Sisyphus

Иногда в городе рождается красота. Совсем маленькая, почти незаметная, люди проходят мимо нее, не желая замечать, а та обижается, вырастает в один сплошной ужас и заполняет улицы паутинами опасных проводов. Намджун зачем-то все еще помнил о том, что чувствовал много лет назад, впервые оказавшись здесь, среди многоэтажек и небоскребов. Все еще помнил, как одиноко ему было, когда оказалось, что продукты в магазине тоже стоят денег, а все вокруг нельзя просто получить из леса. Та жизнь порой напоминала о себе то подсолнухом, расцветшим на рекламном объявлении, то длинными дорогами, бесконечно долгими, как и сама жизнь. Иногда в супермаркетах появлялись мольберты, и тогда память словно просыпалась, начинала кричать, но руки все равно ничего не умели. Поэтому та детская обида на всю свою одаренную семью тоже начинала бурлить в нем, словно он мог изменить хоть что-то. Мужчина любил ходить по этим зимним улицам ранним утром, когда еще не открылись магазины, а фонари спали, встревоженные ранним визитом. Ким гордо шагал по улицам в одиночестве, измеряя пространство своими карими, то останавливаясь у мостов, то неожиданно резко для самого себя пританцовывая. На нем вновь была эта старомодная шляпа с широкими полями — сказать по правде, она совершенно не подходила сюда и не вписывалась в суету этого мира. Но Намджуна было не переубедить, поэтому, весь израненный, он снова и снова лишь доказывал свою несуразность и несостоятельность. Настоящие плохие герои всегда были способны стать сначала механизмом этой системы, а после уничтожить ее изнутри. Но сколько этот несчастный не думал о Наполеоне, Муссолини или Гитлере, сколько бы не воображал себя столь же великим гением, готовым пройтись по головам ради собственной мечты, он всегда забывал одну маленькую деталь: времена давно уже изменились. Недостаточно уже просто быть преисполненным верой во что-то, ведь люди разучились верить. Да и сам мужчина не отличался способностью надеяться на что-то. У него была тактика: всегда думай о плохом. И он думал, словно мог найти в этом спасение. Но все равно оставался все таким же одиноким и бессмысленным. О падении офиса забыли быстро, словно его никогда и не было, поэтому на этот раз преступник решился на более серьезные деяния. И он медленно шагал к месту казни. Он хотел наказать человечество за всю ту боль, что он пережил, но в итоге оказался шутом гороховым. Тэхен тянулся за ним уже очень давно, просто наблюдал и не смел подойти ближе, играя настоящего детектива. Все же Ким был человеком скрытным и никогда все не рассказывал, а душа юного Питера Пена требовала приключений, вот и бежал ветром по улицам, изредка улыбаясь и словно не замечая того, что происходит вокруг. Когда старший остановился около здания больницы, которую, по словам журналистов, Сокджин посещает с завидной регулярностью, даже его собственные легкие отказали. Печальное массивное здание, ограненное серым и запачканное слезами. Такое тяжелое, как на сердце камень. И вокруг него — сад с грустными лавочками, застывшими криками и такими одинокими деревьями, следящими за тем, как безвольно умирает время. Они следили за часами по трупам и по машинам, приплывающими в эту заброшенную гавань. Намджун хотел уничтожить все это, но для начала должен был осмотреться. Он еще никогда не решался на убийство, поэтому и сейчас от одной только мысли ему становилось плохо и страшно, словно он должен был сделать нечто, за что поплатился бы собственной жизнью. Откинув эти мысли, мужчина вдруг развернулся, встречаясь взглядом с Тэхеном, не успевшим убежать в свою норку. И тогда лицо начальника вдруг приобрело какое-то странное, удивительное выражение, словно у него в голове целое море, а в него начали падать звезды. — Следил за мной? — улыбнулся Ким. — Подойди-ка сюда. — Не следил вообще-то, нам по пути просто было, — ответил юноша, становясь рядом и вдруг чувствуя вес чужой руки на своем плече. — Как думаешь, о чем мечтают люди в этом месте? — А? Ты дурак? Откуда я знаю? Если ты хочешь просто их убить, так убей, что сложного-то? Сколько людей уже умерло? Ты меня каждый день отправляешь убивать должников. — Верно, — кивнул Ким, — оттого ты и не понимаешь всю ценность смерти. Для тебя это рутина. — Слушай, я вашему корейскому учился по телевизору и слов таких сложных не знаю, а если поиздеваться захотел, то я типа сильнее, понятно?! Младший ударил начальника в грудь, отходя чуть дальше и недоверчиво оглядывая здание. Сейчас хладнокровный убийца напоминал обычного ребенка или лисенка, обиженного и маленького, словно и не способного понять, что такое человек. Только Намджун, выросший в замечательной семье, прекрасно это осознавал и вмещал в эти семь букв целый мир, но для ослепшего от насилия Тэхена это было слишком сложно. Ведь ему никогда не говорили о том, что такое хорошо и что такое плохо, но одно даже он понять мог — страх. Его было так много, он прятался повсюду, каждый пытался иголочкой продеть его сквозь свои вены и вшить в себя это уничтожающее чувство. Мужчина улыбнулся, снова глядя на огромного больничного зверя перед собой и вдруг спрашивая, теряя слова в выбежавшем изо рта паре: — Как думаешь, можно ли попасть на остров счастья после убийства? — Чего? — в недоумении забегал глазками младший. — Что вообще такое этот остров счастья? — Не знаешь? — он посмотрел юноше прямо в глаза, добавляя: — Это сказка, написанная каким-то ребенком для своей умирающей матери. На острове счастья не бывает печалей и горя, там есть лекарства от всех болезней и бескрайнее море. Огромный Сизиф носит там камни, складывая их в прекрасный дворец. Весь мир ожидает своего короля. — Вот глупости, кто в такое вообще поверит? — В это и не нужно верить. Это нужно знать. Иногда Тэхен совершенно не понимал, о чем говорит этот человек, тогда ему оставалось только пожать плечами и заесть собственное непонимание конфетами. На самом деле, сладкое и алкоголь — единственное, чем он питался, поэтому удивительно, что он оставался таким красивым, словно вышедшим из сказки принцем. Только, конечно, не из такой доброй и славной, нет, скорее уж из какого-нибудь ужаса, вычерченного кровью жертв на базальтовом столбике. Потому что сам юноша — живое оружие, а детям ведь нельзя объяснить не через силу, что они опасны для всех. Да и если вдуматься: разве можно было проверить способности мальчика без первого в его жизни убийства? Смерть бежала по жизни этого человека, словно по лезвию, сама же ноги свои бледные резала, раны зализывала под ветками ракиты и снова бросалась в путь. Оборачивалась ночь ранним утром, утро — днем. Что бы ни случилось, как бы больно ни было, рассвет наступал всегда. И от этого было мучительно больно, ведь это значило, что для небес никто и ничего не значит. Время повторяет само себя, кружится, как на пластинке, но и время придумано только людьми. Все слова в сущности своей — проявление веры и древнего животного любопытства. Иногда Намджун думал, что, возможно, никаких часов и никаких секунд вообще никогда не существовало, ведь это люди придумали эти понятия. И если его нет, то тогда не существует и старости. Но сейчас мужчина воистину чувствовал себя стариком перед этим детским непониманием жизни Тэхена. Преступнику оставалось только улыбнуться и сказать: — Иди лучше последи за Хосоком. Раз у тебя подозрения, то выясни, что у него на уме. — А у меня насчет тебя тоже подозрения. Ты в последнее время молчишь слишком много. — Не все измеряется в словах. — Опять эти заумные фразочки. Я не философ, но могу сказать, что все это фигня. Зачем разбираться в этом? Никогда не понимал. Живем и живем. Нет в этом мире ничего такого. Юноша развернулся и быстрым шагом поспешил оставить этого человека в одиночестве, ибо от речей его жутких уже и у самого внутри что-то гнить начинало, что-то, о существовании чего он и не подозревал до сегодняшнего дня. В любом случае, задумываться о чем-то было далеко не в его стиле, поэтому, сияя своей холодной красотой среди этого январского утра, Тэхен шел дальше, оголяя все заснеженные мостики ядом своих затуманенных глаз, позволяя той маленькой, невесомой изящности хрустальными нитями тянуться за ним, измеряя пространство их недопонимания с мужчиной в километрах, а после — в тысячах слов, сказать друг другу которые они не решались из-за всеобщего безразличия.

***

Иногда после каких-то страшных ужасов просыпаешься в надежде, что все это было не с тобой, что это все приснилось, а время повернулось вспять. Но сколько бы Чимин не пытался снова уснуть в надежде, что адская боль перестанет выжимать его сердце из тела, все равно воспоминания петлей на шее оборачивались, на голове — терновым венком. Мальчик не решался открыть глаза: не помнил, что с ним было после того, как ведьма решила поджечь его ноги, как в своих влажных мечтах делал это Сливко и его драгоценная камера, хранившая в себе самые грязные и мерзкие секреты (разбей объектив — там черви). Котенок боялся так сильно, что даже когда веки его предательски тянулись вверх, он снова и снова вжимался в нечто мягкое под ним, мечтая и вовсе ослепнуть. Но он должен был быть сильным, ведь кроме него никто таким не будет, поэтому, собрав все свое мужество в кулачок, он-таки посмотрел и тут же замер, ослепленный белыми стенами. Чуть приподняв голову, Пак оглянулся, замечая вокруг себя лишь свои извечные четыре подруги и маленькое окошко, выходящее на бескрайнее почерневшее от горя небо. Капельница безмолвно здоровалась с больным, а перевязанные бинтами намертво руки болезненно ныли. Присев через боль, малыш сразу же понял: теперь он свободен. Но его свобода не означала счастье, ведь ему было всего лишь пятнадцать, значит, совсем скоро его снова запрут в клетку детского дома, как ненужную вещь выбросят на свалку, вспоминая, как много несчастий он принес в этот мир. От этих мыслей так безумно хотелось разрыдаться в голос, но внешне ни одна мышца на лице ребенка не дрогнула, он все еще улыбался — настоящий паяц. Существует выученная беспомощность, но, очевидно, в отношении Чимина это была выученная сила, обрамленная сотнями умерших в сознании слез. Никто не врывался в палату с какими-то глупыми криками, вокруг царила тишина, но не такая страшная, как совсем недавно, в том ночном кошмаре. Воспоминания о том безумном страхе перед огромной пастью печи снова вернулись к нему, заставляя задрожать и забиться в истерике внутри своего же тела. Где-то там, под косточками мальчик закричал от отчаяния, ощущая себя настолько разбитым и подавленным, что и улыбка эта слезла с лица, уродливо падая на пол вместе с растаявшей кожей. И от самого мальчика осталось только холодное спокойствие. Он попытался встать на ноги, но тут же был сражен страшной болью, свалился вниз на больные руки и зашипел. Этот котенок — поле фиалковое, ни одного живого места. Ирисом вырастали шрамы, клюквенными прослойками ширились раны. Даже изрезанное, избитое лицо казалось какой-то одной прекрасной картиной. Ведь наше искусство так любит возводить боль в рамки красоты, верно? Ведь образ печали теперь — успешный продукт. И сам Чимин пусть и обернулся огромным лугом в синих красках утреннего дождя, он сам себя продать не мог — клиентов не было. Вот бы сейчас превратиться в настоящую вещь, ведь вещи ничего не чувствуют. А бороться с самим собой больше не было сил. И он неожиданно для себя заплакал, впервые за столь долгое время. Всего лишь пару горьких слезинок, но какое же облегчение — теперь его не станут бить за одну только возможность выражать собственные эмоции. Предательский животных рык вырвался из горла, голос задрожал, а легкие заполнили эти гадкие воспоминания обо всем, что происходило с ним эти долгие десять лет. Игрушки не умеют плакать, куколки тоже, но он предал свою же натуру, начиная превращаться в настоящего человека. Дверь открылась — в проеме возрос лик Сокджина, сраженного этой печалью. Он не знал, что делать, когда дети плачут, поэтому просто присел рядом, не решаясь ни дотронуться до ребенка, ни сказать что-нибудь, ведь ни одно его подбадривающее слово ничего бы не значило. Мальчик смотрел сквозь него, роняя хрустальные слезы на свои сожженные руки и дрожа всем телом. Мужчина тяжело вздохнул, рука его дрогнула, чтобы опуститься на коленки котенка, но бизнесмен быстро остановил себя. Если бы этого отчаяния было чуть меньше, он бы и вовсе ничего не почувствовал. Он не хороший человек. Он эгоист, способный думать лишь о собственном благополучии: имеет ли право такой, как он, что-то говорить несчастному? Никто не имел, поэтому все молчали, но ведь Чимину хватило бы одного доброго взгляда, чтобы успокоиться. Люди такие глупые существа. Готовы взлететь в небеса для проверки собственной смелости, а решиться простить себя не могут, черными воронами питаясь в скалах своего наигранного безразличия. — Послушай, — тихо начал Сокджин, — твоя мать арестована, ей грозит очень большой срок… Хотя я не могу это утверждать. В любом случае, вряд ли она появится в твоей жизни, так как ей вообще запрещено подходить к тебе. И… Теперь ты в безопасности. Все будет в порядке, даже сейчас очень страшно. Холодные кости, огромная рана — никто не смог бы ответить, что такое настоящая боль. Чимин не мог прекратить плакать, ведь он и вовсе забыл, что это такое. Он даже не помнил, когда в последний раз разрешал себе такую вольность, но от сдержанных замерзших во льдах чувств было лишь хуже. И теперь он уже не мог остановиться, чувствуя, как внутри него таят ледники. Он знал, как неудобно сейчас этому взрослому человеку, ведь он совсем никак не мог помочь, они были друг другу никем, но мужчина сожалел бы, если позволил бы себе просто убежать от чужого горя. Котенок закусил губу, пытаясь не издавать никаких звуков, но рана внутри была слишком огромной. Та пустота, что в нем ложкой проела ведьма, теперь заполнилась гнилью. И маленькая куколка действительно почувствовала, как умирает. Чон Су была абсолютно права: теперь он по-настоящему мертв. — Юнги… Юнги предложил усыновить тебя. Честно говоря, это сложное решение для меня, потому что я никогда не хотел детей, но… Так как ты единственное спасение для моего возлюбленного, я готов заботиться о тебе. — Не улыбайтесь, — неожиданно прошептал Пак, стирая слезы и пытаясь успокоиться, — можете не улыбаться для меня, если не хотите. — Нет… Слушай, я знаю, что это прозвучало так, словно я просто собираюсь пользоваться тобой, но подумай, как будет хорошо. Если ты сможешь вылечить Юнги, то… — Я не смогу, — мальчик отвернулся, — у меня нет ключа от той двери… Не смогу найти лекарство. — Какой двери? — непонимающе переспросил старший, подрываясь со своего стула. — Объяснись немедленно. Руки сами потянулись к разбитым плечам, но стоило только увидеть этот затравленный взгляд, как вся вновь появившаяся злость распалась на сотни шипов, впилась змейкой маленькой в сердце и осушила его. Присев обратно, Сокджин тяжело вздохнул, начиная что-то высчитывать в своем телефоне и понимая, что все его планы летят к черту из-за упрямства ребенка. Ведь мужчина не собирался делать ему больно, не собирался его ненавидеть, лишь заботиться, и уж точно на такой добрый жест он не ожидал отказ, но Чимин снова повернулся на него и прошептал тихо, почти беззвучно: — Мне жаль. — Я могу понять, почему ты не доверяешь мне, но… Может, тогда поговоришь с самим Юнги? Я думаю… Ладно, может быть, я просто сбрасываю ответственность, но я действительно не умею объяснять. Ты же не игрушка, все-таки. Такая глупость, что разрушенный до самого основания котенок вдруг улыбнулся, но времени ответить ему не дали, тут же усадили в коляску и повезли вместе с капельницей вдоль длинного коридора. К сожалению, котенок давно разучился видеть хоть что-то хорошее, поэтому во всем белом он мог заметить только потенциальное черное, во всем красном разглядеть ужас, а во всем спокойном и тихом — нарастающий крик. Господин Ким тянул его дальше, словно пытаясь самоутвердиться за счет чужого горя, но у этой тоски не было бы имени. А у Пака не было сил сопротивляться. Он все равно никогда не решал, кем ему быть, его просто ломали под себя и строили под всеобщие стандарты, словно это могло спасти хоть кого-то. Мин Юнги — это огромная морская волна, добрый взгляд и бледность зимней луны. На самом деле Сокджин прекрасно понимал, как отвратительно поступает, спихивая свои проблемы на хрупкие плечики возлюбленного, но они оба всегда знали, кто из них сильнее. Поэтому, только услышав приближающиеся шаги и грохот коляски, юноша, обессиленный после гадких уколов, приподнялся, поправляя волосы и встречая этого ребенка не тем безобразным чудовищем, каким был еще пару секунд. Только мальчик не особо даже и смотрел на него, разглядывая маленькие трещинки на полу и пытаясь выискать в себе ответы на давно всплывающие в голове вопросы. Мужчина вывалил свой собственный стыд наружу, виновато глядя на любимого человека, но последний не злился: его сил должно было хватить, чтобы хотя бы помочь этому котенку справиться с собственной болью. Трусливо убегая за дверь, бизнесмен почувствовал себя настоящим идиотом, бегающим от собственных проблем. Верно ему некогда говорили родители! Не вырасти волком, будучи зайцем. Нельзя научиться летать, если и ходить-то без костылей никогда не мог. Это милое сердце, прогнившее из-за болезни насквозь, было единственной поддержкой, поэтому ему, такому отчаянному и глупому, хватало и земли, чтобы быть счастливым. Юноша протянул руки навстречу несчастью, подталкивая чужую коляску чуть ближе и нежно поглаживая сломанную игрушку по голове. Мальчик не смел поднять свой взгляд, хотя в его случае это и было проявлением настоящей силы воли. Тот, кто всегда подчинялся, неожиданно делать это перестал, словно его программа сломалась, и теперь он вовсе не знал, что ему нужно делать, чтобы выживать. — Ты можешь не соглашаться на наше предложение, — прошептал старший, сладко улыбаясь, — все в порядке, даже если ты не хочешь нам помогать. Ты ведь и на шоу это пошел не по своему желанию, верно? Думаю, теперь ты вправе поступать так, как действительно хочешь. — Но вы хотите, чтобы я согласился, — грустно заметил ребенок. — Конечно, — он кивнул, заглядывая в чужие глазки, — любой бы хотел, чтобы ты был счастлив. Мы не можем обещать тебе это, но во всяком случае, мы будем стараться. Или только он будет… Я не знаю, сколько еще проживу, если честно, думаю, ты можешь понять меня. Думаю, Джин хочет взять опеку в надежде, что ты излечишь меня, но… На деле, я не буду против, если этого не случится. Ты не обязан. — Я не могу вас вылечить, как бы сильно ни хотел. Слезы снова бросились вскачь по щекам. Чимин бы закрыл свое личико руками, но и те сломаны, переломаны сотню раз и смешаны в одну большую кляксу. Никто его не понимал и никто не хотел дать ему хоть какую-то надежду, а Чон Су, эта чертова ведьма, теперь не сможет добраться до него своими паучьими, не заглянет в душу ему своими острыми и не сможет снова вырвать его голос, похоронив под собственным безумием. Теперь котенок был по-настоящему одинок, и в этом озере одиночества, наконец, расцвели лотосами слезы, позволяя освободиться от такого огромного груза. Но ни Сокджин, ни Юнги не могли понять, что сейчас мальчик не хотел решать их проблемы, он хотел, чтобы хоть кто-то хоть единожды решил его собственную, а не потребовал снова быть куклой. На самом деле, правда в том, что теперь он и сам не знал, что ему делать и что чувствовать. — Знаешь сказку о счастливом острове? — прошептал юноша, нежно улыбаясь и стирая чужие слезы. — Когда-то в детстве я написал ее для своей мамы. Тогда были такие страшные пожары, она очень серьезно пострадала в них. Шутила, что от увиденного ее душа сгорела, представляешь? Я очень сильно любил ее и очень сильно боялся потерять. Так сильно, что мне казалось, что будь мои слова чуть легче, я бы смог превратить их в облака, чтобы она смогла увидеть целый мир. — Но силы не было, правда? — Не было, — он кивнул и стер еще одну слезу с щечки несчастного, — я смог подарить ей только собственную сказку. Сейчас я тоже очень тяжело болен, даже тяжелее, чем она, поэтому я ничего не могу обещать тебе, но если хочешь, я могу написать историю и для тебя. Возможно, когда-нибудь ты сможешь убежать в нее, чтобы быть счастливым там. От этих слов последние ледники в сердце Чимина рухнули, с грохотом разбиваясь об этот огромный океан внутри него, падая в пустоту и оголяя его маленькое хрупкое сердце. Словно он всю жизнь хранил в клетке из своих ребер маленького жаворонка, и теперь, когда дверца его сердца приоткрылась, птица, наконец, смогла расправить крылья. Только те, кто никогда не летал, не могут сразу же пуститься в объятия этих небес, поэтому мальчик не смог поверить даже этим словам, но слегка улыбнулся, чувствуя, как ласково чужие руки касаются его кожи, как снег тепло чужой улыбки убивает в нем грязные воспоминания. — Так остров счастья это ваша сказка… Там есть море, которое может исцелить любую болезнь. — Да, хотел бы я, чтобы такое существовало. Но нельзя требовать от мира слишком много. Ведь он и так очень красив. — Не знаю, — котенок обернулся к окну, встречаясь с бессмысленным январским небом, грозно смотрящим на него через тонкое стеклышко. — Просто тебе еще не показали, что прячется за грустью и печалью, правда? Знаешь, сейчас я думаю, что не смог бы попасть на свой собственный остров счастья, ведь такого не может существовать по-настоящему. Там, где нет ничего плохого, не может быть ничего хорошего. Эти понятия всегда были связаны, как единое целое. Так что, может, вся твоя боль сможет отступить чуть позже? Ты ведь рисуешь, ты смог бы превратить ее в свое собственное искусство. Я верю в тебя. Не хотелось поддаваться, но юноша словно вытягивал из него ниточки, словно забирал своими добрыми словами все плохое, вычерпывал мусор из океана, позволяя рыбам дышать спокойно — теперь они не хотели возвращаться в те притоки мерзости. Чимин не верил ему, не мог поверить, но почувствовав это первое весеннее тепло, не смог сдержать сам себя, вырвался из своего тела и позволил маленькой вере прорасти в нем стеблем зеленым.

***

Словно в кровавом танце, звезды смешивались и падали ему на голову, словно он был каким-то бездомным, неспособным расслышать биение собственного сердца. Хосок смотрел, как вечер перерастает в ночь, оголяя свои зубы и цепляясь за его холодную кожу. Юноша шагал ровно, но готов был свалиться в это одинокое море прямо сейчас, готов был пожертвовать всем и умереть предателем, но точно не становиться соучастником преступления, только не сейчас и только не так. Его голова раскалывалась на три части, каждая из которых твердила свои истины, преследовала свои идеалы и гналась за этой обессиленной свободой. Но тело оставалось единым, и оно точно знало: он пленник своей жизни. Шериф ждал его уже здесь очень давно, более часа, поэтому он смог запечатлеть в своей памяти и то, как сошедшие с ума вороны неслись вдоль черной глади, отражаясь в ней лебедями, и то, как солнце захлебнулось кровью, чтобы потеряться в пошлости и бесчестье. Только увидев рядом с собой старого знакомого, полицейский хитро улыбнулся, позволяя себе сначала обозвать его и лишь после оскалиться, развернуться к парапету и взглянуть в глаза бездне. Чон привык к этим коротким встречам, поэтому лишь тяжело вздохнул и прошептал: — Я так больше не могу. — Ты сам виноват в этом. У мужчины тоже не было сил, чтобы каждый раз выслушивать это нытье, так и хотелось швырнуть этого идиота в пламя, сжечь его, как самого последнего грешника, но это бы не наказало это безвольное создание. Главным наказанием для Хосока всегда была жизнь, шериф понимал это, поэтому и мучил его не в силах простить то, что некогда этот человек совершил самую страшную ошибку в их жизнях. Только видели они это совершенно по-разному. Для нового тот страшный день был сравним с часом, для другого — с вечностью. Юноша не мог забыть о тех событиях, мужчина не мог простить самого себя за то, что позволил этому случиться. Конечно, они оба были виноваты, но продолжали спихивать вину друг на друга, как всегда это делали. потому что так легче. — Я схожу с ума, — прошептал Чон, тоже поворачиваясь к парапету, — они оба сумасшедшие, решили взорвать больницу. Здесь вы уже точно должны сделать что-нибудь. — Должны, сделаем, — коротко ответил старший, прикрывая усталые глаза, — угрозу представляет только один. Так что просто убей его. — Это невозможно. — Это приказ. Ах, глупый, несчастный человек. Хосок ведь и не знал, что все это время его обманывали, не знал, что он давно уже уволен из полицейского участка и занимается доносительством в никуда. Не знал, что с ним просто играются, чтобы отомстить за потерю дочери, умершей от разорвавшей ее сердце пули. Мужчина и сам уже утомился мучить этого паяца, но он уже не мог остановить эту игру, совсем не мог, поэтому вслушивался в бессмысленный трепет. Полицейский приходил на эти встречи лишь в надежде поглумиться над этой собакой паршивой, но пистолет за поясом так и чесался, словно умолял руки сжать его в своих смертельных объятиях. Но все это должно было произойти не сейчас. Шериф хотел, чтобы этот человек умер в агонии, а выстрел в голову — самое легкое и быстрое, что можно было бы придумать. Слишком гуманно для мести. А в глазах Хосока бегали звезды, роняя свои мечты. С ним продолжали играться все вокруг, продолжали рвать его тело на кусочки, чтобы полакомиться свежим мясом. Он был уже слишком взрослым, чтобы вот так вот просто сдаться, но и сил идти дальше уже не было. Он терял веру в самого себя и забывал свое имя, забывал, когда он стал бурей. Даже сейчас, свесив руки, он знал, что злой ветер подхватит эти косточки и сдерет с него кожу. Птицы под мостом изогнули спину и поплыли вдоль по течению. Замерзшая холодная Офелия в своем зимнем очаровании. Тяжело вздохнув, юноша повернулся к мужчине, чтобы сказать еще что-то, но тот тут же развернулся и ушел. Оставалось только следить за ним пустым взглядом и вспоминать те похороны и тот дождь, превративший, казалось, всю землю в одно сплошное горе. Простояв так еще пару минут, Хосок и сам направился обратно в свою комнату, к своей драгоценной петле, чтобы беспечно уснуть, надеясь на сладкий сон и свободу. Но и трех шагов ему хватило, что понять, что здесь, на этом выгнувшем спину мосту, он совершенно точно не один. Приподняв голову, он столкнулся с этой кровавой улыбкой и холодным взглядом. Тэхен, явно крайне довольный тем, что увидел и узнал, облизнул губы и хорьком полярным скользнул к юноше чуть ближе. — А я был прав, — улыбнулся он, — ты предатель! Самый настоящий предатель! — Убьешь меня? — приподнял бровь старший. — Ну не знаю, я еще подумаю, что с тобой делать. И говорить ли мне обо всем этом Намджуну. Ведь тот мужик явно тебя за дурачка держит, а ты веришь. — Что ты хочешь от меня? — устало выдохнул Чон, глядя, как яд сочится из чужих глаз. — Агх, ты совсем не слушаешься! Ладно, знаешь что? Ты кое в чем мне поможешь, а потом я уж так и быть подумаю, что мне сказать Намджуну. — Лучше бы ты меня убил. Юноша улыбнулся и подхватил хена за руку, начиная шагать куда-то с таким рьяным энтузиазмом, что становилось страшно. Во всяком случае, Хосок и так прекрасно знал, что его напарник следил за ним, тут и думать дважды было не нужно. На самом деле, сейчас старший думал только о том, что хотел, чтобы его застрелили, прямо сейчас, прямо здесь, чтобы он умер, а тело его обнесло снегом, ведь так много проще. Но Тэхен продолжал тянуть его куда-то, играться с ним, словно растягивая момент отчаяния еще на тысячу слов. Вдоволь захлебнувшись ими, полицейский просто прикрыл глаза, пытаясь больше не думать о том, что ждет его впереди. Отныне ему все равно. Наплевать, что скажут в участке и как его там оформят, все равно, что подумают его гробовщики. Даже наплевать, что напишут на плите могильной, пусть присвоят ему чужое имя. — Милый, ты не думай, убивать я тебя не буду, — засмеялся младший, заглядывая в чужие глаза, — не ищи смерти от моей руки, дурачок. Ты еще мне нужен, ведь у меня тоже есть приказы. А тебе, очевидно, нравится псом быть. Стану тебе хозяином.