Sisyphus

— Ты готов зайти? — спросил мужчина, сжимая маленькую руку брата. — Наверное, ты уже и не помнишь, как там. Чимин не верил. Ни во что не верил, потому и молчал, подчиняясь чужим приказам, ведь на самом-то деле он все еще тот ребенок, гнущийся под ударами родителей, готовый называть их ласково, зная, что они и имени его не помнят. Он все еще тот загнанный в угол котенок — смотреть страшно. И теперь, когда сердце его вдруг вместило в себя капельку счастья, его снова вернули в это болото отчаяния, погружая на самое дно. Он тонул, а у утопающего нет слов. Вот и он молчал, опустив вниз глаза и все еще не понимая, отчего такое могло произойти. Он точно знал, что все это правда, ведь он помнил тот заброшенный старый дом и помнил, что в руках его великая сила, способная подарить другим счастье. Намджун больше ответа ждать не мог, поэтому провел ключом несколько линий, очерчивая дверь для себя и брата, а после забегая туда и резко закрывая ее за собой. На самом деле, мужчина не так представлял себе эту сцену в голове, но уж как получилось. Пусть Чимин увидит все, что так долго выстраивали его настоящие родители, пусть он узрит всю мощь собственного дара и поможет своему хену в свершении страшного плана. Ведь взрыв больницы, да хоть взрыв всего Сеуле могут не уничтожить Ким Сокджина до самого основания, а вот мучительная и долгая смерть Мин Юнги — еще как. Последний вариант был самым лучшим, этакой контратакой в этой борьбе с тенью, ведь бизнесмен не смог бы жить без него, не смог бы даже дышать в мире, где нет его возлюбленного. И мужчина, узнавший про этих людей абсолютно все, точно понимал это, поэтому преследовал только свои цели, не стремясь показать мальчишке, что этот мир на самом деле скрывает. А Чимин так и шел безвольной куклой, не поднимая головы. Он не хотел верить в то, что ему рассказали, не хотел и не мог поверить, что те, кто спас его из того логова смерти, те, кто подарил ему надежду, изначально бросили его в этот мир умирать от одиночества. И если сам котенок помнил о том, как тогда было страшно, то каково было человеку, держащему его сейчас за руку? Что чувствовал этот мужчина, не способный увидеть цвета? Ведь этот мир, этот волшебный остров, был наполнен яркими красками. Все вокруг резко начало расцветать, приобретая новую форму. Младший вдруг остановился, пытаясь осмотреться, все еще не веря ни собственным глазам, ни сердцу. — Можно только один вопрос? — прошептал котенок, задирая вверх голову и глядя на пролетающих над собой чаек. — Задавай. Полагаю, у меня ты хочешь узнать многое. — Нет, — все также тихо ответил он, — только одну вещь. Если вы знали о том, какая семья меня взяла… Если вы знали, как со мной там обращаются… Почему вы пришли только тогда, когда меня уже не нужно было спасать? — Резонно, — сжимая чужую руку, ухмыльнулся старший, — я хотел сначала восстановить этот мир. Я бы пришел за тобой, даже если Сокджин еще не приютил бы тебя. — Врете. Я хорошо знаю, когда человек мне врет. Не пытайтесь обмануть меня. — Какой проницательный. Ладно, — он кивнул сам себе, — я скажу честно. Понимаешь, я ненавижу вспоминать о том одиноком прошлом, оно приходит ко мне в кошмарах, чтобы поглотить меня. И я ненавижу это чувство. Глядя на тебя, я снова и снова возвращаюсь в тот момент, когда врачи сообщили мне о смерти родителей. Ты был еще очень мал, поэтому я держал тебя на руках. И я знал, что теперь должен быть сильным, ведь ты еще не мог понять, насколько все тогда было ужасно. Я даже и плакать не мог тогда, ведь тогда ты бы начал это делать тоже. И я улыбался только для тебя, надеясь, что эта гниль хотя бы в твоем сердце не поселится. Я убежал. Не горжусь этим, но я убежал тогда, побоявшись ответственности. И так как я сам был несчастен, я не хотел дарить счастье тебе, поэтому и избегал. Но теперь я не могу позволить тебе жить с убийцей собственных родителей. Это слишком неправильно. Но ни слову, ни звуку, ни взгляду — ничего Чимин не верил, продолжая просто плестись дальше по тропинке и ненавидя себя все больше и больше. Ему хотелось схватить этого мужчину за шею и начать душить, хотелось разгрызть его лицо в сумасшедшем бреду повторяя снова и снова: «Эгоист». Самовлюбленные, сумасшедшие, одинокие и отчаянные — сосчитай их по пальцам, чтобы получить окружение мальчика на всю его долгую жизнь. И теперь в нем уже не было жалости к тем, кто позволяет другим страдать просто потому, что им самим плохо. Котенок верил, что человек в старомодной шляпе, в этом старом пальто и странных ботинках вполне мог прятать под этими слоями одежды скелет собственной печали, но узнавать про это не было смысла, поэтому малыш решил во что бы то ни стало просто найти лекарство и убежать. И пусть после его четвертуют, пусть над ним будут снова издеваться, но он не мог выпустить из своей грудной клетки ту теплую улыбку, подаренную ему Юнги взамен на всю пережитую боль. Те, кто что-то потерял, находя это, никогда больше не отпустят воспоминания о том самом первом чувстве, когда их собственное сердце скрутилось и стало солнцем над головой. Намджун понимал, что мысли его брата не льются в унисон с его собственными, поэтому скалился, крепко-крепко сжимал чужую руку и шел голодным волком по этим тропинкам, словно не сокровище показывал, а грязные болота. В любом случае, сам Ким не мог видеть цвета, поэтому здесь для него все было черно-белым, бессмысленным и не имеющим значение. Словно над ним поиздевались небеса, породив в семье двух художников слепого монстра. Но для младшего все было предельно ясно. Зная, что эта способность повторяет стиль рисования владельца, он чувствовал что-то родное от каждой частички этого острова и хотел утонуть в этой теплой акварели. Вокруг них смешивались краски, а огромные деревья, тянущиеся ветвями вверх, окрашивались то в малиновый, то в сиреневый, словно повинуясь воле высокого солнца над головой. Оно фонариком ярким освещало им путь через черные мазки. Отсюда были видны далекие горы, уснувшие великанами чуть дальше. Душистые поляны цветов под ногами целовали кожу, звонко смеялись колокольчики, разбивая сущность свою под дуновениями теплого ветра. Бабочки носились друг за другом, словно дети малые, а черемуха, склонившаяся в низком поклоне к земле, трепетала, дрожала вместе с голубыми осинами, пропуская свежий воздух через свои веточки и напевая вместе с соловьями в высоком небе свою мелодию. Где-то вдалеке огромные папоротники развалились на земле, как ханы в своих хоромах, а маленькие муравьи с алыми спинками водили хороводы между гигантскими грибами. Они казались даже выше деревьев, и в их шляпках жили своевольные птицы с мудрыми, как сама земля, глазками. Чимин смотрел на все это, не веря даже, что оказался на этом острове, что он действительно существует, ведь никто и никогда ему не верил. Даже сам Юнги, что и придумал это место в далеком детстве. Родители мальчика воистину были талантливыми художниками, раз смогли создать целый мир красоты. Только одно пугало — соленый запах в нос не бил. И не слышно было, как поет море, как одинокая лодка бороздит его просторы, а ее хозяин — король ветра — не кричал своим верным птицам тянуть парус в сторону гор. Маленький воробушек приземлился на плечико мальчика, разглядывая его и снова радуясь — крылья его задрожали от счастья. Котенок продолжал осматривать это место, наполненное то яркими живыми красками, то полутонами — ну точно акварель. Чувствуя небывалую силу в своих руках, Пак неожиданно остановился, вырвался из чужой хватки и в воздухе пальцем нарисовал стрекозу, тут же взмывшую вверх, словно существовала все это время, а не появилась от небывалого таланта. О, как же Намджун завидовал, всю жизнь завидовал собственной семье, ведь они могли творить чудо, а он был обычным человеком. Вернее нет, он был хуже обычного, ведь никогда даже не мог разглядеть, какого цвета его собственные глаза. Поэтому, возможно, они и казались такими черными: этот цвет он знал очень хорошо. Может, оттого вдалеке и ширилась серость. Выцветшая луна растекалась вдоль гор, а те, словно теряя собственный цвет, чернели, падали в огромную пропасть, а за ней — пустота. И всякая алая птица, посмевшая облететь полумесяц, возвращалась обратно уже контуром, только среди черных линий — маленькое бьющееся сердце. Чем дальше они шли, тем тревожнее становилось младшему, ведь все краски постепенно оставались позади, все чудеса уже были за их спинами, а впереди — жуткий черный лес, облезлый, словно все эти ели выросли рядом друг с другом только для того, чтобы согревать свои оголенные тела. Между ними — огромные паутины и серые пауки, смотрящие недобрыми глазками на непрошеных гостей. Мальчик понимал, что дальше им идти уже нельзя, но его молча схватили за одежду, утаскивая прямо в черноту колючих кустарников, чтобы после вывести на высокий склон, а за ним — высохшее дно целебного моря. И там, далеко-далеко внизу — монстры-кляксы. Они шатались среди этих высохших каньонов, обесцвеченные, ненужные и одинокие. И пели. О, как же страшна была их песня, напоминающая дикий рев. Пытаясь забраться на склон, они падали и разбивались, а после оживали вновь, но уже совсем другими, ведь спрятанные в глубинах неудачные мазки никогда не имели устойчивой формы. Может, и эти существа скучали по морю, оттого и пели? Но только отчаяние уродливыми мазками расползалось по сердцу Чимина, расцветая среди гнили слизнем и оборачивая тело свое в уродливую бабочку. Ножки затряслись, и мальчик схватился за чужие руки, прося объяснить ему, как же так могло выйти, что море, способное вылечить любую болезнь, неожиданно высохло? Отчего же прекрасный мир мог начать выцветать? Только мужчина не спешил говорить, просто смотрел, как монстры разрушают остатки корабля, а король ветра так и стоит отчаянно за штурвалом, словно готовясь даже на одной досочке поплыть. Ведь и он был влюблен в это огромное скопление силы, подаренное родителями взамен собственного здоровья. Глупый-глупый правитель. Даже его птицы, созданные из блесток, рассыпались на хрустальные осколки, утонули в черных кляксах. И ветер неожиданно закружился, поднимая свирепых существ в небо, оставляя там черный мерзкий отпечаток. Он сразу же начал дождем смольным стекать обратно. Времени здесь не было, поэтому все обретало статус вечного, незыблемого. Но остров счастья разрушал сам себя, потеряв свое соленое сердце. казалось, навеки. Чимин не мог поверить своим глазам, и слезы сами подступали, ком в горле хотел вырваться и прямо сейчас разбить лицо этому горделивому льву перед собой. Но Намджун все же смог оторваться от этих черных пейзажей, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть ребенку в глазки. Удивительно, они тоже казались такими же черными, а разрез глаз точно как у отца. Воспоминания резали горло старшего изнутри, словно не давая сказать ничего ласково. И вырывались только самые жестокие, выкупленные у собственной тоски слова. — Родители хотели подарить нам двоим этот мир, чтобы мы были счастливы, — начал он, — но ни в тебе, ни во мне счастья нет. Вот море и высохло, чувствуя свою ненадобность. Это только наша вина, но я верю, что мы сможем все вернуть, если убьем Сокджина. — Это же бессмысленно, — заикаясь, прошептал мальчик, но после сорвался на крик: — Это абсолютно не исправит ситуацию! Если мама и папа строили это, чтобы подарить счастье, то как чужая смерть может все исправить?! Кого она сделает счастливым?! — Ты совсем глупый, да? — спокойно спросил старший, вставая в полный рост и возвышаясь над братом. — Хочешь, я расскажу, как умирала наша семья? Котенок не хотел слушать, поэтому закрыл ушки и сделал шаг назад, ближе к пропасти. Секунда — изумрудные травы под ним сломались, иссохли и превратились в серый, безжизненный песок, а небо начало рушиться, осыпаясь в каньоны и позволяя монстрам приблизиться к берегу, чтобы окончательно погрузить весь мир в свои оттенки черного и грязного. Намджун не стал это замечать, повышая голос на своего брата и превращая собственный крик в оползни — Луна соскользнула вдоль по хребту гор, падая на песчаное дно и разбиваясь на хрустальную пустоту — лучшую пищу для ненужных и отвергнутых. — Можешь прятаться от правды, но пришло время узнать, — продолжал звучным голосом старший, — наши родители поклялись вылечить больного мальчика, ведь верили в свои способности. Они были одержимы идеей, сошли с ума в поисках рецепта ко всеобщему здоровью, а все ради одного ребенка. Он стал для них просто поводом! Они хотели вылечить всех болеющих. И в этом была их главная проблема. Они идиоты, которые забыли, что у них есть собственная семья! О, как они любили тебя, ведь ты мог продолжать дарить другим людям счастье своими руками! А что мог я, слепой к цветам? Верно! Я ничего не мог, только разрушать выстроенный ими мир. И когда они отдали свои собственные сердца, погружая их в море, они наконец получили то, что хотели! Только вот родители больного мальчишки не захотели делиться этой тайной со всем миром, понимаешь? Ты понимаешь меня?! Ради спасения одного ребенка богатенькой семьи они пожертвовали собой! Ради идеи спасения всего человечества они просто убили себя, а затем и нас, ведь оставить своих детей просто так было тоже неправильно! — Но ведь они хотели спасти всех, — помотал головой мальчик, не соглашаясь с Намджуном ни в одном слове, — почему мы не должны уважать их уже за то, что они старались?! — Да потому что в любви ко всему миру они забыли, что нужно любить еще и нас! — Вы просто обижены на весь мир за то, что никогда не были кем-то особенным! Вот и все! Хватит обвинять других! От этих слов мужчина окончательно взбесился, не зная уже, что и сказать этому наглому мальчишке. Он действительно словно смешал в себе образ родителей, даже в выражении собственных чувств они были одинаковы. И это делало еще больнее, ведь Ким снова был просто гадким утенком на фоне этих талантливых и замечательных, черной кляксой и порождением какой-то несмешной шутки. Старший чувствовал себя так ужасно, что руки его, дрожащие от нетерпения, потянулись к чужой шее, но тут же сами себя вернули обратно. Чимин еще не должен был умереть, ведь только он мог помочь восстановить этот мир, чтобы после смерти Сокджина Намджун поселился тут навсегда, чтобы нашел свое долгожданное счастье и принял сам себя. Его шляпа взлетела вместе с разъяренным ветром, взмыла вверх и обернулась хищной птицей, тут же отсекая половину облака и оставляя после себя на небе кровавые следы. Мужчина сам уничтожал все, что его родители строили, он был главной причиной, почему море высохло, но в нем не было смелости признать это. Словно обиженный ребенок, запертый в клетке взрослого тела, он достал из кармана служебный полицейский пистолет, наставляя его точно на своего брата. — Я бы тебя сейчас уже пристрелил, раз ты такой тупой, но ты еще мне будешь нужен, так что сейчас, — начал он, но закончить не успел. Мальчик, всю жизнь знавший только боль и насилие, больше уже не боялся смерти. Он знал это слово наизусть, чувствовал вкус собственной крови во рту так, словно он с ним родился. Никакое одиночество не сравнится с этой школой выживания, через которую прошел Чимин, поэтому и сейчас он не боялся ни оружия, ни крика, ни этого отчаяния. Резко выбив пистолет из чужих рук, младший сорвался с места и побежал обратно сквозь лес, цепляясь за кроны, чтобы оттолкнуться от них, и царапая свои руки. За ним тянулась пустота, черная, грязная, словно желая утопить его в чужом одиночестве. Старший точно следовал за ним, стреляя и разрушая этот мир еще больше. Ведь остров счастья никогда не должен был знать вкус оружия и железа. От этих страшных звуков деревья начали падать, а великаны, уснувшие в горах, неожиданно проснулись, скинули с себя заросшие камнем спины и начали плакать. Небо осыпалось вниз, покрывая все этим холодным песком, пряча под ним и изумруды трав, и милую черемуху, и ракиту, и даже огромные баобабы. — Не думай, что сможешь сбежать от меня. В клетку запру тебя, как зверя! — кричал Намджун, продолжая целиться в собственного брата. Словно сделав кому-то больно, он смог бы исцелить собственное сердце. Словно издеваясь над тем, кто уже познал отчаяние, можно было бы заполнить пустоту внутри себя. Один из выстрелов все же достигнул своей цели, попадая котенку в плечо. Но не было времени останавливаться, поэтому он бежал дальше, а за ним по пятам следовал ужас. Песок путался под ногами, малыш утопал в нем, лишь изредка окрашивая серую акварель в алый, позволяя себе выбраться и добежать до двери, закрывая ее и снова оказываясь в холодном январском мире. Ким стал бить ногой по деревянной поверхности, но Чимин крепко сжимал ручку, пусть и руки, обожженные и искалеченные, все еще болели. Пусть гной из ожогов начал вытекать сквозь бинты. Он не позволит ему выйти. Если бы только он умел кричать, позвал бы сейчас на помощь, но, как назло, никого рядом не было, а крик бы его потерялся в звучании машин и пении взбушевавшегося моря. Закрывая глазки и рисуя в голове огромный камень, мальчик изо всех сил постарался воплотить его в реальность, но лишь беззвучно выдохнул в этот январский день. Пар, выбежавший из уста, не поднялся вверх, но рухнул вниз, обрастая формой и заслоняя дверь хотя бы на пару минут. Радоваться времени не было, поэтому Чимин снова бросился в бег, заскакивая в больницу и обессилено падая на пол, хватаясь за кровоточащее плечо и тяжело выдыхая. Врачи, словно в каком-то жутком танце подскочили к нему, не слушая крики о том, что ему нужно срочно поговорить со своими опекунами. Никто не хотел знать, что все они находятся в опасности. А вот Намджун, наконец выбравшийся обратно за землю, лишь отчаянно рассмеялся, глядя на то, как серый монстр больницы тонет в его липком одиночестве. Раз даже собственный брат его не слушает, то мужчина больше никого не будет жалеть. Отхаркнув свою злость, он спрятал пистолет обратно, закрыл дверь, тут растворившуюся в пространстве, и бережно уложил ключ в кармашек рубашки прямо на сердце. — Еще посмотрим, кто прав, — последнее, что он сказал перед тем, как исчезнуть в салоне автомобиля.

***

Юноша смотрел на часы, пытаясь сосчитать время своей смерти. Только вот Хосоку никто не сказал, что он должен и дальше мучиться, никто ему не говорил, что, провалившись в сон, его свяжут. Тэхен не хотел лишаться этого тепла, он хотел, чтобы его любили, так сильно любили, что искры летели из глаз. И он знал, что не решит этим поступком абсолютно ничего, ведь он не мог заставить другого человека испытывать что-то к себе, но все же убивать первого, кто подарил ему тепло, было жалко. Так они и сидели, глядя друг на друга и тяжело вздыхая. Один — в кандалах, второй — в печали. Младший покачивался из стороны в сторону, глядя на свое отражение в окне и думая, что же ему делать дальше, а его напарник просто молча лежал в этой гнетущей тишине. В голове ничего не осталось. — Ты же пообещал меня убить. — Я и убью, — кивнул сам себе юноша, — не болтай, дай мне разобраться в себе. — Между нами ничего не было, в чем ты можешь разбираться? — Отвали, придурок. Просто заткнись. — Я не полюблю тебя, даже если останусь жить в этой конуре еще на пятьдесят лет. Словно это было и так непонятно по его пустым глазам. Тэхен совсем не понимал, зачем говорить такие очевидные вещи, поэтому и промолчал, ведь и ответ тоже казался такой же условностью. Незачем было заполнять эту пустоту еще более пустыми словами. Оказавшись в яме своего безрассудства, сам юноша уже не мог с этим покончить, поэтому просто поедал сладости, запивая их чаем. Он бы хотел ни о чем не думать или думать о чем-то совсем уж пошлом, ведь так было гораздо легче, но он продолжал переживать, что упустит это тепло навсегда. И ему оставалось только мучить свое же сердце, тушить об него сигареты и кусать губы. Как люди называют чувство, когда хочется все время быть с человеком? Как они трактуют свои эмоции, когда все время хочется обниматься, лежать рядом и просто шептать что-то друг другу? Если только сам иностранец знал, что значит быть человеком, но его этому никто не учил, поэтому в его полом теле так не работали механизмы. Хосок снова закрыл глаза, проваливаясь в сладкий сон и сбегая от гнетущей реальности. Может быть, чуть позже смерть все-таки придет к нему. Неважно, в каком виде, пусть она просто будет рядом, укутает его в саван, поцелует и освободит от наполнения слова «быть». На деле старшему вообще было наплевать, что происходит, он тоже давно уже перестал быть человеком. Возможно, именно это в них и было общим, связывало их и не давало разбежаться по разные стороны. Тэхен подорвался на ноги, начиная ходить из стороны в сторону и кусать ногти. Разозлившись на себя же, он наставил свой пистолет из пальцев на лоб спящего, но выстрелить не смог. «Боже, я такой ребенок», — думал он про себя, тихонько постукивая себя по щекам. И верно: еще тот ребенок, самый настоящий! Ведь только дети могут влюбляться безоговорочно. Только дети могут начинать любить от внезапно вспыхнувшего огня. Но совершенно точно не взрослые, ведь в их мире все намного сложнее. И только самые глупые могут привязываться столь быстро. Юноша сам себя ненавидел в этот момент, поэтому даже несколько раз ударил себя по голове, пытаясь привести собственное «Я» в чувства, но все было тщетно. Даже щеки предательски горели и сердце билось. Осознание чужой смерти влюбляло его еще сильнее. Он сумасшедший, ненормальный, но такой уж Тэхен, ничего не поделаешь. Во всяком случае, он все еще мог подавлять в себе все чувства, превращаясь в убийцу. И он хотел доказать это сам себе, поэтому и выбежал из квартиры, накинув только легкую кожанку на тонкую толстовку, выбежал и тут же поймал такси, уезжая к своему босу. Хотелось, чтобы это им управляли, словно он доверчивая вшивая псина, а не впервые познавший мучительное чувство влюбленности человек. Что же, Намджуну такое отчаяние только на руку было, поэтому, увидев подручного, он злобно улыбнулся, схватил его за плечи и прошептал: — Да начнется месть.

***

Чимин хотел рассказать обо всем, что видел, но под тяжестью этого взгляда и слова произнести не мог. Сокджин смотрел то ли злобно, то ли устало, то ли и вовсе разочарованно — мальчику было сложно прочитать хоть одну точную эмоцию на чужом лице. Мужчина то оголял клыки, то резко замолкал, тяжело вздыхая и недовольно качая головой. Конечно, он прекрасно понимал, что усыновил этого ребенка из-за своих порочных целей, понимал, поэтому и не решался начать кричать, чувствуя себя неправильным и грязным, но эта злоба терновым венком ложилась на голову, обрамляли глаза шипы. Так и хотелось начать швыряться пламенем во все стороны, выплевывая самые страшные слова снова и снова. А там, в чужом сердце, расцветало отчаяние. Боль в плече не имела значения, когда он действительно узнал, кто он, узнал, что у него в наследстве такой огромный мир, разрушенный чужим эгоизмом. Котенок тоже никак не мог начать разговор, стесняясь правды и в то же время снова и снова прокручивая мысль о том, что именно из-за его опекуна он не вырос в любящей семье, именно из-за этого бизнесмена никто не целовал его на ночь и не шептал сказки на ушко, не укрывал одеялом. Иногда все же Чимин вспоминал и того алоглазого бездомного, пытаясь никогда больше не вспоминать о том, что чувствовал в те моменты, когда его грязные руки касались избитого тела, пользовались им. Слишком страшно. — Я знал, что от тебя будут проблемы, но… — все же начал господин Ким, скрещивая руки на груди. — Как это вообще получилось? Твои родители должны кому-то денег? — Да… Но я все отдал уже! Я все отдал, это не имеет значения! Это не… Это был мой брат… — У тебя есть брат? — непонимающе вздохнул старший, но после покачал головой и добавил: — Ладно, это не так важно. Ты в порядке сейчас? — Нет, послушайте меня, пожалуйста… Но в горле словно те же кляксы вместо слов. Губы сами затряслись, подбородок задрожал, и вместо рассказа обо всем, вместо вопросов о прошлом Чимин просто опустился на свои коленки и стал тихонько плакать, ненавидя себя за эту слабость. Он уже взрослый, он должен говорить четко и ясно, должен нести ответственность за свое молчание, но сейчас он мог только это: душа словно высохла от секретов, заполнилась ими и вздулась, возвращая его в настоящее и надевая петлю на шею. Его жизнь — сплошное безумие, и в этом он винил только сам себя. Сокджин не стал его успокаивать, ведь совсем не умел этого делать, поэтому смог лишь постучать по спине ребенка и выйти из его палаты, направляясь к возлюбленному. С мальчиком он еще успеет наговориться, а вот с Юнги — далеко не факт. Две недели давно уже прошли, сколько еще оставалось писателю — неизвестно. И мужчине оставалось только молиться. Вечер уже подползал со стороны горизонта, разрастался на небе синими пятнами, а фонари, разбросанные вдоль тропинок, вдруг загорелись. На секунду наступила тишина, в ней отразилось всеобщее спокойствие, но уже через секунду прогремел первый взрыв. Здание затряслось. Мужчина свалился на пол от слишком громкого звука. Вторая секунда — новый взрыв с другой стороны. В душе что-то рухнуло, а страх парализовал легкие — дышать больше не было возможности. И Ким замер, понимая, что стоит на распутье между палатой возлюбленного и усыновленного ребенка, а куда бежать — неизвестно. Электричество тут же исчезло, погружая длинный коридор в кромешную тьму, и вокруг — крики. Огонь начал заполнять верхние этажи. Времени думать больше не было, поэтому, закусив губу, оглушенный бизнесмен бросился к палате возлюбленного, подхватывая истощенное тело на руки, но не успел он сделать и шаг, как взрыв отбросил их двоих в сторону окна. В комнату змеями начал вползать огонь, здороваясь со своими жертвами и вселяя в них ужас. От пережитых эмоций тело писателя тут же обмякло, стало ватным и блеклым, а из носа, как из крана, полилась кровь. Не было ничего страшнее, чем видеть, как тот, ради кого ты готов умереть, сам умирает прямо сейчас. Продолжая прижимать Юнги к себе, Сокджин выбежал на балкон, замечая, как палата Чимина прогорает насквозь. Мальчишка не умел кричать, но у него были силы, чтобы спастись, поэтому мужчина ожидал помощи. Он выиграл немного времени у собственного отчаяния, но новый взрыв уничтожил сердце больничного монстра — стены начали рушиться, скатываясь вниз. С пятого этажа не было смысла прыгать, пожарной лестницы попросту не было, поэтому Ким прижал любимого еще крепче, чувствуя, как конец подкрадывается все ближе и ближе. Крики смешивались в ужасную мелодию, заливались в уши и лопались там, заставляя разум стекать вниз по органам. Пусть бизнесмен умрет сам, но его сокровище должно выжить. Любой ценой. Начиная разглядывать сугробы внизу, мужчина уже начал думать о том, что если он прыгнет сам туда и станет еще одной подушкой для больного, то, возможно, тот сможет спастись. Но он не знал, как долго сюда будут ехать спасатели, поэтому не решался поступить так безрассудно. А пламя тем временем захватывало все здание, ему не мешал даже неожиданно появившийся ледяной дождь. Оставалось только считать секунды, чтобы успокоиться. — Все в порядке, — прошептал Сокджин, чувствуя, как сажа попадает ему в рот, — все будет хорошо, мой милый. Все будет хорошо. Соседняя с ними стенка начала рушиться, лететь вниз, а за ней — людские жизни. Ким видел, как кирпичи смешиваются с человеческими костями, как в алый окрашивается земля. И как придавленные и испуганные пытаются спастись. Медработники, пациенты — уже неважно, все смешивалось в один огромный ужас, казалось, это никогда не закончится. Из окна соседней палаты вместе с пламенем вырвался Чимин, падая на балкон и раня свои руки еще сильнее. Ожоги воспалились еще сильнее, кожа плавилась, но мальчик тут же схватился за вырванную у смерти ручку, пытаясь вернуть здание в привычное положение, но он не успел и половину рисунка закончить, когда рядом с ним пролетела пуля, задевая ушко мальчика и оглушая его. Появившаяся вдруг надежда сразу же исчезла, разбилось пластинкой виниловой на проигрывателе сладких воспоминаний перед смертью. Сокджин заорал на ребенка что было мочи, но тут же почувствовал, как балкон под ним трясется, дрожит и разваливается. Вскоре и эта стена понеслась вниз, унося волной и мужчину, и несчастного писателя, начавшего захлебываться кровью. Чимин тоже полетел вслед за кирпичами в кровавый смех, утопая в этой тяжести вместе со всеми. Тэхен, наблюдавший за всем этим из машины, впервые почувствовал, что ему и самому страшно. Потому что видеть, как рушатся столько жизней, оказалось слишком даже для бесчувственного робота, поэтому, когда довольный своим творением Намджун присел обратно в салон, юноша дрожащим голосом спросил: «Это того стоило?» Но правда в том, что мужчина ничего не чувствовал. Только то, как его разум мутнеет, как он теряет сам себя и сходит с ума. Да, если бы его сейчас увидели родители, мечтавшие создать рай на земле, они бы, вероятно, покончили с собой раньше, чем смогли бы породить такого монстра. А Чимин, оказавшийся в ловушке из камней, но с возможностью двигать руками, из последних сил начал рисовать собственной кровью и гнилью из ожогов, пытаясь восстановить стены здания. Но пусть больница и начала возвращать себе свою форму, он все еще не мог никого спасти. И на улице просто оказались сотни задавленных, умерших и размозженных. Последнее, что увидел мальчик перед тем, как окончательно потерять сознание, — плачущее над ним небо.