Sisyphus

Забавно, как одно движение всегда начинает танец, теряясь в других, утопая в них, но все еще оставаясь самым важным. Танцор, взошедший на сцену, падет духом, начни неправильно свое выступление. И всякий смотрящий уже дальше не захочет рассматривать свалившегося с ног, не захочет думать о нем как о победителе. И после танцору, разбитому собственной неудачей, остается все выступление лишь оправдываться за то, что он обычный человек. Словно небо, неожиданно свалившееся под ноги детям. Хосок мог думать только об этом, совершая первые движения их бесстрастного танца, а память о той далекой жизни снова врывалась в голову, дырявила ее, и вот уже счет шел на мгновения. Вскоре вместо этого красивого лица Тэхена, вместо его огромных глаз, ресниц пушистых и высоких скул юноша стал видеть только тот любимый лик девушки с бусинками в глазницах, с тонкими губами и пухлыми щечками, пунцовыми от волнения, с оставленными после акне шрамами. Наверное, кто-то сказал бы, что та, кого представлял полицейский, настоящая уродина, но для него все это было совсем иначе, и он любил эти сладкие черты всем своим сердцем, скучал по ним среди этой идеальности остальных, хотел рыдать, вдруг понимая, что ни на одном человеке больше не сойдутся так родинки. Он потерял свою единственную любовь, убежавшую вслед за грохотом гильз и выстрелом, потерял, чтобы сейчас своими карими впиваться в прекрасное чудо, ненавидя его что есть мочи. Чон сжимал чужие руки крепко-крепко, словно по приказу, стоял близко-близко, будто разъяренный пес, готовящийся напасть, смотрел сквозь своего партнера. Хосок отчаянно отказывался верить в происходящее, поэтому, обжигаясь ядом реальности, тут же убегал в свои фантазии, словно это могло хоть как-то его спасти. Скрипка ворвалась неожиданно, словно крик изнасилованной посреди тихой ночи, и этот вопль начал заполнять всю мелодию, заставляя вышедших смельчаков начать свой танец. На секунду старший обернулся, чтобы осмотреться: этот бар и правда был похож на ад со своими стенами кровавого цвета, взглядами похотливыми и музыкой, кричащей, а не разговаривающей. Все вокруг пугало, но здесь только ради собственной смерти, поэтому, закрыл глаза, он поддался этой отвратительной мелодии. Тэхен был высоким, даже выше самого полицейского, поэтому их пара смотрелась глупо, ведь первый хотел, чтобы его вели и любили, а второй не хотел проявлять фальшивую инициативу. Поэтому так и начался их танец — неправильно, скомкано, даже грязно, ведь никто не хотел солировать. В итоге в их паре — два индивида, друг с другом не связанных. Во всяком случае, так это видел Чон, снова и снова закрывая уставшие глаза, чтобы больше не отражаться в зрачках своего напарника. За скрипкой заорали виолончели, словно желающие разбиться на сотни частей и утонуть в грязи, желали побежать за дирижером-насильником, чтобы отдаться убийце без остатка: разве не так поступают истинные домохозяйки? Отчего-то старший улыбнулся таким мыслям, опуская взгляд вниз и не желая даже знать, какое сейчас выражение содержало в себе личико его личного господина. Но последний особо ничего и не чувствовал. Он о таких сложных вещах никогда и не задумывался, а музыка ему не казалась отвратительной, поэтому он просто танцевал, думая о чем-то бессмысленном и неважном. И лишь одна мысль отравляла это спокойствие. Тэхен думал о том, что ему не суждено испытать на себе настоящую любовь, а заставлять других любить себя оказалось так скучно, что помереть хотелось, но он продолжал двигаться, надеясь, что хотя бы к середине танца он начнет получать от этого удовольствие. А парочки вокруг них словно с ума сошли, начиная то страстно целоваться, отходя в сторону, то шептать друг другу всякое пошлое, краснея от собственных слов. В зале становилось все горячее и горячее, скрытые масками лица продолжали анонимно уничтожать свою реальность, ведь сюда приходят только для измен и никогда для настоящих чувств. Потому что последние лежат дома под теплым одеялом, скрытые от чужих глаз. Хосок понимал это очень четко, ведь фактически с этим человеком и он изменял той, кого все еще беспечно любил и боялся отпустить. Тэхен тоже это понимал, поэтому, тяжело вздохнув, резко вырвался из чужих рук. Он начнет свой собственный танец. Игриво улыбнувшись, юноша оттолкнул своего напарника в сторону, роняя его хрустальное тело на пол и наступая на его грудь, словно изображая карту таро. Остальные замерли, не понимая, что эти двое творят, замерли, хватаясь за чужие руки в надежде спастись от чужого безумия. Но тут уж русская душа, воспитанная в младшем с младенчества, сыграла свою роль, ворвалась в это пространство мессией. Выпрямив руки и плечи, шею вытянув, словно лебедь, чужестранец начал свою собственную мелодию, словно подменяя крики инструментов на прекрасные звуки собственного сумасшествия. Когда этот человек начал танцевать в своем гордом одиночестве, что-то внутри других разбилось: они бы так не смогли. А Тэхен это делал, то подпрыгивая, когда того жаждал его разум, то прогибаясь в спинке под биение собственного сердца. Его глаза были закрыты, а движения точны, словно у премьера. Он солировал в своем собственном театре, изображая в танце своем и те огромные горы из своего детства, и заплаканное небо, и гигантское озеро, до которого он и его семья на санях скакали несколько дней. Ах, красота той природы и ужас от осознания ее силы никогда не смогли бы потеряться в памяти. Юноша хранил эти воспоминания, чтобы прямо сейчас быть главной звездой. Чтобы сейчас руки его поднимались ввысь, а тело все в змеиной манере заставляло себя желать. Только вот Хосока таким не пробьешь, он сильный, поэтому, отойдя к барной стойке, он даже не наблюдал за этим танцем, не желая выслушивать историю убийцы. И верно: каждый понимал, что во всех этих движениях спрятана зловещая нотка, что еще секунда — случится что-то ужасное, ведь за красотой должно стоять и уродство. За идеальностью внешних форм Тэхена должно было прятаться и то самое воспоминание о том, как он впервые наставил пистолет из своих пальцев на члена семьи, играясь с ним, но в итоге простреливая чужое сердце насквозь. Только сам юноша не собирался никому об этом рассказывать, поэтому и завершил он свой танец, как настоящая звезда, — облизывая губы и сладко-сладко улыбаясь, словно желая спрятать эту самую правду от всех смотрящих. Толпа разорвалась аплодисментами, каждый хотел забрать к себе такого гибкого, чтобы после снова поплакаться ему в плечико и даже не провести с ним ночь. Но всем хотелось. Чон же хотел умереть. Когда звуки классики резко сменились чем-то современным и компьютерным, младший подошел к своему партнеру, развернул его на крутящемся стуле и присел ему на колени, улыбаясь и игриво наклоняясь прямо к губам. Ведь до момента своей смерти полицейский должен был быть в его подчинении, а теперь, опечаленный бременем собственных секретов, юноша как никогда хотел просто погрузиться в чужую страсть. Тэхен начал этот беззвучный поцелуй, кусая губы и сплетая их языки. Ему нравилось, когда все пошло, когда все «слишком», поэтому и сейчас он хотел, чтобы все было немного грязно. Между ними — липкая слюна и возбуждение, но все это только со стороны одного человека. А Чон просто сидел там куколкой безвольной, не зная, как ему отвечать на такие требования, как ему переступить через себя. Этот полицейский всегда был немного нелюдимым, поэтому даже в детстве редко с кем-то разговаривал, позволяя другим все решать за себя, но в то же время оставаясь своевольным и своенравным мальчишкой, не готовым соглашаться с другими ни в чем. Эти внутренние противоречия и породили того, кто даже на банальный поцелуй не мог решиться, хотя от него не могло быть больно. И та девушка, умершая в памяти Хосока, все равно бы никогда не узнала об этом. Поэтому оставалось только начать отвечать, подыграть тому, кто все равно не знает, что такое любовь, но старший все еще был верен своим принципам, поэтому позволял делать что угодно, но никогда не отвечал. А Тэхен змейкой крутился на нем, то целуя шею, то снова нападая на губы, превращая своего напарника в огромную гематому. Руки младшего царапали, раздирали одежду, пуговицы расстегивал и заползали под нижнее белье, но тело, над которым все эти манипуляции производились, так и не отвечало. В какой-то момент недавно вспыхнувшей звезде это надоело, поэтому он наклонился, он склонился над чужим ухом и прошептал: — Будешь таким же бревном — отрежу руки и ноги, оставив в своей квартире еще лет на тридцать, используя твое тело для своих целей каждый день, понял? — С трупом трахаться не очень приятно, — заметил старший. — Кто сказал, что после ампутации ты сдохнешь? — он улыбнулся еще страшнее, подставляя свою шею для долгожданного ответного поцелуя. Хосоку ничего не оставалось. Да и впрочем, если он уже давно потерял самого себя, то и бояться не было смысла. И он даже потянулся к чужому телу, но губы его слова высохли и отвалились. Он все еще не мог решиться на это, не мог, поэтому тут же отстранился, скривившись и тяжело выдыхая. Все внутри затвердело, превратилось в чугун и потянуло его на дно своей совести. Сложно оставаться нормальным в кругу сумасшедших. От этих громких звуков, от напряжения и от извечной головной боли первые капли крови из носа свалились на брюки младшего. Ручей выбежал из правой ноздри, а сознание помутнело, все начало расплываться. Но все же полицейский не был слаб духом, поэтому попытался собраться и сконцентрироваться, чтобы не свалиться со стула. Раздраженный вздох — все, что смог сделать младший, прижимая чужую голову к своей груди и позволяя теплой крови испачкать рубашку, пусть так, но хотя бы напарник еще немного сможет послужить ему. Дождавшись, когда это помутнение в чужих глазах пройдет, Тэхен схватил за руку Чона и потянул его к выходу, снимая их маски и садясь в такси. Только, разумеется, собственными деньгами расплачиваться юноша не стал, воруя чужой кошелек и милосердно разделяя все содержимое между собой, своим эго, безумием и водителем. Даже если Хосок и чувствовал, что что-то не так, реагировать сил уже не было, и он просто плыл по течению. На самом деле это было так странно, ведь младший впервые приводил кого-то в свою квартиру, до этого здесь даже Намджун не появлялся, ведь на деле никто не хотел видеть хозяина этой берлоги слишком часто. Первое, что почувствовал полицейский, — сладкий запах шампанского, еле-еле сфокусировавшись на столе в коридоре, он понял: младший никогда не допивает, просто покупая новые бутылки и не позволяя себе напиваться. Другой странностью этого места оказалась кровать, заваленная выигранными игрушками, ну, а вишенкой на этом торте оказалась огромная коллекция дисков с играми. Мало того, что подобный формат давно уже не популярен, так еще и телевизора или хотя бы компьютера тут совершенно точно не наблюдалось, только старенькое радио с какой-то русской надписью сверху. На кухне вместо еды — конфеты и овощи, разбросанные по зеленым кастрюлям. Тэхен же, казалось, совсем и не понимал, что похож на персонажа какой-то глупой истории, а не на человека, просто пытался осмотреться в поисках чего-то, но в таком бардаке вообще было что-то сложно найти. Украшения, развешенные по стенам, отвлекали, а разбросанная по всему полу одежда, почему-то заставила старшего посмотреть на своего напарника с жалостью. Верно, это хладнокровный убийца, но отчего-то казалось, что внутри такого, как он, скрывается тот самый мальчик, впервые почувствовавший силу собственных рук и испугавшийся себя. Только хозяин квартиры не собирался думать о таких страшных вещах, поэтому лишь тяжело вздохнул, роняя своего раба на кровать и начиная снова целовать его. Обессиленный своим помутнением, полицейский даже не кривился, просто пытался не чувствовать, как его используют, но вскоре мокрые поцелуи сменились какими-то совсем странными движениями. Тэхен взял чужие руки за кисти и обернул их вокруг своего тела, изображая объятия. — Что ты… — прошептал старший, хмуря брови и тут же чувствуя сильнейший прилив головной боли. — Просто обними. Неужели это сложнее, чем секс, придурок? — Просто неожиданно, — вздохнул он, притягивая сумасшедшего к себе чуть ближе, — хотя от тебя можно было бы ожидать этого. — Просто заткнись, — огрызнулся юноша, смыкая ресницы пушистые и пытаясь насладиться этим моментом. Ощущать чужое тепло было так странно, словно под ногти иголки кто-то засовывал. Они лежали в темноте, нарушаемой разве что редким светом фар проезжающих за окном автомобилей. Казалось, словно это мгновение тишины никогда не закончится, но отчего-то стало так печально, так невыносимо больно, что у Тэхена, казалось, впервые защемило сердце. Он не понимал этого, но на деле никто не научил его чувствовать, только бояться себя самого. И теперь, ощущая, как дыра в груди разрастается, ему действительно было страшно, но спросить об это он не решался: все равно над ним только поглумяться. Поэтому он сохранял молчание. А Хосок, влекомый каким-то странным чувством чужой тоски, где-то глубоко в душе понимал, что даже самые страшные люди в чем-то заслуживают поддержки. — Почему вообще влился к нам? Разве мы такие опасные? — спросил младший, вжимаясь в чужое тело. — Не знаю, мне просто сказали это сделать. — Но просто так это ведь не случается. Я сериалы всякие смотрю, так что знаю. — Не случается, — про себя улыбнулся Чон, — но моя история не такая уж и интересная. — Тебе ведь хочется ее рассказать, так что валяй. Даже самые сильные люди иногда хотят разбиться на тысячу слов о своем тяжком грузе, но полицейский не мог просто так доверить собственную историю тому, кто шантажировал его, кто готов был убить его в любую секунду просто так, даже не задумываясь об этом. Он не хотел класть в руки сумасшедшего воспоминания о своей невесте, о том, как его жизнь превратилась в бесконечный круговорот боли, безумно не хотел, поэтому просто промолчал, прокручивая в голове те кадры снова и снова. Как в плохом кино, в одну секунду возлюбленная рядом в такой же форме оперативника, как и сам Чон, просит своего жениха не лезть на рожон, в другую — уже лежит, расстрелянная на бетоне. Все вышло так глупо. Но Тэхену об этом знать быть вовсе необязательно, поэтому тишина все еще ширилась между ними. — Ну и молчи дальше, — вздохнул младший, — а мою историю хочешь узнать? — Не особо. — Я все равно расскажу, только обними меня крепче, — почувствовав, как чужие руки послушно исполняют приказ, он добавил: — На самом деле мои родители все еще живы. Ну, настоящие родители. Забавно, да? Они думают, что я сдох, а я-то цел! Но они люди известные, может, скажут, что я самозванец, так что я к ним не лезу, мне и так нормально. Да и они вроде воспитали другого ребенка, но это я уже типа не знаю, это все босс рассказал, а я так просто, запомнил. — И как тебя тогда в Сибирь занесло? — Ой, это вообще смешно! Меня выкрали, выкуп потребовали, а эти придурки в полицию сообщили. Ну и походу похитителям дали фальшивые бабосики-то, они меня отдавать и не стали, но одна русская, которая у них там работала кем-то меня пожалела и убежала вместе со мной. Ну вот как-то так и оказался среди этих гор. Такое место стремное, это капец. Конечно, туда ни один бандит не сунется, я вообще не понимаю, зачем там жить стали. Ну типа… Правда не понимаю. — Ясно, — попытался отмахнуться Хосок, не желавший выслушивать этот абсурд, — звучит бредово. — У них была легенда, — вдруг снова начал хозяин квартиры, — и они подумали, что я дух, заперли меня в пещере, чтобы очистить от грехов. Так тупо, правда? Они никогда не разговаривали. И я не знал, что у них на уме. Мне было страшно. И я убил их. Как же хотелось уничтожить это зло вместе с собой, но на деле полицейский прекрасно понимал, что и у него внутри спрятана боль, значение которой воспитанник природы и жестокости понять был не в силах. Даже если он и заслужил, чтобы против него одного геноцид развернули, иногда можно было бы и сжалиться. Убийца-ребенок, травмированный всеобщим молчанием: могло ли быть еще что-то ужаснее? Никто не осуждает детей Ирака, взявших оружие по приказу. Хосок тоже не осуждал этого человека за безумие, но осуждал за неспособность понять себя и измениться. А Тэхен тем временем, совсем опечаленный своими горькими воспоминаниями, прижался носиком к чужой ключице, позволяя себе расслабиться в этой фальшивой теплоте. Пусть и на секунду, но он действительно почувствовал себя существом из плоти и крови. И это было потрясающе.

***

Чонгук стал приходить сюда с завидной частотой, словно по часам. Поэтому мальчик уже точно знал: ровно в девять утра эта дверь откроется, а за ней — светлая улыбка и яркие глазки. И не то, чтобы это было плохо, вовсе нет, но это было так странно. Так удивительно, что кто-то приходил к нему, что кто-то хочет поговорить с ним и посидеть рядом. Ведь Чимин совсем не привык к тому, что его любят, а кошмары начали сниться все чаще. И теперь единственным лекарством от этой печали стал его новый друг, готовый каждое утро рассказывать о передачах, что тайно от родителей посмотрел ночью. На самом деле, их разговоры не были наполнены чем-то столь значимым, конечно, не между ними пробегали умные мысли о политике или искусстве, но им и не нужно было говорить о чем-то серьезном. Их зародившаяся дружба — освобождение от всего плохого, что заставляло их обоих думать о смерти. И котенок все еще не верил, что все это действительно происходит с ним, ведь это все так сильно напоминало сказку. И сейчас, когда Чонгук в очередной раз появился в его палате, сердце так бешено забилось, словно весь день он только и ждал этого момента. Подросток улыбнулся и аккуратно погладил друга по голове, умещаясь на больничной койке и отключая звук в телефоне. А сам больной тихонько присел рядом, гордо показывая, что ожоги на его руках начали понемногу затягиваться, поэтому он снова может рисовать легкими кисточками. На самом деле, такой теплой улыбки сам мальчик давно уже не видел, поэтому все еще не мог поверить, что все это не сон. — Как… Как конкурс? — почти неслышно прошептал ребенок, опуская взгляд вниз и смущаясь того, что заговорил первым. — А? Ха, я прошел дальше, так-то, — заявил старший, — на самом деле, мне уже это не очень интересно. Только время отнимает. Я туда вообще пошел, чтобы показать себя своим одноклассникам, но теперь в этом нет никакого смысла, а все вокруг все равно считают меня выскочкой. Ну, на самом деле, заслуженно. — А я пошел, потому что па-, — он запнулся, тяжело вздыхая и лишь после добавляя: — отец хотел главный приз… Я не мог нарисовать столько денег даже за пару месяцев… — Ну и черт с ним, — попытался перевести тему Чон, подсаживаясь еще ближе, — теперь ведь ты в безопасности, верно? Никто тебя больше не тронет. — Это так странно… — Чимин неловко улыбнулся. — Иногда щеки начинают сами болеть, словно их бьет кто-то… Но ведь никого рядом нет. Иногда подростку было все же тяжело говорить с этим ребенком, но всякий раз, когда тема заходила о насилии, школьник резко менялся в лице, чтобы всем своим видом показать, что его другу лучше прямо сейчас замолчать. Конечно, это было эгоистично, но в эти моменты Чонгуку казалось, что только так он сможет остановить травмированного котенка, только так сможет закончить это бессмысленное самобичевание. И это помогало, ведь Пак просто переключался, краснея и начиная говорить совсем о другом. Никто из них не знал, правильно ли просто игнорировать свое прошлое, но пока они были счастливы, все было в порядке. Еще так хотелось улететь куда-нибудь, просто выпрыгнуть из окна и полететь навстречу пушистым облакам, укутаться в них, словно в самое мягкое одеяло, выпить частичку неба и просто-напросто показать самому себе, как прекрасна может быть жизнь. Оказалось, когда никто тебя не трогает, не бьет и не издевается, когда тебя вдруг начинают замечать, а не переступать через тебя, все становится таким ярким и красочным. И Чимин безумно боялся этих слов, но сейчас он действительно мог сказать, что совсем капельку, совсем немножечко счастлив. — Ты чего красный такой? — вдруг спросил подросток, игриво заглядывая другу под челку — Это… В общем… Спасибо, что тогда пришел! — выпалил мальчик так громко, как только мог. Теперь уже настала очередь Чонгука краснеть и смущаться, его лицо — один спелый помидор, даже ушки утонули в краске. Старший что-то невнятно прошептал, видя, как в чужих глазках рождается эта огромная вселенная. И стало так сладко, словно они были знакомы сотню лет, словно были созданы только для этой секунды, когда отразились в глазах друг друга одинокими лунами и сомкнулись в одну безмерную ночь. Юноша не мог оторваться от этого счастливого личика, а Чимин никак не мог прекратить стыдиться собственного счастья. Что-то настолько теплое разлилось между ними, что захотелось собрать эту сладость в баночки и поместить на старые полки, обрамленные солнечным светом. Это продолжалось ровно до тех пор, пока Чон, наконец, не решился сказать: — Не за что… — прошептать и добавить на выдохе: — Хорошо, что мы успели спасти тебя… — Хорошо, что успели спасти меня, — послушно повторил котенок, кивая и расплываясь в улыбке. На самом деле Чонгуку показалось, что именно сейчас он увидел этого ребенка впервые, ведь за огромным количеством шрамов, ссадин, синяков и порезов никогда нельзя было разглядеть красоту. В том затравленном взгляде не было ничего, кроме отчаяния. И Чимин казался куколкой, созданной каким-то безумцем для потехи гостей. Но теперь, когда кукловод оказался за решеткой, внутри игрушки проросло зернышко надежды, вскоре она превратилась в милый вишневый сад. И подросток смог увидеть и этот прекрасный кошачий разрез глаз, и милые щечки, и маленькие ручки, напоминающие настоящие лапки. Спасенный казался по-настоящему прекрасным в своем маленьком и еще таком хрупком счастье. И Чон надеялся, что сможет сохранить этот момент в своей памяти, пока в его груди зарождалось какое-то странное чувство привязанности. — Знаешь, — старший смиренно склонил голову, — я… Я не извинялся за то, что говорил тебе гадости. Но теперь я прошу прощения. — Я прощаю. Теперь все будет хорошо? — Конечно.

***

Время утекало — и Юнги терял надежду. Он знал, как сейчас все вокруг вдохновлены каким-то всеобщим чудом, как все рады тому, что смогли вытянуть его практически с того света, но слезы сами лились по щекам, падали вниз, словно все должно было вот-вот закончится для него, словно всему наступал конец. Сокджина рядом не было, а сил хватило, чтобы запереть дверь, поэтому юноша мог спокойно быть самим собой. И он рыдал от своего бессилия. За этим всеобщим благополучием и его временными улучшениями точно пряталась невыносимая легкость смерти. И чем ближе она подбиралась к нему, тем страшнее становилось. Мужчины не плачут, но он уже не мог сдержать эту дамбу внутри себя. Его никто бы не осудил, но писатель так безумно боялся увидеть эту жалость в чужих глазах, что не мог позволить себе быть замеченным. Сказки проходились через его сердце и выходили слишком взрослыми и печальными историями. Он умер как автор, теперь ему оставалось умереть как человек. Но он боялся. Тревожный стук в дверь заставил задрожать, а этот родной голос — зарыдать уже в голос. Сокджин, вырвавшийся из офиса только ради своего возлюбленного, не стал его тревожить, отпуская ручку двери и отходя в сторону, чтобы посмотреть на веселящихся на берегу моря Чонгука и Чимина. Было странно ощущать себя опекуном, но ради Юнги мужчина хотел стараться. Подождав с минут двадцать (самых мучительных в его жизни), бизнесмен снова подошел к палате, тихонько отворил дверь, бессмысленно подпертую стулом, и присел рядом со своим умирающим счастьем. Он видел эти заплаканные глаза впервые, но знал, что сейчас его дорогой писатель ничего не хочет слышать. Поэтому Ким аккуратно взял хрупкое личико в свои тяжелые руки и начал осторожно целовать то щеки, то кончик носа, то лоб. Так по-детски, что хотелось плакать, но юноша слишком сильно любил это — вот она истина. — Ты можешь плакать, если хочешь, — прошептал старший, — тебе необязательно быть таким сильным. Клянусь, я не буду тебя жалеть, но помогу справиться с печалью. Нежно стирая вновь выступившие слезы, Сокджин прижал больного ближе к своему сердцу, позволяя вдоволь насытиться их близостью. Казалось, если они пройдут через это испытание, ничто уже не сможет их сломать. Но им обоим все еще было мучительно страшно. В этот момент мужчина окончательно понял: он больше не может давать Чимину эту свободу, не может дождаться полного исцеления того. Потому что Юнги нужно было спасать уже сейчас, пока тот совсем не потерял себя в этом одиноком ожидании смерти. — Скоро все наладится, — нежно улыбаясь, снова прошептал бизнесмен, гладя своего возлюбленного по голове и чувствуя, как он дрожит.

***

Время прощаться всегда наступало. И благо, что на Чимине все заживало намного быстрее, чем на ком-то ином, потому что без возможности коротать время на заснеженном берегу, а после проводить до маленькой остановки Чонгука, он бы не смог чувствовать себя настолько свободным. И сейчас, когда он радостно махал рукой вслед уезжающему автобусу, мальчик действительно думал, что это безмерное счастье никогда не закончится. Он так долго страдал и мучился, что теперь хватался за любую, даже самую маленькую радость, чтобы распеть ее в свое спокойствие и тишину. Словно спокойное море позади, в душе котенка все тоже цвело, раны, оставленные безумием Чон Су, наконец, стали затягиваться. Заблудившись в лабиринтах своих мыслей, Пак и не заметил, как кто-то приближается к нему сзади. Незнакомец положил тяжелые руки на детские плечи и прошептал что-то страшное, непонятное — Чимин отскочил в сторону, делая несколько шагов назад и хватаясь забинтованными руками за торчащие края вязаного шарфика. Мужчина перед ним, облаченный в странную старомодную одежду мило улыбнулся, снимая шляпу и кланяясь своему старому знакомому. — Не помнишь меня, да? — Я… — неловко начал котенок, вжимаясь в огромную куртку. — Нет, не совсем… Простите… — Оно и понятно, что ты не помнишь, — сам себе кивнул незнакомец, — ты был еще совсем ребенком. Давно живешь с Сокджином? По документам, я погляжу, пару дней. А с кем жил до этого? — Извините, я… Наверное. я не должен с вами говорить… Малыш поспешил обратно к больнице, но мужчина схватил его за капюшон, возвращая обратно и после насильно утягивая в закрытый от окон уголок за огромным тисовым деревом. Пак чувствовал себя так некомфортно, что хотелось убежать, но его продолжали крепко держать в узде. И можно было бы закричать, но травмированный своим прошлым, он разучился это делать. И даже открыв рот — ни звука не издал бы, лишь какой-то мышиный писк. А этот человек словно точно знал его, все о нем, поэтому пользовался слабостями. Оставалось только подчиниться. Мальчик осторожно присел на лавочку, начиная от нервов натягивать шапку почти до самого носа. Видя это трясущееся детское тело, мужчина зачем-то поспешил, достал что-то из своего кармана и присел на корточки перед ребенком, чтобы точно посмотреть ему в глаза. — Ты подрос, — начал старший, — иногда ты все еще снишься мне. В кошмарах. Но это не потому что ты плохой, а потому что я совершил когда-то глупость, оставив тебя одного в том доме. Совсем не помнишь, как ты жил до того, как попал в приемные семьи? Не помнишь свою настоящую? — Я… Извините, я не верю вам. — Знаешь, что это такое? — мужчина достал из кармана хрустальный ключик, засиявший в этой снежной белизне, словно яркое солнце. — Знаешь ведь? — От… Это… — малыш не верил своим глазам, а сердце бешено билось. — Ключ от острова счастья… — Верно, — кивнул он, — наши родители разделили между нами этот секрет. Мне отдали ключ, потому что у меня нет способностей, я даже цвета не вижу, а тебе они отдали свои таланты. Ты не помнишь их, потому что они умерли, когда тебе было около пяти лет, а я оставил тебя ровно через год. Слезы сами побежали по щекам, застывая на них и превращаясь в маленькие льдинки. Перед ним сидел человек, иногда приходящий в самых сладких снах и в самых страшных кошмарах. Сидел тот, чье имя и лицо давно были забыты, но чей блеск взгляда забыть было невозможно. И Чимин не знал, что ему теперь делать, он хотел убежать обратно к Чонгуку и поговорить о какой-нибудь ерунде, а не сидеть тут и не думать о чем-то, что априори было больше его. Мужчина улыбнулся, поправляя шапку брата и вытирая его слезы. Они не виделись чуть меньше десяти лет, но казалось, что мгновения, когда они оба остались в заброшенном доме сиротами никогда не выходил из головы преступника. — Наверное, тебе кажется, что я появился в твоей жизни слишком резко. Так и есть, — он вздохнул, — потому что я избегал тебя. Но теперь я должен сказать тебе кое-что… — Стойте, — прошептал мальчик, собираясь с духом, — если у вас есть ключ, если вы можете открыть дверь на остров, то, пожалуйста, позвольте мне взять там лекарство для Юнги-хена, прошу вас. — Глупый ребенок, — Намджун закатил глаза, — хочешь узнать небольшую тайну? Совсем маленькую, но важную для тебя. — Какую?.. — Мы стали сиротами по вине Ким Сокджина. Время остановилось. Стук сердца заглушил крики.