Sisyphus

Внутри волки. Они сотнями разбегаются под кожей, разгрызают нежную кожу и пожирают каждую клеточку мозга. Сокджин пытался не думать о том, как же сейчас ему страшно: не было времени — его любовь ожидала его в своей палате. Такой маленький и хрупкий, словно нежный лунный цветок, Юнги был там, прикованный к своей кровати и не знающий слово отчаяние. Он не просто жертва обстоятельств. И даже если ему тяжело, даже если он умирает, он никогда не сдастся. Юноша все еще боролся со всеми своими спазмами, все еще верил и надеялся на то, что они будут вместе снова. Поэтому мужчина летел сломя голову в больницу, желая утонуть в теплом океане чужих рук, желая быть задушенным чужим поцелуем, ведь не было ничего слаще этой влюбленности, пронесенной ими двоими сквозь бури и метели. Все вокруг сгнивало и умирало, задыхались в океане рыбы, измученные пластиковыми ожерельями, облитые кислотой дворняги доживали свои последние дни, а дикий мир лежал на земле, лежал, весь израненный и обглоданный страшным пламенным монстром. Небеса распадались, раскалывались, а солнце, словно огромное чудище из сказок, с радостью наблюдало, как человечество само себя пожирало, готовясь заплатить любые деньги за возможность насладиться красивыми личиками артистов. Все заканчивалось, но ничего еще не было начато. Юнги был заперт в этом пластмассовом мире, запечатанный в ледяную могилу. Его болезнь — наказание природы, грязь и метка, ведь умирают только самые лучшие. Таким юноша себя, конечно же, не считал, но если бы кто-то захотел разрезать его душу, нашел бы там только спящих маленьких снегирей. Поэтому Сокджин не знал уже, как влюбиться в этого человека еще больше, но любил все сильнее и сильнее с каждым днем. Любил так, как никогда бы не смог полюбить кого-то еще, ведь подобные чувства человек испытывает лишь единожды. Они познакомились много лет назад, когда еще не у каждого были телефоны, и чтобы общаться друг с другом, они приходили под окна и кидали камнями. Их беспечная молодость обернулась такой жестокой реальностью, что же может быть смешнее? Словно переломанная сотню раз льдинка, мужчина бежал по больнице, чтобы встретиться глазами со своим маленьким несчастьем. И когда глаза их очертили друг друга, бизнесмен рухнул перед ним на колени, пал перед этой мучительной красотой как Бастилия перед голодными крестьянами. — Тебе правда стало лучше? — прошептал старший, даже не пытаясь сдержать собственные слезы. — Правда, — ответил ему юноша, Сладкий голос и бледная кожа, такие яркие глазки и длинные-длинные пальцы, словно выросшие где-то в диком лесу подснежники. Этот лик было невозможно не любить, и невозможно было терпеть всю эту боль, приносимую им эхом в сердце. Ким склонился над милыми ручками, целуя каждую и пытаясь найти в себе хоть что-то кроме криков и молчания, но между этими двумя категориями больше ничего найти не получалось, поэтому он выбрал иной вариант — целовать все, что видит. И он так и делал, не зная, как ему теперь остановиться. А его беспечность смеялась, пытаясь отбиться уже, в конце концов, от такой неожиданной атаки и вдруг вспоминая их самую первую ночь рядом. Так неловко, теперь они и дышать друг без друга не могут. В радости всегда быстро забываешь о том, что такое печаль, поэтому Сокджин и не мог успокоиться, то ли пища от удовольствия, то ли стремясь съесть этого сахарного мальчика, чтобы навеки спрятать его где-то внутри. И надо же черт было всему этому случиться в самый холодный месяц, надо же было метели замести даже только-только очищенные улицы, чтобы скрыть под собой все преступления такого глупого человечества. Ох, если бы сейчас кто-то знал, что чувствовал бизнесмен, не смог бы сдержать улыбки и слез, ведь эта радость осколками врезалась в такого огромного монстра измены. И пусть ни разу мужчина так и не решился на нее (а попыток было немало), он не мог простить себе ни это, ни слабость, ни даже эти слезы, неожиданно побежавшие ручейками весенними вниз по скулам. Юнги нежно улыбнулся и обнял его за шею, прикрывая глазки и позволяя старшему вдоволь выплакаться, пусть хоть утопит их здесь, как глупая Алиса, но будет просто спокоен. Ведь ничего блаженнее спокойствия, такого тихого, лесного, когда от каждого шелеста на душе разливается песня. Словно оголенные, они оба подставили свои руки навстречу несущемуся на них ужасу. Но сейчас время еще не пришло, поэтому они пытались делить свое маленькое счастье на кусочки, пряча их в кармашки звезд. Сокджин любил этого юношу так, как может человек любить свое собственное сердце: иногда это незаметно, но стоит ему заболеть, стоит перестать биться — тревога и несчастье вырастают гнилью на глазах. — Может, тот мальчик помог мне? — прошептал младший, гладя мужчину по голове и продолжая крепко прижимать его к себе. — Он молодец. — Думаешь, это он? — с надеждой спросил бизнесмен, хлопая длинными ресницами. — Как славно… — Но ты был с ним жесток, — начал он очень осторожно, стараясь не потревожить их сладкий покой, — а его мать и вовсе сумасшедшая. — Он просто глупый, не понимает по-другому. — Уверен, он все понимает, но не всегда люди способны нам дать то, что мы хотим. Он ребенок, нельзя сваливать на него все наши взрослые проблемы. Ведь он тоже заслужил счастье. Никогда больше не кричи на него, хорошо? Обещай мне это. Словно ему можно было отказать. Ким кивнул, позволяя себе снова разбиться в чужих руках. Он сплел их пальцы и устало прикрыл глаза, вспоминая, как некогда в этот день они оба шли вдоль набережной, пряча свои лица и забывая обо всех репортерах, которым про их любовь знать вовсе было необязательно, забывая обо всех бедах. Много лет назад они шагали, боясь коснуться друг друга и смущаясь от неловких прикосновений плечиками или пальцами. И, оставаясь наедине друг с другом, когда между ними оказывалось так мучительно мало пространства, они не могли позволить себе слиться в поцелуе, ведь никто не знал, взаимны ли эти чувства, поэтому, как дураки последние, они отводили взгляд, опускали головы и отдалялись. Теперь между ними, казалось, и вовсе ничего не было, только страшная болезнь хватала юношу за талию и утягивала в могилу. Больше не было стеснения, но была боль, преодолеть которую никому из них не было под силу. У Юнги были бледные губы и яркий-яркий взгляд, огромные синяки под глазами — в них дремали чудеса, холодная кожа и самое доброе сердце. От этого тепла плавились всякие металлические конструкции, а оледеневшее счастье мужчины и подавно оставалось пораженным. И славно, пусть бы оно вечно проигрывало! Так спокойно сейчас, вот бы так было всегда. — Сегодня твой День рождения, — прошептал Мин, улыбаясь и заглядывая в чужие глаза, — но у меня нет для тебя подарка. — Ты и есть мой подарок, — слезы снова предательски побежали вниз, разрезая всякое мужское приличие, — когда ты поправишься и сможешь ходить, я увезу тебя на море, теплое-теплое. Брошу все, продам тут недвижимость. И мы поселимся там. — На острове счастья? — Да, — решительно кивнул Сокджин, — будешь там снова писать свои рассказы, хорошо? Я так люблю их. Юноша сладко улыбнулся и потянулся к своему телефону, на который и нацепил маленькую плюшевую лисичку, потянулся, чтобы включить только их песню. Каждый год они делали это, чтобы потанцевать, но сейчас у одного отказали ноги из-за слабости, у второго не было сил больше плакать. И все же мужчина не мог отказать возлюбленному в такой маленькой глупости, поэтому, только-только услышав первые гитарные аккорды, поднялся и взял чужие руки в свои, качаясь из стороны в сторону, как морская волна в безветренный день. Наклонившись к милой смерти, бизнесмен аккуратно поднял его на руки, крепко-крепко прижимая к себе и пританцовывая, как когда-то. Кажется, самый главный минус человеческой памяти состоит в том, чтобы помнить что-то, но не иметь возможности полностью прожить тот момент снова, вернуться к нему и стать с ним одним целым. И вроде бы это воспоминание в тебе, но ты словно в вечном беге за тем собой, что пережил это. А кто поменялся тут уж неясно. Но самое страшное: понимать, что в отношениях с другими людьми единственным, кто уже никогда не будет самыми собой, являешься ты сам. Они танцевали медленно, но так спокойно, так сладко, словно весь мир остановился, чтобы они могли разделить друг с другом эти несчастные минуты перед новым приступом боли. Юнги не знал, когда наступит тот миг, когда он уже не сможет побороть все свои недуги, когда наступит день, в котором в нем не останется силы вовсе. Оставалось только надеяться на лучшее. Умирать не было так сложно и страшно, на самом-то деле. Мин не из трусливых, но страх его был совсем в другом. Он безумно боялся того, что будет с миром после его смерти. Страшно было думать, что когда-нибудь Сокджин будет один, совершенно один в ложе своего огромного одиночества и печали. Страшно было думать, что кто-то напишет песни, которые могли бы понравиться юноше, что кто-то снимет фильмы, которые могли бы закрасться в душу и никогда-никогда не выползать оттуда. Страшно, что наступит день, когда все будет точно так же, как и сейчас, но не будет его самого. И от этого ничего не поменяется, в масштабе всего мира он никто, пыль под чужими ногами, даже никто не заплачет. — Я люблю тебя, — прошептал Юнги, снова улыбаясь и прижимаясь к чужим ключицам, — но я хочу, чтобы ты знал, что даже если я исчезну, ты не должен чувствовать вину. Я… Когда я исчезну, ты должен продолжать жить дальше. Если бы у меня только были сотни лет, что я смог бы посвятить тебе, я бы сделал это, но у меня, кажется, не так много времени осталось. Так что знай, пожалуйста, что и без меня в мире много чего красивого и прекрасного. И ты достоин того, чтобы увидеть это. — Не говори глупостей, — строго заметил старший, укладывая больного обратно на кровать, — мы все увидим вместе. — Глупо надеяться на чудо. — Детский писатель не верит в чудеса? Мин отвел взгляд, вспоминая, что ни строчки не написал с тех пор, как в руках не осталось силы. И в голове кроме боли и слов прощания ничего не рождалось. Он уже давно не писатель. Теперь он никто, болезнь, облаченная в кожу человека, друг самой смерти и несчастная любовь. Он никто, но все же для Сокджина он готов был улыбаться вечно. Все же для него одного хотелось еще совсем немного пожить. И написать еще совсем немного сказок. Доброе сердце трепетало от возможности дарить людям радость, а разум не давал успокоиться, точно зная, что конец совсем скоро, ведь даже врачи уже смотрят на него, как на мертвеца. — Сейчас, — Ким снова взял его за руки, улыбаясь и целуя в макушку, — сейчас мне нужно уехать на съемки, но я обязательно буду здесь вечером. И… Знаешь, даже если ты не веришь в чудо, даже если тебе кажется, что ты не сможешь поправиться, я всегда буду верить в это. И я сделаю все, чтобы отыскать способ спасти тебя, потому что прости меня, но без тебя я совершенно точно не смогу жить. Я не умею. На самом деле, я плохой человек, ты знаешь это. Я отвратительный, поэтому пусть это и эгоистично, ты нужен мне. И я люблю тебя намного сильнее себя самого, поэтому… Поэтому просто доверься мне, хорошо? — Хорошо. Как же тревожно. Сладость рассыпалась в слезы, слепила прекрасное полотно. Юноша всегда был самым сильным, всегда мог постоять за себя, но теперь все говорили ему, что он должен быть слабым. И он им был. И только этот мужчина просил его отыскать в себе силы поверить в то, во что верят либо дети, либо совсем уж отчаянные. И не Юнги судить о том, кто должен быть кем, но пусть он и пообещал Сокджину такую, казалось, мелочь, теперь он чувствовал себя подавленно от того, что совершенно точно клятва его была совершена с скрещенными пальцами. Он ни за что не сможет поверить в возможность остаться здесь, в гниющем и болезненном мире. А сам бизнесмен верил. Потому что больше у него ничего не оставалось. И сейчас, несмотря на все свое горе, он был счастлив. Потому что надежда в нем ширилась, множилась и разбегалась во всю ширь поля, чтобы в конце концов разразиться громадной бурей. Все будет хорошо. И Ким отказывался верить в иное.

***

— И что ты там делаешь? Во всяком случае, Хосок пытался. Голос раздался звоном в голове, разрушил его до основания и собрал заново. В его одинокую квартиру входили нечасто, но и дверь он не запирал в надежде, что какой-нибудь сумасшедший маньяк заскочит сюда с ножиком. Юноша ждал собственной смерти как дети ждут Рождества, ждал так, как матери сыновей встречали с войны. Но как и с поля битвы мало кто уходит живым или хотя бы самим собой, так и его возлюбленная все никак не приходила в постылую комнату, не превращалась в огромное синее чудо над головой, не звала за собой в холодное равнодушие могилы. Вместо нее на пороге стоял Ким Тэхен, выскочка и сорванец, тот самый пропащий мальчишка из Питера Пена, если бы последний закончил свою жизнь от передоза волшебством. А старший так и стоял там, стоял на табуретке, сжимая в руках петлю и глядя на своего напарника как на провинившегося щенка. А ведь Чона никто даже не старался остановить, но и дружбы или понимания он вовсе не ждал от тех, с кем его заставили находиться по долгу службы полицейского. Он ненавидел все, что связано с этим миром, он медленно сходил с ума, и ему не было прощения. Возможно, именно поэтому даже часы затикали быстрее, словно отбивая веселое: «Умри». — Слезай давай, потом с собой покончишь, — лишь пожал плечами несносный мальчишка, закрывая за собой дверь и разваливаясь на прогнившем диване, — эй, если так хочешь умереть, то просто скажи! Я всегда могу тебя убить одним щелчком пальцев, ха-ха! — Как ты думаешь, что такое смерть? — неожиданно даже для самого себя спросил неудачливый самоубийца. — Смерть? — он мило надул губки и вдруг улыбнулся, добавляя: — Думаю, это просто факт. И не более того. Я не придаю значение мелочам. — Собственной смерти тоже? — О, детка, я уверен, что никто не сможет меня убить. — Нарцисс. От такой наглости Тэхен даже открыл рот, но задумываться о чем-то слишком долго было не в его характере, поэтому уже через пару секунд он хищно облизнулся, открывая рюкзак и доставая оттуда дешевое шампанское. Старший бы посмеялся, если бы минуту назад, в общем-то, не пытался повеситься. Хотя полицейскому все же было достаточно интересно, кто вообще покупает такие напитки для того, чтобы напиться? Кто вообще покупает подобное для грустных и печальных посиделок? И хотя любой ответ сводился к одному единственному человеку, это немного забавляло. А ведь у Кима тоже не было никого, кому бы он смог выговориться, но и говорить о его страданиях не приходилось — ему было наплевать. Внутри не тлело сердце, и одиноко вовсе не было, и даже не было временами невыносимо тяжело от осознания собственной никчемности. Как оказалось, далеко не каждого посещают подобные мысли и далеко не все проходят через это. Как оказалось, существуют и те, кто потенциально не имеет совести или хоть какого-то понимая того, что есть хорошо, а что есть плохо. Вероятно, этот прогнивший Питер Пен был бы неплохим судьей, у них ведь тоже атрофируется чувство человечности — идеи Просвещения явно обошли их стороной. Хосок думал лишь о том, как же легко, вероятно, живется младшему, когда нет ни забот, ни печалей, ни сожалений. Одно только веселье, возведенное в абсолют. Ну, в чем-то он был прав: Тэхену действительно было наплевать на все и всех, однако забот у него хватило бы, чтобы заполнить весь океан, ведь если нет совести, то нет и дел, а если и их нет, то наступает смертельная тоска. Киму было не просто скучно жить, он жаждал увидеть нечто такое, что поразило бы, но в этом двадцатилетнем теле почему-то, как оказалось, и вовсе не было такой способности. Любое веселье казалось таковым первые пять секунд, а дальше не было ни страсти, ни интереса. Все казалось таким бессмысленным и занудным, что иногда даже хотелось сдаться, но юноша все еще восседал здесь, перед тем, кто ненавидел его всем сердцем. — А знаешь, что там придумал наш босс? — улыбнулся он, наливая шампанское в пластиковый стаканчик и выпивая залпом. — Не знаю, — ответил старший, задирая голову и вглядываясь в свою дорогую петлю, — и что же он выдумал? — Раз ты не знаешь, значит, он не хотел тебе говорить. Тогда и я не буду! — Как хочешь. — Но вообще он хочет взорвать больницу, прикольно, да? Оставалось только закрыть глаза и погрузиться в вечный сон. Полиция снова будет бездействовать, никто ничем не поможет, а Намджун настолько сумасшедший, что сделает это совершенно точно. Очевидно, мужчину слишком сильно задели слова о том, что никто его не боится. И теперь он действительно хотел, чтобы кто-то где-то объявил траур, чтобы он смог надеть свое черное пальто и свою старую черную шляпу, отправляясь в страну скорби и печали. Чон уже не мог реагировать на подобные заявления, поэтому и бровью не повел, начиная крутиться на стуле и надеясь, что сейчас его оставят в покое. Нужно было до конца закончить все свои дела, убить свою память, уничтожить свое сердце — ох, так много всего! Тэхен же не заморачивался. А зачем? И верно! Как же легко живется, когда единственная твоя беда — скука смертная! Как вольготно, когда тело твое не прошибет даже самый страшный зверь, а холодная вьюга не сможет тебя поцеловать, когда и зимой, и летом ты это только ты, и сам себе ты нравишься. Чон такого понять не мог, но, глядя в окно, вдруг задумался: а ведь январь не такой уж и одинокий месяц, скорее уж интимный, правда? Длинные ночи и поздние утра. Даже немного страшно, что в какой-то момент день и вовсе сбежит в свою норку, спрячется и заплачет, оголяя мир ночными мольбами о свете. Вот же глупости. Хосок бегал глазами туда-сюда, пытаясь то ли найти в себе нужные слова, то ли научиться молчать без ярого желания вставить что-то ненужное. Он так устал. Свесив руки и откинувшись на спинку стула, юноша прикрыл глаза. А Тэхен в это время вытащил из рюкзака огромную пачку мороженого только для него одного, довольно уплетая сладость за обе щеки и словно совсем не замечая, как его напарник на глазах исчезает в пространстве, рассыпается и растворяется в этом безвольном воздухе. — Кстати, очень странно, что хен не сказал тебе о своих планах. Обижен ведь он был на меня за то, что я тогда посмеялся над ним. Но сегодня утром передал мне это лично, письмо даже написал, прикинь! Вообще бешеный, не могу с него уже, — он улыбнулся, мельком поглядывая на хозяина квартиры, — но раз ты ничего не знаешь об этом, то он тебе не доверяет. — Кто знает. Может, это он тебя обманул. — Может! Но я бы тебе тоже не доверял вообще, ну типа, ты такой мутный, что капец. Меня не перевариваешь, босса тоже. Зачем тогда с нами тусишь? Как-то глупо. — Больше не с кем. — Понятно, — начал младший, громко чавкая. — Мне так вообще все равно, просто скучно. Но ладно, неважно. У меня другой вопрос: может, переспим? — Я не сплю с теми, кого не люблю. — Ясно, девственник. Полицейский слегка улыбнулся такой несусветной глупости и опустился на диван рядом со своим Иудой, устало закрывая глаза и пытаясь найти в себе что-то давно утерянное. Но младший не любил отступаться, а его напарник казался совсем уж скучным, так что, отложив стаканчик и мороженое, он тут же полез к юноше, забираясь холодными руками под чужую рубашку и начиная ядовито целовать шею старшего. Чон лишь смог тяжело вздохнуть, отодвигая его подальше от себя. О, такого счастья ему точно не нужно. Он ни за что не влюбится в хладнокровного убийцу, не влюбится в сумасшедшего и свое сердце на распятие не отдаст. Но Тэхен не отступался, поэтому, глупо рассмеявшись, начал тянуться к чужой ширинке, и лишь после этого услышал твердое: — Не смей. — Неужели я некрасивый? Тебе ведь тоже скучно, так в чем проблема? — Ты меня раздражаешь. Закатив глаза и наставив свой излюбленный пистолет из пальцев, эгоистичный мальчишка смотрел точно в ширь, видел вдаль и разрезал чужие зрачки. В кофейных глазах напротив множились осколки. Но, к сожалению, младший ненавидел, когда ему отказывают, а он уже сделал первый шаг, ведь как вообще можно отказать, когда такой красивый и изящный юноша сам лезет к тебе, депрессивному, молчаливому и мрачному неудачнику? Ким не верил ни в какие чувства, поэтому не понимал, отчего же к нему самому никто-никто не может испытывать хоть что-то. Если дело касалось этого человека, то сразу же начинались поля слез, океаны чужой боли, эти минутные исповеди и чуть ли не бесконечные обещания и тяжелые вздохи. Никто не любил его. И Хосок не был исключением. Даже глядя на такого красивого человека перед собой, он имел наглость ему отказывать, словно тот был какой-то бродяжкой чумазой. — Агх, ну и не очень-то хотелось, придурок. Юноша быстро собрал все свои вещи, прижал к себе любимое мороженое и вновь оставил напарника догорать в собственном отчаянии. Да пусть бы и дальше пытался убить себя, зная, что сделать это не может, пусть хоть задохнется пылью, когда в его квартиру окончательно перестанет поступать воздух. Отныне младшему будет наплевать. Он слишком красив, молод и прекрасен, чтобы просто так расстраиваться из-за подобного отказа. Во всяком случае, убеждать он себя и других в своей правоте мастер, поэтому он не позволит гнили поселиться в своем сердце. Никогда.

***

Камера. Мотор. Чон Чонгук в сиянии лучей, подросток, что так и не смог заговорить с тем, кто поразил его. Сегодня на съемках было так мучительно одиноко, что хотелось кричать, но пока мальчика окружали другие ребята, подойти юноша боялся, боялся и слово выговорить, зная, что все вокруг о нем думают. Поэтому сейчас — впрочем, как и большую часть времени — он был безумно подавлен, но в объектив режиссера могла попасть разве что красота этого человека. За чистой кожей и большими глазками — гниль, но скрыть ее — первостепенная задача всех шоуменов. Отец так и не разговаривал с Чоном, поэтому тот сделал вывод, что совсем скоро ему придется деть свое бессмысленное тело куда-нибудь подальше от постылого дома. Он мог думать только об этом, но огромная толпа перед ним не давала заскучать. До подростка уже успели выступить несколько участников, поэтому чудесами уже все были преисполнены, но и на самовлюбленных мальчиков посмотреть никто был не прочь — можно ведь выжрать из них все живое и оставить обессиленными валяться на обочине славы. Конечно, с каждым днем сам школьник все больше и больше сомневался в себе, но сейчас он был обязан доказать, что чего-то стоит. Подняв руки к прожекторам, он ярко-ярко улыбнулся — толпа загудела. Сидящие в сторонке жюри начали перебирать бумаги, а громкая музыка врезалась в уши каждого зрителя. На экране — красивое личико и имя участника, но заинтересованные уже успели все о нем разузнать, а крайне любезные одноклассники развели молву в интернете о том, какая же он мышь серая, какой он ничтожный и глупый, ведь совсем-совсем не разбирается ни в алгебре, ни в физике, даже корейский и тот завалил на экзаменах. Поэтому тот принц существовал разве что в голове самого Чона, но для всех он был падалью под ногами других участников. Низко поклонившись толпе, подросток вдруг осел на землю. Во всеобщий шум ворвалась скрипка. И тогда все обернулись в сторону, где и стоял мужчина, начавший все это торжество. Чонгук улыбнулся — и люди с первого ряда массово поднялись со своих мест, начиная ритмично хлопать в ладоши, ногами топать, словно повторяя движение барабана. На этой сцене демонстрировалось разное, но никто еще не создавал музыку из людей, хоть и звучало это как-то крайне эгоистично, чего уж там мелочиться. Словно дирижер, юноша взял микрофон, начиная петь о далеком-далеком острове, где у каждого есть свое счастье. пусть это и было глупо. Там, где есть радость, должно быть горе. Там, где цветет жизнь, должна быть смерть. Поэтому, сам себе не веря, конкурсант проговаривал эти слова, глотая половину от волнения. Но мелодия звучала и ширилась, обрамляла концертный зал и обнимала каждого купившего сюда билет. И так хотелось хоть кого-то заставить улыбнуться, но все продолжали сидеть с неудивленными лицами. На деле, подросток мог прямо сейчас заставить ему аплодировать всякого, хоть весь зал сразу же и Ким Сокджина в том числе, но он уже вдоволь натерпелся этой фальши, насладился ею так, что теперь было тошно. Закончив свое выступление и усадив всех обратно по местам, он снова поклонился, а когда камера вновь направила на него свой взор, вдруг прошептал в микрофон: — Простите. Долго думать над словами не в стиле бездушной толпы зрителей, поэтому они просто пропустили их мимо ушей, приветствуя самого загадочного конкурсанта — Пак Чимина. Нигде и ничего о нем написано не было, а на лице — маска, что же там прячется за всем этим — совсем непонятно, ведь даже на интервью ребенок не говорил, лишь изредка бросая взгляды куда-то в сторону. На деле же все намного проще, чем кажется. И если бы хоть кто-то присмотрелся, смог бы заметить эту израненную душу. Но свет прожекторов ослепляет, идеализирует образ. Люди влюблены в загадки ровно до тех пор, пока они остаются таковыми, а после получения ответа все теряло смысл. Продюсеры не зря образование получали ведь! Они породили это создание, но разве этот ребенок мог понять хитрые конструкции пиара? Он и читать-то не умел. Чонгук давно уже скрылся за кулисами, собираясь уехать домой и прячась от всех остальных участников, но сердце все еще так болело. Ехать было некуда, ведь в школе его все равно никто не ждал, а дома отцу было намного лучше без сына, которого он боялся до трусливой дрожи в коленках. Поэтому подросток решил остаться здесь, спрятался в безлюдном уголке, осел на пол и стал вслушиваться в восторженные крики толпы. И было чему удивляться. Мальчик рисовал по времени и пространству, превращая весь мир в свою собственную картину. И на глазах на сцене начали вырастать огромные баобабы, а в них — по две сотни алых глаз. По коротеньким веточкам запрыгали синие мартышки, танцующие вокруг полярной звезды. И сзади, на самом последнем ряду вдруг оказался великан. Он поднял свою голову, приветствуя этот мир и своего маленького создателя. Руки в сторону, сердца нет. Воздух прекратил свой полет сквозь легкие. Все замерли в ожидании новых чудес. Мальчик все еще чувствовал себя не очень хорошо, все болело, а на ногах держаться было сложно, поэтому сам себя он усадил на мухомор, рисуя огромный дворец и прекрасных лебедей. Махнув крыльями, изящные птицы поплыли над головами, разговаривая на своем птичьем о бедах всего мира. И между людьми вдруг закопошились рыбки. Чимин умело превращал весь зал в свой маленький мир, но ни одна мышца на лице его не дрогнула. Это не остров счастья. И все эти люди не знают, как туда попасть. Обычная мишура вызывала у всех столько восторга, что ребенку на секунду стало страшно, что же случится дальше, поэтому он хлопнул в ладоши — и краска вдруг смылась. Чудо закончилось, а сам он так и остался самим собой. Бомбой ядерной остался на сцене, получая сотни аплодисментов и восхвалений. И котенок и сам поверил в то, что хоть кому-то подарил долгожданное, вымученное счастье, но стоило взгляду его смольному скользнуть по лицу Чон Су, спрятанной за кулисами, как вся уверенность его улетучилась, а страх парализовал все тело. Он поклонился и начал идти на верную смерть, каждый шаг его отдавался болью. Он уходил под крики, но в голове мальчишки — абсолютная тишина. И только он один тянул груз своего существования чуть дальше, чем мог бы. Тащил за собой огромную ношу и в себе прятал доброе чистое сердце. Стоило лику его исчезнуть за темной плотной тканью, как ведьма потянула к нему свои руки, схватила за волосы и так потащила дальше, в свою обитель зла. — Понравилось, гаденыш? — выплюнула женщина, выталкивая сына в безлюдный уголок и начиная душить безвольное тело. — А ведь твой отец умер, уродец. Что-то ты совсем не грустишь, сука. Она знала, что мальчик ничего не чувствует, знала, что умри она сама сейчас, ему будет наплевать, ведь между ними никогда не было ни заботы, ни любви. Но так хотелось сломать игрушку, так хотелось поиграться чуть взрослее, чем можно, поэтому позволив сыну сделать вдох, Чон Су аккуратно отложила маску в сторону, нанося каблуком удар по лицу. Оглянувшись вокруг и убедившись, что рядом нет ни камер, ни ненужных свидетелей, она злобно улыбнулась и нанесла ребенку новое ранение, отчего обессиленный больной котенок просто прислонился к стенке и закрыл глаза в глупой надежде, что сердце его перестанет биться. Но оно продолжало стучать по ребрам с новой силой. И когда мать замахнулась каблуком снова, чтобы всадить его прямо в ногу своего сына, рука ее резко дрогнула, повернулась в другую сторону, а дальше — удар. Чимин со страхом открыл глазки, обнимая себя дрожащими руками и тут же подскакивая на ноги. На лице ведьмы застыл то ли ужас, то ли злость — в обилии крови было не разобрать. А Чонгук, стоящий около прохода и держащий руки в карманах, просто смотрел на все это. Сначала Чон Су, чувствуя, что снова может управлять своим телом, ускорилась и направилась к подростку решительными шагами, но после застыла. Алым заполнился ее разум, внутри начали ломаться все сосуды от гнева. Но двигаться она больше не смогла. Чон тяжело вздохнул и снова заставил женщину ударить себя, чтобы та заплакала от боли. — Нравится? Нравится делать такое со своим сыном? — вздохнул школьник. — Не нужно, — улыбнулся мальчик, виновато опуская голову. — Все в порядке, так что не нужно. Мамочка не сделала ничего плохого. Короли ненавидят, когда их помощь не принимают, поэтому Чонгуку оставалось только отпустить несчастную и уйти, оставляя того, кого хотел сделать своим другом, на растерзание монстру. Ведь он не видел смысла спасать тех, кто не хочет быть спасенным. Или просто боялся пойти дальше, ведь на самом-то деле он и понятия не имел, что такое дружба.