оттого душа уродливо скручивалась и тлела. А вот Чон Су не особо хотела останавливаться, поэтому в этой тишине вдруг раздался первый серьезный удар. Чимин свалился со стула, пытаясь закрыть кровоточащий нос пальцами и пачкая свой новенький альбом. Юнги стало так больно, что он болезненно закрыл глаза, прижимаясь к любимым рукам и в сердцах умоляя прекратить этот ужас поскорее. Мужчина вздохнул и попросил женщину сейчас же уйти, а сам взял мальчишку за руку и повел в туалет, останавливая эти бордовые ручьи и после молча оставляя ребенка в этой оглушающей тишине. Ни слова между ними, но тик часов зарос двумя ножами в глазницах. Ким смотрел на малыша так, словно тот был убийцей, поэтому этот лед и эта зима, поселившаяся внутри, не смогла не заплакать. А сам бродяжка лишь закрыл рот рукой, стараясь не издать не единого звука. Но боль внутри все выедала, заставляла хотеть прямо сейчас убежать на обещанный остров счастья, но дорога до него казалась уже бесконечной. Приземлившись на пол в уголке, мальчик обнял себя за коленки и начал сбегать в свой мир фантазий, ведь только там он мог найти хоть какое-то тепло. — Вот это встреча. Незнакомый голос появился, казалось, из ниоткуда, появился и тут же разбился на сотни снежинок, заполняя комнату снегом. Дверь в одну из кабинок открылась, а из нее показался заплаканный Чон Чонгук. Идеальность была стерта сразу же: подросток был в помятой школьной форме, с грязными волосами и огромными синяками под глазами. Чимин попытался улыбнуться, но жар взял верх — улыбка быстро сползла вниз и разбилась о кафель. Юноша тяжело вздохнул, не решаясь подойти ближе, но теперь не было смысла убегать, поэтому он сел рядом, прямо на пол, где ходили люди в грязных ботинках. А зная брезгливость старшего, можно было бы сделать вывод, что он точно сошел с ума. Но он был в порядке. Всего лишь немного сломанным. — Кажется, мы оба неудачники, — вдруг улыбнулся подросток, глядя на бегущую из чужого носа кровь. Бродяжка вздохнул и кивнул, отворачиваясь от своего нового друга и не зная, что еще сказать. Но подросток никогда не думал, что близость должна измеряться в словах. Она должна быть в молчании, ведь наедине с собой никогда нельзя насладиться тишиной. Кто-то глубоко внутри всегда будет о чем-то думать, но между двумя людьми тишина может быть соизмерима любой дружбе. Они молчали друг с другом, не зная, что сказать, но после подросток вдруг протянул мальчику собственный мизинец, ожидая ответа на такой детский жест. — Мне сложно извиняться, но мне кажется… — начал Чонгук, добавляя после небольшой паузы: — Что я хочу научиться хоть немного быть настоящим собой. Чимин улыбнулся и сплел их мизинцы, позволяя своему сердцу совсем немного успокоиться и перестать плакать, разнося гнилую кровь по телу. Они оба еще немного помолчали, но после бродяжка взял чужую руку и вдруг начал рисовать на ней оставшейся в кармане ручкой. И на глазах стало рождаться настоящее чудо, прекрасное и яркое. Котенок выводил красивые линии, возводя на чужой руке целый маленький город. — Такой же есть на острове счастья, — прошептал котенок, запуская вдоль по чужим венам линию поезда. Понять, что же такое это загадочное место, юноша, конечно, не мог, но не удивляться подобной красоте тоже было невозможно. Он превратился в старый замковый городок, в самом сердце его ладони — прекрасный дворец, маленькие чернильные люди бегали туда-сюда, копошились, продавая детские зубки. И огромное солнце в глазах подростка осушило все печали горожан. Мальчик дорисовал реку, из которой тут же полился сладкий лимонад вниз по склону запястья. И уже через секунду этот огромный мир сжался в один хрустальный лепесток. Чонгук уже не сможет его потерять.