Sisyphus

— Прости, но я только наврежу тебе, если останусь, поэтому прощай.

Намджун проснулся парализованным собственными воспоминаниями, проснулся под ядовитый тяжелый взгляд. Вечность — вот его колыбель, но даже она сейчас остановилась, чтобы причинить еще больше боли. Огромное пространство вокруг и абсолютная пустота. Мужчине приснился тот старый заброшенный домик, заросший и покосившийся, приснился ребенок с милыми розовыми щечками, играющий со своим маленьким самолетиком и не знающий, что впереди его ждет это кровавое одиночество. Преступник тоже ненавидел вспоминать то, кем он некогда был, поэтому, вытерев холодный пот с лица, уже хотел накрыться одеялом чуть больше, но после почувствовал запах чего-то сладкого. В темноте было не разглядеть, но уже через секунду Ким точно понял, кто же без спроса забрался к нему в дом. Тэхен сидел чуть дальше на кровати, прижимаясь спиной к шкафу и рассматривая что-то, но, осознав, что его наконец заметили, улыбнулся и, откинув все конфетные обертки на пол, выпрямил ноги, словно они были какими-то лучшими друзьями, но на деле — чуть больше, чем незнакомцы, и чуть меньше, чем знакомые. Намджун потянул затекшую шею и сразу же начал проверять свой драгоценный кулон, но его не оказалось, как и дорогой цепочки на шее. — Не ищи, он у меня, — довольно вымолвил младший, звеня маленьким хрустальным ключиком, — а что это вообще? — А по форме не видно? — закатил глаза начальник, поднимаясь с кровати. — Ой, ну началось, опять все меня держат за дурака! — возмутился Тэхен, надувая губки. — Я имел в виду… Ну как бы… Им можно что-то открыть? — Конечно, — он усмехнулся, — остров счастья. Дальше юноша начальника уже спрашивать не стал, не желая слушать скучные истории о каких-то несуществующих мирах, родившихся в больных фантазиях этого человека для удовлетворения собственных потребностей в любви. Вообще, и сам юноша был бы не против, если бы сейчас его совсем чуть-чуть полюбили, ну хотя бы приласкали немного, как котенка бездомного, а то уж совсем скучно было, ничего не происходило интересного и ничего не могло быть интересного в мире, где сам он больше всего хотел любви, но не знал, в общем-то, что это такое. Мужчина же не собирался рассказывать, точно зная намерения непрошеного гостя. Он старался сделать вид, что и вовсе не замечает этого несносного ребенка под своими ребрами. Налив себе кофе, Ким подошел к окну, пытаясь встретить рассвет, но холодные руки обвили его шею, не давая забыть о себе. — Эй, а я кое-что интересное заметил. Рассказать? — игриво начал младший. — Ой какое интересное! — И что же это? — А я за просто так ничего не говорю! Обними меня, может, тогда и выдам чужую тайну. Тяжело вздохнув, Намджун все же собрался с мыслями и сделал так, как хотел того Тэхен, а последний чуть ли не замурлыкал, чувствуя, как тепло разливается по его телу, как оно теряется где-то в сердце и снова превращается в обычную пустоту. Словно подчиненный мог питаться чужим недовольством. Он чувствовал и эти недовольные вздохи, и этот холодный взгляд, даже мог почувствовать, как чужое сердце смещается, чтобы не иметь ничего общего с такими детскими желаниями. Все считали юношу идиотом, но сам он был доволен даже такими объятиями. Оторвавшись от чужого тела и рысью запрыгнув на кровать хозяина квартиры, он завернулся в одеяло, свернулся в клубок и попытался сделать вид, что заснул. Но мужчина будет ждать этого ненормально столько, сколько это будет нужно, поэтому, почувствовав свое поражение в этой игре в молчанку, зверек-таки начал: — Что-то мутное с этим Хосоком, знаешь ли. — И как это проявляется? Не захотел пить с тобой? — Ну и из вас никто никогда не хочет, я уже привык, — пожимая плечами, он снова улыбнулся, — но дело в том, что я слышал кое-что интересное. И видел кое-что очень занимательное. Но скажу только об одном! Выбирай! Смертельный взгляд. Были бы у Тэхена ушки, он прижал бы их прямо сейчас, повинуясь одному лишь блеску в чужих глазах, но он, к сожалению, оставался человеком, поэтому смог лишь виновато опустить голову вниз, достать очередную спрятанную в карман конфету и, проглотив сладость, продолжить свой рассказ о том, как совершенно случайно порылся в чужом шкафу и совершенно случайно увидел настоящий служебный пистолет. Только начальнику удивить подобным не получалось, поэтому он начал добавил: — А еще я видел, как Хосок встречался с каким-то мужчиной, общались они записками. Я не детектив, конечно, но мне кажется… — Ну, раз он предатель, так убей его, в чем проблема? — А вдруг нет? Ты же умный, ты и скажи, что делать! Но мужчина лишь пожал плечами, не желая больше слушать это и тут же подхватывая юношу за руки, чтобы вытолкать из своей квартиры и остаться в одиночестве хотя бы ненадолго. Ему нужно было время, которое он мог разделить только с самим собой, ведь иногда становится так отчаянно невыносимо, что видеть других людей физически больно. Так Намджун жил последние лет шесть, время от времени только вспоминая о своем прошлом и ненавидя его всеми силами. Теперь он плохой человек, преступник и террорист. И все, кто в этом сомневается, поплатятся за такую глупость, а особенно король этой трагедии в один акт — Ким Сокджин. Даже память об имени этом отдавалась шепотом тихим и болью свинцовой в горле. Все имеет свойство заканчиваться. Даже ненависть. Ненависть этого человека должна закончиться небывалым взрывом.

***

Когда невидимки злятся, они превращаются в монстров. И здесь уж ничего не поделаешь: грязными липкими ручками хватает их за горло гнев, вливается в их тело чадом и черной массой закрывает глаза. Гнилые призраки, готовые убивать. Так себя чувствовал и Чон Чонгук, сидя в школьной столовой и понимая, что все взгляды направлены только на него. Все хотят ему что-то сказать, но никак не могут придумать самый едкий комментарий, не могут решить, как бы побольнее задеть его. Неожиданно тот, на кого всем всегда было наплевать, стал объектом всеобщего обожания. Да, сам подросток заслужил такое обращение, ведь он всегда был самовлюбленным и мерзким. Он и сейчас такой, но все же что-то внутри не могло смириться с этим, не хотело думать о том, что в таком огромном мире совершенно никто не видит в нем самого себя. Он уже не надеялся на друзей, но хотел хотя бы тишины, а в итоге — тысяча злобных взглядов и самые мерзкие слова. Это пространство удушало школьника, но деться он никуда не мог: даже учителя уже запретили ему сбегать с обеда в туалет, чтобы спрятаться от всего окружающего мира. И можно было бы заставить всех любить его, можно было бы внушить мысль о том, что юноша самый добрый и прекрасный человек, но правда в том, что он знал: он должен столкнуться с этой ненавистью. Он хотел быть прощенным за все свои выходки, хотел, чтобы его наказали самым страшным способом, чтобы его казнили при всей школе, ведь, как известно, дети жестоки. Чон хотел исправиться, хотел стать лучше, поэтому он должен был вытерпеть эту пытку, должен был сидеть здесь, как бы больно ему ни было. — Эй, — шоу началось со слов высокой девушки в фирменной обуви, — Чонгуки, а ведь неплохое выступление! Только, конечно, сам ты убогий. Но ведь поешь ничего так. Будет чем зарабатывать в будущем! Слышала, в метро бродяги всякие могут собирать по несколько тысяч вон в день, станешь богатым. Подросток кивнул, начиная ковыряться в собственном обеде и вдруг замечая, как к нему подсаживаются еще две девушки, такие красивые, словно вышедшие с картинок или с обложек журналов. В этой школе макияж был запрещен, но, словно самые главные бунтарки, они нанесли его на себя, чтобы и глазки больше были, и губки милее — ну загляденье! А руки тонкие, косы длинные, сразу же знаешь: такие юные леди к неудачнику не подсядут и за деньги, если у них не будет никакой выгоды от этого. Одна из них продолжала держать в руках дорогой телефон, словно боясь потерять его в драке, но все было тихо. И люди просто шли мимо, не замечая разгорающегося внутри конкурсанта ужаса. Новые знакомые грязно посмеялись, переглядываясь и начиная трогать застывшего Чона то за плечи, то за ноги, словно желая добиться хоть какого-то слова, но ведь и они прекрасно были осведомлены о том, как сильно школьник боится других людей, особенно тех, кто знает его лично, ведь перед незнакомцами ты абсолютно чист. И девушки не могли отказать себе в удовольствии поиздеваться над теми, кто намного слабее их. Их пальчики бегали по его телу, словно тот был статуей, бегали ровно до тех пор, пока не подошли главные герои представления. Но подросток заметил их не сразу же. Секунда — его обед оказался полит гадким яблочным соком, но на этом никто и никогда бы не остановился, поэтому на голову юноши тут же вылили остатки того же сладкого напитка. Чонгук не жаловался, не плакал и не шевелился, хотя и мог заставить их прекратить. Он все еще ждал, когда ему скажут, какой он, когда его сердце разобьют, чтобы он наконец смог почувствовать себя окончательно цельным и сильным, чтобы он смог выбраться из этой клетки чужих взглядов раз и навсегда. Но отчего-то главные задиры в школе были немногословны, ведь по сути им и не нужно было разбираться в каких-то хитроспелетениях его души. И если этот дурачок искал прощения в насилии, то эти ребята просто хотели убить время и повеселиться. Они и не знали, какая великая роль для них отведена, оттого и старались сделать просто пакость, словно коты разыгравшиеся. Компания из подошедших парней не вызывала доверия, поэтому большая часть школьников просто ушла из столовой, не желая знать, что будет дальше. А вот сам Чон еще как хотел узнать, хотел, чтобы ему ответили, как он должен измениться, чтобы ему разбили сердце и растоптали его, чтобы потушили об него сигареты и просто возненавидели, говоря ему, что он эгоистичный самовлюбленный ублюдок. Но никто не говорил. Все обошлось одним только нелепым: — Ты мою девушку лапал? Юноша даже слегка улыбнулся, не понимая, отчего те, кто всегда точил на него зуб, получив возможность расквитаться с ним, ничего не делают, только как-то неумело шутят и трогают его, портят бесплатный обед в школьной столовой. Он не понимал, почему никто не хочет на него напасть, когда он так уязвим. Но правда оказалась очень даже простой: все это время всем было наплевать. И он ни разу не опозорил сам себя, ведь все его существование у людей не вызывало абсолютно никаких эмоций. Но легче было осознать, что его ненавидели, чем принять эту, казалось бы, безусловную истину. Буря внутри школьника прогремела и вымерла, оставив после себя только болезненную пустоту. И от этой дыры в груди никуда не убежать было, ничего не сделать. Органы начали смещаться в пустоид, стали дробиться — вскоре ничего от его прежней уверенности и не осталось. Незнакомые парни, забрав своих непослушных девиц, и вовсе ушли, оставив Чонгука в абсолютном одиночестве. Никого рядом не было. Оглянувшись по сторонам, юноша вдруг улыбнулся, понимая, какая же он на самом деле беспомощная невидимка. И в этот момент он возненавидел себя так сильно, как только мог это сделать, так сильно, что захотелось плакать. И слезы сами побежали по щекам, диким ревом раздалось холодное: «Почему?» Но здесь уже некому было отвечать. Чон никак не мог поверить, что среди сотен людей никто и никогда не хотел сделать ему больно. И хуже всего было то, что он все равно понимал, что даже мысли о том, что здесь есть его заклятые враги, это тоже порождение его собственного эгоизма. Королевство его разваливалось, он видел, как замок самолюбия растворяется в абсолютной, безграничной борьбе с собственным «Я». Оставалось только схватить палочки и начать пожирать испорченный обед, чувствуя, как слезы скатываются в эту грязную кашу. Хотелось самому себе наступить на лицо и окунуть себя в лужу, но вместо этого конкурсант давился и ел, плакал и улыбался, не зная уже, что ему чувствовать, ведь, как оказалось, чтобы забыть о его существовании всем хватит и трех секунд. Ему казалось, что от того идиота, и вовсе ничего не осталось, но теперь стало еще хуже. Раньше у него хотя бы был мир фантазий, где он весь такой распрекрасный, весь такой чудесный, где каждый хочет дружить с ним, а теперь даже там, в его собственной голове, творился хаос. Он боялся признаться в том, что хотел бы умереть прямо сейчас. И в это же время он боялся смерти. — Ты что, плачешь? — раздался голос учителя за спиной. — Взрослый парень, черт возьми! Совсем уже?! Надежда на боль снова разгорелась внутри. И Чонгук обернулся к мужчине, хватая его за руки и пачкая костюм, хватая за руки и умоляя его о прощении. Но, будучи человеком воспитанным, педагог ничего не сказал, он видел это отчаяние и помнил, как этот ребенок дрожал перед входом в класс, поэтому, лишь похлопав его по спине, удалился прочь. Дверь столовой пробила в юноше новую дыру. Он весь состоял из стекла, от шума его существование становилось самой большой помехой для всех. И даже слезы его остались незамеченными — настолько всем было наплевать. Он рассчитывал, что, как во многих фильмах и книгах, кто-то вправит ему мозги, кто-то заставит его страдать, воткнет вилку ему в руку и попросит извиняться, сыграет в дартс на его спине или еще чего похуже. Но только не так. Но только не оставит его тут одного рыдать. Это одиночество было больнее любого колкого слова, любого удара. Школьник опустился головой на парту, глядя на расплывающийся пол под собой и вслушиваясь в крики звонка — урок начался. Но даже если его там не будет, ничего не изменится. Ведь он не лучший ученик, даже не худший, чтобы над ним посмеялись. Он всего лишь невидимка. Телефон завибрировал в кармане, но поднимать трубку Чон все же не спешил. Сначала он долго вытирал свои слезы, после смотрелся в погасший экран, чтобы получше разглядеть собственное уродливое отражение красных глаз, смольных засаленных волос и огромных мешков — там он хранил все свои печали. И лишь вдоволь насладившись собственной никчемностью, он позволил себе ответить на звонок. По ту сторону линии раздался голос отца, но вместо того, чтобы начать предложение с привычного «сыночек» или «дорогой», мужчина строго и четко дал понять свою цель: — Ты должен помочь в одном деле. Об это Ким Сокджин попросил, тебе же лучше, пропустишь школу. Я позвонил твоему классному, поэтому собирайся и выходи, мы скоро подъедем. Сначала юноша что-то и хотел даже ответить, но после проглотил все свои слова обратно, оборачивая их в уродливый ком соплей и слез снова. Аккуратно сложив вещи обратно в рюкзак, он направился обратно, не стесняясь уже ни своих зареванных глаз, ни огромного отчаяния на плечах. Он тащил за собой каждое обидное слово, которое хотел бы сейчас услышать, но которое никогда не услышал из чужих уст. Потому что всем все равно. Никто не будет судить еще не пойманного, никто не станет глумиться над уже умершим.

***

Сказать честно, это был ужас. И не было никакого спасения. Но Чимин никогда не признался бы в том, что ему страшно, никогда не сказал бы, что ему так безумно больно и одиноко, что хочется собакой паршивой обернуться, что хочется прямо сейчас разбиться на сотни частичек, расплыться на множество «Я» и в каждом уголке этого мира поселить собственные слезы. Но мальчик не плакал, не кричал, не выбивался. Он позволял себя ломать, позволял себя мучить, ведь в нем совсем-совсем не было любви к себе, поэтому он мог позволить лишь и дальше мучить себя, вспоминая какие-то далекие, уже почти несуществующие моменты из прошлого, где некто нежно брал его за руки и целовал его маленькие пальчики, где кто-то говорил ему что-то шепотом. И слова эти, понятное дело, давно уже потерялись на рельсах памяти, но котенок зачем-то все еще помнил, как тогда было спокойно и сладко, помнил, как над ним падали звезды и его просили загадать желание. Сегодня его пятнадцатый День рождения, что неудивительно, ведь это единственное, за что он сейчас цепляться. И ему казалось, что с каждым годом ему пытаются сделать все больнее, превратить этот день в самый настоящий кошмар. Ненависть росла в организме, но проглатывала она не Чон Су и даже не ее приятелей. Это мерзкое липкое чувство то выедало все внутренности и чувства своего же хозяина, то начинала бродить по дому и сжирать стены, стрелки часов, огромные сугробы вокруг дома, убрать которые все равно никто не спешил. В этом снежном безумии так отчетливо было видно место, где развлекал себя бесплатными фильмами алоглазый мужчина, монстр в обрамлении черного. Его следы замерзли, превратились в статуи, теперь они разговаривали с ребенком, чтобы заставить его наконец закончить все это. — Иди сюда, мразь. Чего ты там валяешься? — заорала мамочка. Может, она подарит ему милый завтрак? Может, она подарит ему телефон или еще что-то, что дарят подросткам в таком возрасте? Ах, это даже звучало глупо, так глупо, что Чимин невольно улыбнулся, думая о том, что в руках он сжимал разве что ядовитых пауков и крыс, когда ловил их по комнатам под строгим надзором ведьминых черных глаз. В доме сломались часы, сухо, словно еще немного — ударит молния. Но било только молчание, узорами расцветшее на поблеклых стенах и грязном полу. Он шел мимо нарциссов чужого крика, надеясь, что потеряет сознание раньше, чем его смогут ранить слишком сильно. Было сложно подняться после вчерашних игр, но Пак всегда был сильным мальчиком, поэтому он сам писал свою историю, сам создавал из себя героя. Еще пару часов назад Чон Су отдавала его на растерзание тому бездомному, ведь это все же достаточно весело, чтобы заснять на телефон и познакомиться с какими-нибудь бандитами (мужа теперь нет, а быть любимой хочется). Ее сыночек вообще был во всем идеален: сладкая внешность и припухлые губы, глазки, утонувшие в синяках, тонкие волосы и короткие пальчики — идеален в своем уродстве и беспомощности. Он дарил ей все, но иногда подарки распадались на чернила. Поэтому ведьма и не могла отказаться от предложения Сокджина, не могла, ведь не все, что давал этот чертов щенок, могло стать настоящим. И даже если создавал деньги, немногие из них брали в магазине, зная, что Чон Су может принести и фальшивки. Думая об этом сейчас, женщина чувствовала, как у нее внутри просыпается настоящий зверь. — Да, мамочка? — с недоверием спросил мальчик, показывая свою мордочку из-за угла. — Что, боишься? Не бойся, — она злобно улыбнулась, — иди сюда. Рукой махнула — он рядом, стоит перед такой огромной силой, имея свою собственную, в разы превосходящую эту, но не желая использовать ее на той, кто давал ему дом. Пусть и уничтожал его сотни, даже тысячи раз. Ведьма усадила сына на кушетку и заставила закрыть глаза, а сама сначала выдержала паузу, чтобы посмотреть, как бесстрашен этот ребенок, ведь он совсем не дрожал, даже зная, что сейчас случиться что-то ужасное. Это был их маленький мирок боли и насилия, а выходить из него никто не хотел. Сложно уйти от того, кто не испытывает к тебе ничего, кроме ненависти, ведь если тебя ненавидят, возможно, ты еще хоть кому-то нужен. Чон Су знала, что этот наглый бродяга ни секунды не любил ее, поэтому, сморщившись, как старуха, она схватила утюг и со всей дури ударила им Чимина, добивая его ногами, когда тот свалился на пол, прижимая руки к голове. — Не хочешь заплакать?! Ты ведь не мог вырасти нормальным, так что плачь! А ну живо плачь, мразь! Не строй тут взрослого из себя! Знала бы она, что любой бы взрослый тут разрыдался, заткнулась бы, но она продолжала бить его ногами, особенно ей нравилось, когда пальцы с длинными ногтями врезались котенку в лицо, ведь от этого он дергался и сжимался еще сильнее, ей нравилось чувство доминирования, а еще больше нравился запах крови. Но было слишком мало. Этот наглец пострадал слишком мало! Она бы его просто так не оставила, поэтому, за волосы оттащив его в другую комнату, приставила к стенке, но голова так кружилась, что Чимину оставалось только позорно упасть на колени и закрыть кровоточащее лицо руками. Так холодно, в этот бездушный дом ворвался мороз, ведь отопление не нарисуешь, а в этой части дома, где и вовсе не было стекла в окнах, а в стенах были такие трещины, что и лиса-кудесница пробралась бы, было невыносимо. Снег заполнял комнату, замерзшие пауки прятались по уголкам, а они сами были здесь втроем: Чон Су, ее никудышный сын и безумие. — У меня есть подарок для тебя, — сказала она, окончательно теряя над собой контроль и открывая мешок с мусором, — тебе такого точно никто не дарил. И после — смертельный запах. Начиная истерически смеяться, женщина вывалила на ноги ребенка сгнившие, покрытые червями руки своего мужа. Расчленила его тело она уже давно, но теперь хотелось еще раз это сделать, ведь от такого она получила небывалое возбуждение, наконец почувствовав то, что чувствуют настоящие маньяки. Ах, если бы хоть один из них знал, какая у них послушная фанаточка, если бы они знали, вероятно, Чимин бы уже давно был убит сотню раз. Но он был все еще жив, сидел там, выдавливая разбитыми губами улыбку и мечтая выдавить собственные глаза. А те обернулись двумя волками, побежали вдоль лезвия времени, чтобы друг в друге потеряться навеки. — Спасибо, мамочка. Ведьма была так довольна его поведением, что даже и играться расхотелось, но она мечтала об этом дне так долго, что сейчас уже не могла отступить. Ее буквально трясло от нетерпения, а такая бессмысленная, бесформенная жалость к ребенку сразу же синицей улетела куда-то, попала в паутину и там же нашла свою смерть. Своими паучьими женщина потянулась к веревке, связывая руки сыну и даже удивляясь, насколько тот сегодня послушный — совсем не сопротивляется. Погладив мальчика по разбитой голове, она потащила его чуть дальше, словно устраивая экскурсию по всем комнатам перед последним вздохом ребенка. Оказавшись в коридоре, где, словно застывший во льдах великан, стояла печка, женщина все же свернула обратно, уводя котенка на кухню и включая плиту. Чимин все знал уже очень давно, так что продолжал улыбаться, чувствуя, как пустота внутри выедает последнее чувство страха. Он страдал так долго, что в целом, не был против закончить все это прямо сейчас. Пусть она вырвет ему глазки, пусть вставит нож в сердце и пусть уничтожит его прямо сейчас без этих прелюдий. Не было больше сил ждать. Но Чон Су не хотела обычной смерти, она хотела настоящих развлечений. Ее зрачки расширились, а голова как-то странно вывернулась в сторону. Ты всегда знаешь, когда смотришь на сумасшедшего, ведь умалишенные никогда не смотрят на тебя, они не видят тебя, только твой призрак. И Пак точно знал, что его мать окончательно свихнулась, ведь в ее глазницах словно черви бегали — ничего светлого. — Малыш, а ну-ка покажи мне тоже. Давай. Нарисуй что-нибудь. Почему ты мне не отвечаешь?! Словно у него была возможность. Подросток просто смотрел на нее с этой гадкой улыбкой на лице, смотрел и пытался найти в себе хоть что-то кроме сдержанного крика, но там не было абсолютно ничего, кроме этого океана тоски. Ведьме просто нужно было найти повод, чтобы совершить задуманное, поэтому она бы не стала его слушать в любом случае. Мальчик мог и не тратить на это силы. Разогрев плиту до нужного состояния, она схватила сына за плечи и сначала хотела приложить его лицом к раскаленной конфорке, но после передумала, ослабила веревки и вытащила правую руку мальчика, прикладывая ее и ожидая, когда же бродяжка заорет во все горло, когда он забьется в истерике. Но Чимин просто молчал, кусая губы, чтобы не издать ни одного звука. Он не проиграет. Она не дождется его мольбы о помощи, он не станет умолять. И как бы жалким он ни казался, он был самым сильным ребенком в этом мире. Он со всем справится и самостоятельно. Его никто не станет жалеть. — Нравится? — спросила она, укладывая подбородок на макушку сына. — Уверена, тебе нравится, когда тебе делают больно, оттого и молчишь. Не сопротивляешься ведь, значит, все по согласию. И не смей меня в чем-то обвинять. Ты сам хотел всего этого. Даже твои настоящие родители сдохли где-то, вот мы тебя и взяли. И братец твой исчез. Никому ты не нужен. О чем она говорила мальчик не знал, да и как-то не до этого, когда твоя рука плавится от жара, когда все твое естество оборачивается пением уснувших этой зимой медведей. Ведьма продолжала что-то шептать его на ушко, обжигая поочередно руки, сменяя ладони кистями и локтями, после — предплечьями, но не позволяя бродяжке терять сознание от боли и периодически давая ему отдых. И лишь когда комната наполнилась этим ужасным запахом жженого мяса, а ножки несчастного совсем перестали слушаться своего хозяина, она швырнула это безвольное тело к дохлым крысам, швырнула — смех разразился молнией. Началась настоящая буря. И будь все это фильмом, здесь зрители уже бы ушли, будь это книгой, читатели закрыли бы ее, выбросили в окно и навеки запретили бы себе вспоминать об этом ужасе. Но сам Чимин никуда убежать не мог, не мог собственную жизнь взять и перечеркнуть, поэтому оставалось только слушать ее, видя, как кожа на ладонях все еще кипит, пузырится и покрывается гноем. Чон Су неожиданно вышла в другую комнату, но перед этим убедилась, что веревки на месте и держат ребенка крепче крепкого. Она планировала это так долго, что даже рот закрыть не могла, а из уст ее лилась какая-то жуткая мелодия. Она давно хотел попробовать это сделать, но при муже все никак не решалась, сейчас же ее безумию не мешала даже возможность потерять свой главный источник доходов. Ведьме было наплевать, что ее могут посадить, даже было все равно, что этот оборванец участник известного конкурса. Сейчас в ее голове — концлагерь, звери измученные шептали, что она обязана попробовать осуществить свой план. Теперь она не отступится. Сходив за дровами и закинув их в печь, она вскормила огромного монстра. Подставив длинные худощавые руки навстречу пламени, женщина улыбнулась еще раз, подождала пару минут и потащила тело свое за сыном. Это будет его последний злобный взгляд на нее. Последняя возможность навредить ей. Чимин, почувствовав запах дыма, теперь точно понял, что она собирается сделать. И впервые стало безумно страшно. Он давно уже думал о смерти, но не думал, что она подберется к нему так близко, не думал, что она будет настолько ужасна. Мальчик был бессилен, от боли все тело словно парализовало, а его единственную возможность спастись пересекли отказавшие руки. Чон Су поцеловала ребенка в окровавленный лоб и потянула ватное тело к печи. Конец был так близко, что теперь действительно не было сил улыбаться, но котенок продолжал выдавливать это мерзкое выражение лица из себя, глотал стекло и надеялся, что сейчас он просто потеряет сознание. Пусть он умрет, не зная этого, пусть она подарит ему спокойствие… Надеяться было бессмысленно. Даже стены заплакали, буря за окном сожрала сама себя — и наступила тишина, прерываемая разве что неловкими смешками женщины. — Как ты боишься, ха-ха, жаль, агонии не будет. Тебя аж трясет, так смешно. Что, думал, я не решусь на такое? Я так давно уже мечтала увидеть тебя по-настоящему мертвым. Не сожалей об этой смерти, детка. Думаешь, кто-то смог бы полюбить такого, как ты? Если бы не я, всю жизнь бы скитался тут, себя бы продавал, а так посмотри: ты закончишь как настоящий герой! В этой истории тебя будут жалеть, а меня ненавидеть, так что кому хуже? Ее речь была неожиданно прервана стуком в дверь и мужским криком: «Открывайте, у нас есть к вам разговор». Женщина ненавидела, когда ее отвлекают, поэтому решила просто игнорировать назойливых гостей, она должна была закончить все это, поэтому начала запихивать сына потихоньку, первым делом решив сжечь его ноги, но настойчивые незнакомцы неожиданно начали бить в дверь, а с такими хлипкими конструкциями нужно было быть аккуратнее — еще рухнет тут все! Что же тогда делать несчастной? Накрыв ребенка старым одеялом, ведьма-таки вышла в прихожую, выглядывая через окно и вежливо улыбаясь. И все же она действительно была похожа на главную злодейку сказки: овальное лицо и глаза маленькие, словно пуговки, длинный нос водопадом спадал к тонким обветренным губам, шея как иголочка, длинная, но безумно тонкая, из-под платья торчали кости, а кожа — бледнее снега. — Ким Сокджин, так приятно увидеть вас, — начала она, — но что же вас сюда привело? — Мне на телефон пришло от вас сообщение. — От меня? Ну что вы, быть такого не может! Ничего я вам не писала. — Вы нет, а вот ваш сын мог. Никто другой бы этого делать не стал, так что пусть Чимин сюда подойдет. — Спит он, господин, зачем же будить ребенка в его День рождения? Чон Су немного нервно посмотрела на двух мужчин и подростка, стоящего сзади, уже такого знакомого, наглого и мерзкого. Но сколько бы Чонгук ни был ужасным, сейчас что-то в нем умирало от этого бездушного крика тревоги в венах. Он не стал дожидаться и заставил женщину отойти в сторону, замереть и стоять смирно, чтобы они смогли найти мальчика. Только вот взрослые не спешили, почему-то, что-то обсуждая и уже решаясь открыть рот, чтобы поругать юношу за такие действия, но сам он точно знал, что здесь происходит что-то ужасное, поэтому, никого не слушая, прошел внутрь. Облезлые стены, отвратительный запах и дым заполняли все комнаты. было сложно оставаться в сознании, но он старался изо всех сил, на ватных ногах шагая по заплесневелому полу. Не дом, а самое настоящее болото, даже касаться чего-то было противно, но, дойдя до комнаты с печью, школьника словно током ударило. Осторожно отвернув край мокрого одеяла, подросток тут же столкнулся с измученными глазами напротив. Смотреть было страшно, а от открывшегося запаха и вовсе захотелось вывернуть свой желудок наизнанку. Чонгуку было стыдно, что он человек, было стыдно, что он это только он, а не сотня мучеников, ведь чтобы на равных смотреть в эту оголенную боль ему нужно было быть намного сильнее. Даже закричать не получилось, страшно было смотреть, что там, за открывшимся детским личиком. — Можешь подняться? — прошептал школьник, полностью снимая одеяло резким рывком и заставляя Чимина закрыть от боли глаза. — Не можешь… Сокджин прибежал чуть позже, застывая в дверном проеме и не зная, как ему забыть об этом ужасе. Мальчик напоминал сломанную игрушку, разорванную на несколько частей, а под ним — кровавая обертка. Алым цветком расползалось зло. У этого происшествия могло бы быть строгое юридическое название, но по-человечески нарекать его могли только немотой. Мужчина осторожно опустился на корточки, оглядывая все раны несчастного ребенка и не зная, как ему поднять его. Осторожно проведя по волосам котенка, он прошептал: — Теперь все будет хорошо. Правда. Ты… Можешь больше не бояться. Все наладится. По праву бы выдавить улыбку, но даже собрав все силы в кулак, бизнесмен этого сделать не смог, аккуратно подхватив Чимина на руки, Ким постарался поскорее вывести ребенка из этого ада, а печка вдруг закашляла, как старый алкоголик, начиная швыряться углями в стены и поджигая все вокруг, словно желая уничтожить это место раз и навсегда. Не дом, а туберкулез. Изголодавшийся зверь. Чонгук следил за подростком, тяжело вздыхая и мечтая ударить самого себя за все грязные и колкие слова, что он смог сказать ему, когда в нем было чуть больше самолюбия, чем отчаяния. А отец подростка, увидев, во что Чон Су превратила собственного сына, не сдержался, выплюнул ей прямо в лицо: — Думаешь, ты имеешь право причинять боль ребенку только из-за того, что дала ему кров? Если бы родительская любовь проявлялась только в материальном, все мы были бы уродами. Сама искалечена, так еще и сына своего изуродовала. Надеюсь, он сможет когда-нибудь простить тебя. Но я бы ни за что не простил, даже будь я Богом. Скорая приехала достаточно быстро, а пожарные вот, почему-то, запоздали, словно не желая спасать этот корабль с крысами. Сокджин судорожно держал это маленькое тельце, не зная, как в нем вообще могло вместиться столько боли. Мальчик ничего не говорил, просто смотрел куда-то на огромное небо и думал о чем-то своем, стоически не закрывая глазки, чтобы точно не потерять сознание. Он боялся не очнуться вовсе. И пусть его спасли, он не верил в это спасение, зная, что за одной болью последует другая. — Все закончилось, — прошептал бизнесмен, — она не тронет тебя больше, я обещаю. А Чонгуку оставалось только стоять в стороне, боясь хоть что-то снова сказать неправильно измученному и прокручивая в своей голове снова и снова тот безумно одинокий и болезненный взгляд. Возможно, если бы деревья, когда их срубают, или животные, когда с них сдирают шкуру, могли бы смотреть по-человечески, это было бы как-то похоже, но даже это не передало бы в полной мере весь ужас, разгоревшийся в таких светлых, как два чистых стеклышка, глазках. Отец подростка, наконец, оторвался от Чон Су, подходя к сыну и кладя руку ему на плечо, улыбаясь, даже несмотря на их, казалось, бесконечную ссору. — Ты молодец. Между ними всегда был настоящий океан, юноша знал это, поэтому просто кивнул, улыбаясь в ответ, но чувствуя, как холод снова заполняет пространство между ними, словно они никогда не должны были быть семьей. Но все же, несмотря на все едкие слова, свалившиеся в их раны, они продолжали любить друг друга. Потому что все еще были близки. Пусть и не могли найти общий язык.