Феникс Конохи

      Хатаке Какаши       Чёрные одежды, скорбные лица, витающий в воздухе запах крови, пыли и смерти. Деревня Скрытого Листа оплакивала Четвёртого Хокаге и других погибших, при нападении девятихвостого. Всего пару часов смогли превратить половину селения в руины, а также унести жизни десятков шиноби.       Я стоял в окружении таких же печальных людей, среди которых были и совсем ещё дети, и давно уже старики. Заметил, как бледноглазая Хьюга плачет, комкая в руках носовой платочек. Вспомнил, что она нередко приходила к Кушине-сан, то для осмотра, то просто выпить чашечку чая. Хиёри-сан, кажется. Её живот, не может скрыть даже свободное, почти огромное платье. Ну, надо же…       У кого-то ребёнок родится и будет расти окруженный заботой и лаской, а дочь Героев…       Бросаю взгляд на маленький свёрток, под статуей Воли Огня. Наруто, дочь Минато-сенсея и Кушины-сан. Та, ради кого Хокаге и его жена пожертвовали жизнями, та, в кого запечатали Кьюби. Сирота и главное оружие деревни. Я с тоской смотрю на то, как маленькую девочку уносят люди Хокаге, с осуждением — вслед уходящим Микото-сан и Хиёри-сан. Кушина-сан забрала бы сироту в свой дом, она, сама рано потерявшая родителей, всегда была озабочена проблемами сирот.       Но какое дело живым до мёртвых? У этих женщин свои семьи и свои дети, а я остался на кладбище, ведь оно приютило всех важных для меня людей. Навещаю могилу отца, меняю цветы на надгробии Рин и, лишь потом, подхожу к памятному камню.       — Обито, вчера погиб сенсей. Он, как и ты, вы оба защищали деревню. И ещё… Кушина-сан тоже, я знаю, что у вас были какие-то особенные отношения. Минато-сенсей говорил, что ты был её любимчиком. Они запечатали Кьюби, но сами погибли. Знаешь, она очень расстроилась, когда узнала о твоей смерти… Я часто видел её здесь, она приходила к вам с Рин, а теперь… Теперь приходить буду только я.       Позднее произошло то, чего я не ожидал: Данзо-сама пригласил меня в Корень. Я не желал работать на Третьего, как на Минато-сенсея, но Данзо-сама нужна была информация. Я долго размышлял о том, стоит ли мне согласиться с этим или нет…       С одной стороны приказы Третьего во многом способствовали тому, что Коноха сверх меры пострадала в Третьей войне, и Минато-сенсей. Я мог помочь, если был бы там. Всё же пусть мой шаринган не родной, но я смог бы хоть не надолго задержать девятихвостого, или остановить в критический момент.       Тогда Минато-сенсей был бы жив.       В мире шиноби нет места для привязанностей, любовных или дружеских, не важно. Особое отношение к людям делает нас уязвимыми, что доказал пример моего отца. Привязанности причиняют боль, становятся нашими слабостями, а одно из правил шиноби велит не показывать слабости. Именно так я думал раньше, до того, как обрёл команду, до того как потерял её.       В мире шиноби привязанностям места нет, но в мире людей без них невозможно существовать. Мы ниндзя, но ещё и люди. Узы, что создаются нами, дают нам силу, сплетая вместе судьбы таких разных личностей, как я, Обито и Рин. Но когда узы разрушаются, когда мы теряем хоть один элемент этой связки, то чувствуем боль и пустоту. Привязанности делают людей слабее, но при этом дают силу, чтобы сохранить человечность, несмотря на жестокость мира. Этот урок я выучил слишком дорогой ценой. Ценой жизней всей моей команды.       Тех, кто нарушает законы в мире шиноби, называют мусором, но те, кто бросает своих товарищей в беде, хуже мусора. Как же чертовски прав был Обито! Жаль, лишь, что я не понял этого раньше.       Может быть, стоит прислушаться и к словам сенсея? Он советовал быть осторожным с любой властью, которая отдаёт приказы. О чём именно предупреждал меня сенсей? О Данзо? О Третьем? О Старейшинах? Или речь шла вовсе не об этом?       «Думай своей головой, Какаши. Думай и помни, что у каждого есть слабина в защите. Её могут видеть и могут использовать. Не позволяй людям манипулировать собой через твои слабости.»       Могу ли я доверять Данзо-сама? Каковы его мотивы? Пытается ли он давить на брешь в моей защите? Использует ли он мои привязанности или говорит то, что думает? Какой интерес он преследует и для чего ему нужен я?       Я запутался. И если раньше у меня был кто-то, кто мог дать ответ в такой ситуации, то сейчас…       Последние нити, что держали меня, оборвались под острыми когтями девятихвостого. Отец, Обито, Рин, а теперь Минато-сенсей и Кушина-сан. Я остался один.       — Какаши, ты всё же пришел.       — Данзо-сама, я принимаю ваше предложение.       «Надеюсь, что я сделал правильный выбор, Минато-сенсей.»

***

      Территория клана Нара располагалась недалеко от выхода из деревни, что объясняется возможностью быстро выйти в Олений лес, принадлежащий не одному поколению Нара. Это окраинное положение во многом спасло квартал от разрушения Кьюби.       Соседнему клану Акимичи пришлось не так сладко, одна из атак свирепого лисьего хвоста разрушила несколько зданий, включая лабораторию по производству боевых таблеток и стимуляторов роста, что сильно подорвало как экономическое, так и политическое влияние клана.       Об этом я узнала непосредственно от пострадавшей стороны. Чоуза Акимичи, считавшийся доброй душой и безобидным человеком, в гневе был страшен. Да и не отличался особым умом как его друзья, Шикаку и Иноичи, поэтому узнав, что джинчурики девятихвостого живёт неподалёку, Чоуза-сан решил наведаться к старому приятелю. Ох, сколько же яростных комментариев и гневных проклятий я выслушала в свой адрес, ну не совсем в свой, скорее в адрес Курамы. Лишь веское слово Шикаку смогло заткнуть этого болтезёра.       Сейчас проходя (или точнее проезжая) мимо клана медлительных толстопузов и кожей ощущая их ненавистные взгляды на себе, я была почти счастлива тому конвою, что организовал Третий.       Следом мы проходили менее пострадавшие районы, но и там моё появление сопровождалось крайне холодным приемом. Один раз в меня даже полетел камень от какого-то мальчишки, но АНБУ, что нёс меня успел его поймать.       После этого никаких происшествий не случалось.       Оказавшись на окраинах Конохи, мы направились по узкой маленькой тропинке, едва заметной в траве, к большому двухэтажному зданию, построенному из дерева. Приют был одним из немногих мест, что не пострадали при атаке лиса.       Здание выглядело стареньким, но крепким. Синяя крыша, небольшие окна и бетонные ступени. Восточный лес вплотную подходил к южному выходу, к главному входу вела неширокая каменистая дорожка, а по обеим сторонам от неё располагались клумбы. Сама территория приюта была огорожена высокой (не для шиноби) стеной. С западной стороны были построены детская площадка, различные подсобные сооружения и небольшая беседка, а на восточной стороне расположился «полигон» для тренировок будущих шиноби. Всё же военное поселение, как без этого?       Внутри нас уже ждали. Вокруг Хирузена едва ли не ламбаду танцевали смотрители детского дома. Полная дама средних лет и седой старик с козлинной бородкой и очками.       Так вот какие плюшки даёт пост Хокаге. Интересно… Кажется, я стала лучше понимать желания канонного Наруто.       Пару минут спустя Третий всё же соблаговолил обратить на нас своё драгоценнейшее внимание.       — Волк, подойди, — приказал Хирузен.       — Есть, Третий-сама, — ответил тот АНБУ, что нёс меня на себе всё дорогу.       Я мысленно дала себе подзатыльник. Это надо же! Почти час просидела на руках у человека, и даже не потрудилась узнать у кого. Решив, что лучше поздно, чем никогда, я принялась осматривать мою «ездовую лошадку».       Стандартное облачение АНБУ, пепельные волосы, уложенные в странную причёску, маска волка.       Кажется, я знаю личность моего сегодняшнего транспорта.       АНБУ нёс меня крайне осторожно, его крепкие ладони старались не причинить боли, что не могло не радовать. Он подошел к Третьему, а когда тот подал знак идти, за странным на вид, мужчиной с козлиной бородкой, на минуту заколебался. И я могла его понять. Уж больно неприятным выглядел тот тип, примерно так я и представляла себе маньяков, что увлекаются маленькими девочками. Спорим, что он лоликонщик, Какаши?       Всё же, приказ есть приказ. Поэтому «Волк» неторопливо зашёл вслед за очкастым стариком в комнату. Судя по виду, это был местный медкабинет, оборудованный всём тем, что должно помогать при обследовании детей всех возрастных групп. Я решила не портить первое впечатление, поэтому без воплей и слёз просто наблюдала, что будет дальше.       К моему удивлению, странный мужик оказался врачом (или как называют их в этом мире — ирьёнином). Совершая какие-то манипуляции с чакрой, свитками и, собственно говоря, мной, он важно кивал и что-то записывал в другой свиток. После всех процедур, во время которых я была максимально напряжена, ирьёнин вышел из кабинета, попросив Какаши подождать.       Решив подтвердить свою гипотезу, я стала «играть в ребёнка». Лопотать что-то безсвязное и мило улыбаться (насколько это возможно с едва прорезавшимися зубками). Вдруг мой взгляд «совершенно случайно» упал на маску, а маленькие ручки потянулись к ней. АНБУ перехватил мои руки, и мне не оставалось ничего кроме как расстроится. За время проведённое в этом теле, я хорошо научилась контролировать своё дзюцу плача, поэтому нет ничего удивительного в том, что даже безэмоциональный АНБУ не смог устоять. Из-за маски послышался вздох полный обречённости и смирения, а секунду спустя я смогла узреть лицо моего сопровождающего.       Несите джекпот, я была права. На меня уставились два глаза. Полный боли и тоски чёрный и не менее печальный алый. Шаринган. Не думала, что увижу его так скоро. Ярко алая радужка и три томое вокруг зрачка. Выглядело это как-то слишком жутко, по сравнению с тем, что я представляла, видя этот глаз в манге или аниме.       Нижняя половина лица была скрыта под черной непроницаемой маской.       Хатаке Какаши смотрел на меня, дочь своего сенсея, с такой скорбью и тихой грустью, что я невольно поёжилась, он это заметил и тут же отвёл взгляд.       — Прости, не хотел тебя напугать, — тихо прошептал он.       Кажется, Копирующий ниндзя не так понял мою реакцию. Я весело рассмеялась, выказывая тем самым свою поддержку. Он вновь посмотрел на меня. Я улыбалась и потянулась рукой к его щеке, не чтобы снять маску (хотя хотелось сделать это), а поднятия настроения. От чего то, такое недалекое поведение многих радовало, и да, я научилась этому у Шикамару.       Судя по всему, у меня получилось. Какаши слегка улыбнулся под маской, но после его взгляд снова заволокла пелена боли.       — Ты очень похожа на Кушину-сан, Наруто. Но глаза у тебя, как у сенсея, и смотришь также понимающе и по-доброму. Прости, что не смог защитить их. Я вообще никого не смог защитить.       Я решилась сказать что-то одобряющее, но мой наполовину беззубый рот этому отнюдь не способствовал:       — Улыбнись.       Какаши был удивлен моей просьбой, но постарался улыбнуться. Вышло скверно, даже очень. Пришлось повторить:       — Нет, улыбнись.       Он решил, что я не видела его улыбки и снял маску. Хм, всё оказалось так просто. Какаши и правда оказался красивым парнем лет пятнадцати. Если бы на его лице не застыла эта вселенская скорбь, то я бы влюбилась. Так дело не пойдёт. Он один из моих любимых персонажей и в будущем станет наставником. Я очень хочу помочь ему, но и выдавать себя пока не могу. Хотя…       — Улыбнись по-настоящему.       Какаши чуть свой шаринган не выронил. Что, сенсей, удивила? То ли ещё будет! Вам вот шоковая терапия точно не помешает, даже на пользу пойдёт. Это же не дело — жить прошлым, скорбеть о тех, кого уже не вернуть, существовать на автопилоте, погрязнув в чувстве вины и самокопании. Тем более, что один из ваших товарищей вполне себе жив, и очень деятелен, вон, у Кьюби спросите! Но это я отвлеклась…       Хатаке решил, что «улыбнись по настоящему» означает «сделай ошеломлённое лицо», или (как вариант) я совсем не знаю японского. Постепенно приходя в себя, губы юного АНБУ расползались в улыбке. Всё ещё неуверенной, но более менее живой. Большего я вряд ли добьюсь, по крайней мере, сейчас.       — Прощаю.       Всё звоните в дурку, он готов. Кажется, моя шутка довела Какаши до ручки. Он чуть ли воздухом не подавился, когда спросил:       — Что?       Отвечать я была не намерена. Да и обстоятельства решили всё за Хатаке. АНБУ быстро надел обе маски и устремил своё внимание на вошедшего старичка. Он был не один, а в компании с самим Хокаге.       — Канпу-сан заверил меня, что девочка в полном порядке, разве что психологически развивается несколько быстрее сверстников, но в этом нет ничего удивительного, учитывая кто был её отцом. Возможно, гениальность Минато ещё проявит себя.       — Третий-сама об этом пока рано говорить. До того как джинчурики пойдёт в Академию может многое произойти. Однако сейчас она и правда может делать то, что её сверстники не могут, — сказал старик с козлиной бородкой.       — Например? — спросил Какаши. Это удивило Хирузена, но он ответил.       — Например, она проявляет интерес к рисованию. Шикаку говорил, что у неё неплохо получается, да и говорить научилась неплохо, вполне может произнести несколько больших слов.       — Это хорошо. Некоторые дети с трудом произносят длинные слова, им приходится объяснять всё по несколько раз, прежде чем они смогут повторить, — важно кивнул Канпу-сан, и вмиг посерьёзнел. — Что касается девятихвостого, то он не может повлиять на джинчурики или иным путём вырваться из печати.       — Да, Минато и правда, хорошо постарался. Думаю, он был одним из лучших в фуиндзюцу. После Кушины, разумеется.       — Но Третий-сама, какой бы прочной не была печать, всегда есть риск. Наш приют согласился предоставить джинчурики место, однако не стоит забывать и о других сиротах, что пострадали от монстра. Многие дети лишились своих семей в ту ночь, у нас сейчас значительный прирост подопечных, поэтому…       — Поэтому нуждается в дополнительном финансировании, — недовольно закончил за него Хирузен, на что ирьёнин кивнул. — Я помню о договорённостях. НО и вы помните о своих, Канпу-сан.       — Разумеется, Третий-сама. Матушка Кеири уже подготовила отдельную комнату. И одна из сестёр приюта будет присматривать за джинчурики. Но вы поймите, что у нас нет квалифицированных людей для того, чтобы обезопасить остальных детей от Кьюби, если тот вырвется из печати.       Странно это. Знать, что говорят о тебе, но при этом ощущать, что речь идёт о какой-то вещи, или скорее оружии. Руки Какаши напряглись, ему не понравилось, что меня тут за убойную рогатку держат. Он мне нравится всё больше и больше!       — Джинчурики — не Кьюби, а сосуд для сдерживания силы девятихвостого, — с некой обреченностью возразил Хирузен. Было видно, что он объясняет это уже не первый раз. — Но я вас услышал. Я выделю двоих АНБУ для непредвиденных ситуаций. И да, финансирование девочки будет производиться отдельно от остальных детей.       — Благодарю за проявленные щедрость и понимание, Хокаге-сама, — поблагодарил Третьего смотритель приюта. Сарутоби кивнул и обратил своё внимание на мою «няньку»:       — Волк, ты и Кот останетесь с девочкой. Завтра Тануки сменит тебя.       — А Кот?       — Он приставлен к джинчурики до момента, когда печать окончательно возьмёт контроль над чакрой Кьюби, — Третий вытащил свою не заменимую трубку и затянулся. Когда он заговорил, из его рта повалил тяжёлый сигаретный дым. — Я думаю, где-то год он должен будет провести здесь. После, угрозы разлома печати уже не будет. Тебе всё ясно?       — Да.       — Хорошо, — выпустив облачко густого дыма Хирузен повернулся в дверях и направился из приюта. — Канпу-сан, проводите моих подчинённых в выделенную для девочки комнату, пожалуйста.       — Разумеется, Хокаге-сама. Пойдёмте, АНБУ-сан.       Мы покинули душный медкабинет и направились вдоль широких коридоров в самый дальний конец здания. Ох, не нравится мне это, совсем не нравится.

***

      Комната, что мне выделили была. Была и всё. Четыре стены, старая дверь, что закрывалась с громким хлопком, маленькое окно, выходящее на Восточный лес. Старая узкая кровать в углу, маленький комод с отсутствующей ножкой рядом, напротив стоят два кресла. Самый минимум, но мне и этого хватит.       — Зо, тебе не кажется, что приют явно экономит на оснащении комнаты для девочки, — спросил Какаши, когда его товарищ присоединился к нам в комнате.       — Да, Какаши-семпай. Но Третий-сама дал приказ следить за активностью чакры Кьюби, а не за довольствием девчонки, — голос «Кота» не выражал никаких эмоций, он явно был не в восторге от своей новой миссии.       — Хм, вот как, — помолчали.       Я подошла к комоду и потянула за самый нижний ящик. Внутри оказался комплект постельного белья и бледно-желтая пижама. Сойдёт.       Следующий ящик содержал в себе пару теплых кофт, синие брюки и серую юбку. Это ясно, это понятно. Зима всё же впереди. Поверх одежды лежал альбом и простой карандаш. Отлично, живём!       До верхнего ящика я не смогла добраться. Увидев это, Какаши взял меня на руки и открыл ящик. Он оказался пуст, что я поспешила прокомментировать, в ответ на моё недоумения Волк тихо засмеялся. Хороший знак. Может у меня получится расколоть тот кокон боли и скорби, что осталась в сердце этого несчастного ниндзя? В той жизни слышала, что дети это могут, вызывая у взрослых какие-то особые чувства или что-то в этом духе. Я должна попробовать, датебайо!       Со стороны двери послышались звуки и в комнату зашли двое женщин.       Кеири-сан, та самая пухлая женщина, привела с собой мою няньку, а сама предпочла уйти. Молодая, женщина в черных одеждах и белым платком на голове. Миниатюрное телосложение, русые волосы до плеч, длинная чёлка скрывает серые глаза. Она поклонилась в приветствии и сказала:       — Здравсвуйте, меня зовут Морикава Мэдока, с этого дня я назначена присматривать за девочкой.       — Здравствуйте, Мэдока-сан. Можете называть меня Волк, а его, — Какаши кивнул на своего сокомандника, — Кот.       — Конечно, Волк-сан, — кивнула она и обратила своё внимание на меня. — Ты Наруто, не так ли? Меня зовут Мэдока, если тебе что-нибудь нужно спрашивай у меня.       Морикава мило улыбалась и говорила чистым звонким голосом, её хотелось слушать и слушать.       Эта женщина стала моей первой привязанностью в жестоком мире шиноби.       Привязанностью, которая принесла боль и песню ветра.

***

      С Морикавой-сан мы быстро подружились. Она была спокойной, доброй и заботливой. Не смотрела на меня как на ничтожество, не пыталась испепелить взглядом, не игнорировала. Первое время она помогала мне освоиться в приюте. Знакомила с распорядком дня, с обязанностями, которые выполнялись всеми детьми, провела экскурсию, чтобы не заблудилась. И я была ей очень благодарна за это.       Оказалось, что смотрителям приюта удалось выбить финансирование для реконструкции всего здания. Это означало, что вместо футонов теперь поставили кровати, зимой спать на холодном полу было чревато простудой или чем посерьёзнее, большие комнаты для мальчиков и девочек разбили на маленькие комнатушки, в которых жили по четыре человека. Закупили новую одежду для детей. Всё же зима близко.       Комнаты же попечителей располагались на втором этаже южного крыла, прямо над моей комнатой, за исключением Мэдоки-сан. Никому было не нужно, чтобы джинчурики шастала по всему приюту в поисках своей няньки, поэтому Морикаву-сан поселили в соседнюю комнату, рядом с кухней. Мне было неловко, когда я об этом узнала. Но Мэдока-сан только улыбнулась на мои извинения.       Она и ещё одна женщина Ноно-сан, оставили свою карьеру шиноби для помощи в приюте. Я помнила, что Якуши Ноно в будущем умрёт от руки своего приёмного сына на одной из миссий и это окажет сильное влияние на Кабуто. Его я тоже встретила, кто бы мог подумать, что такой милый мальчик в будущем принесёт столько проблем. Я решила приглядывать за ним, всё же врага надо знать в лицо. И если есть такая возможность, то почему бы не понаблюдать за ним. Вдруг пригодится?       Он ничем не отличался от сверстников, разве что был действительно очень старательным парнем. Он старался заслужить похвалу от Ноно-сан, схватывал всё на лету и предпочитал спокойный отдых, активным играм с ребятами. Единственный, кто мог втянуть его в коллектив, был Уруши. Громкий, грубый и прямолинейный до неловкости.       В первую нашу встречу он подсел напротив меня и спросил:       — Почему тебя называют монстром? Ты странная? Или плохая?       Я пребывала в шоке. Разумеется, я слышала шепотки за спиной. Я знала, что будут думать дети тех, кто погиб во время нападения Кьюби. Я видела взгляды полные презрения и ненависти от Кеири-сан, многие сироты брали пример именно с неё. Их острые, жгучие слова брошенные мне вслед, сильно задевали, ведь я совсем не привыкла к такому отношению, но при этом мне было легко делать вид, что я не понимаю оскорблений. И вот теперь…       — Эй, ты чего молчишь? Я задал тебе вопрос! — терпение мальчика закончилось, и теперь он желал получить ответ.       — Прости, но что такое монстр? — я решила следовать принципу: не знаешь, что делать — коси под дурочку.       — Эээ, то есть ты не знаешь, что значит монстр? — после моего кивка, Уруши сказал.       — Ты странная. Ладно, слушай. Монстрами называют, чудовищ, то есть тех кто делает плохие вещи и приносит людям зло. Вот я и спрашиваю, почему тебя называют монстром?       После такого объяснения, я даже не знала, что ответить. Не могла же я начать объяснять, что мостром считают Кьюби, который в будущем станет чуть ли не символом Конохи, а я всего лишь тюрьма на ножках. Пришлось и дальше играть в идиотку:       — Я не знаю.       — Что? Почему? Кеири-сан самая старшая и самая умная. Она сказала, что монстрам не место рядом с нормальными детьми. И ещё говорила, чтобы мы держались от тебя подальше и ещё…       Что ещё сказала Кеири-сан осталось для меня загадкой, потому что Морикава-сан быстро прогнала Уруши и забрала меня из общей столовой.       После этого я стала расспрашивать Мэдоку-сан о том, почему меня считают монстром и не хотят играть? Не то чтобы мне нужны были ответы, скорее я пыталась «легализовать» свои знания. Вместо Морикавы ответил АНБУ. Он кратко пояснил, что если я не помню, это не значит, что такого не было и посоветовал не обращать внимание на слова какого-то ребёнка.       Вообще, мне не очень нравился Зо. Он был исполнительным и сдержанным шиноби, но явно не любил меня. Хотя мне кажется, что он вообще никого не любил. Из разговоров взрослых я смогла узнать, что Зо очень сильный сенсор и его направили приглядывать за моей печатью, а в случае подозрительной активности усилить её.       Это в значительной мере осложняла мои планы насчёт Курамы, точнее его силы.       После первого опыта с чакрой Кьюби и собственной системой циркуляции я заметила, что золотистая чакра не только насыщает энергией, но и улучшает физические данные. Так, я уже не испытывала проблем с различием иероглифов и могла спокойно читать. Другое дело, что из доступных книг не было ничего кроме сказок. Эх, печально, но поправимо. Всё равно я пойду в Академию шиноби и смогу читать то, что пригодится в этом мире.       Вместо размышлений о том, как мне взять книги из библиотеки Конохи, следовало подумать о том, как приучать тело к золотистой чакре девятихвостого. Я планировала, по чуть-чуть направлять золотистую чакру в собственную систему циркуляции, но из-за сенсорских способностей Кота, могла это делать лишь изредка. Я заметила, что АНБУ меняются каждую ночь, вместе с Котом на расстоянии всегда находился один из АНБУ. Зачастую это были Хикару-чан, так же известная как Тануки или некто, носивший маску обезьяны. Какаши редко заступал на смену, но я каждый раз ждала именно его появления, ведь он единственный из АНБУ, кто видел во мне не джинчурики, а ребёнка. Мне нравилось такое отношение, даже очень.       Ночью, когда Зо уходил спать, один из АНБУ должен был оставаться в комнате и следить за мной.       Именно по ночам я и стала работать с чакрой лиса. Отделяла золотистую остаточную чакру и запускала её в свою систему циркуляции, каждый раз одно и то же количество, поглощалось моей голубой энергией. Я чувствовала прилив энергии и силу, что переполняла меня. Я пока не могла направить золотую чакру Курамы в какое-то определённое место, но и тех успехов, что имелись мне хватало. Так я начинала свой путь шиноби, датебайо!

***

      В выделенной комнате я проводила большую часть своего времени и выходила из неё только вместе с Зо и Мэдокой-сан. Поскольку я являлась самой младшей в приюте, то не могла выполнять ту же работу, что и остальные дети, не говоря о том, что мне приходилось многому учиться. Основам счёта, письма и чтения меня обучала Морикава-сан. Она же поясняла мне о правилах приюта, и учила вести себя в обществе. Разумеется, это было для меня не новостью, но я просто внимательно слушала её приятный мелодичный голос. Он был прекрасен, особенно когда она пела.       В одну из ночей мне приснился кошмар, на деле же смутные воспоминания прошлого, из-за чего я даже расплакалась. Ну, а что, я ребёнок, имею право! Тануки тут же доложила об этом Зо и Мэдоке-сан. Кот сказал, что всё нормально, оставил Морикаву-сан разбираться с моей истерикой. Эх, правду говорят, мужчины не выносят женских слёз. Или же громкого плача? Не так уж и важно, потому что Мэдока-сан посадила меня к себе на колени и принялась расчесывать пальцами мои красные, отросшие волосы.       Они едва касались плеч и обычно я могла использовать синюю ленту Кушины, которую Третий отдал как часть моих вещей. Но сама процедура перебирания волос была очень приятной и успокаивающей, нежные пальцы зарывались в шелковые пряди и мягко массировали кожу головы. Я успокаивалась от приятных ощущений.       В тот раз я впервые услышала пение Мэдоки-сан. Ласковый и чистый голос, будто таинственное заклинание, успокаивал, заставлял забыть все печали и слушать, слушать, слушать…       Синяя птица (Ikimono-Gakari — Blue Bird) всегда была моим любимым опенингом из Наруто, но в исполнении Мэдоки он зазвучал совсем по-другому. С того самого дня я стала каждый день просить Мэдоку-сан спеть мне. Она краснела, отнекивалась, но в конечном итоге начинала пела.       Именно в такие моменты тоска по прошлому, оставленному в том мире, и тревога о будущем отпускала моё сердце. А я будто окуналась в умиротворение и трепетный покой. Позже я стала замечать, что находясь с разными людьми, я ощущала разные эмоции. Совсем не принадлежащие мне.       Память «фанатки» тут же подкинула мысль о том, что первая джинчурики Кьюби — Мито, также могла ощущать эмоции других людей. Подумав об этом на досуге (его у меня хватало), я пришла к выводу: что причиной моей вдруг возникшей эмпатией стали мои эксперименты с чакрой Курамы.       Я ещё в академии не учусь, а уже успела внести изменения в канон, пусть эти изменения касались лишь меня, но ведь это и так понятно.       Я не та Наруто, что станет хулиганить и влезать в драки, бросаться в бой не подумав, да и вряд ли я смогу так же смело идти навстречу жизненным испытаниям с улыбкой во все тридцать два. Нет, не та душа, не то тело, не тот человек. У меня совсем другой характер, нежели тот, который был у канонного Наруто: не столь импульсивный, а более спокойный, да и тишину я люблю, так что шумной меня не назовёшь.       Хотя как знать, ведь в этом мире уже происходят изменения моей личности. Стираются воспоминания из прошлого, оставляя за собой навыки и знания канона. Факты о прошлой себе уже едва можно вспомнить, даже имени не знаю, забываются лица близких людей, семьи и друзей. Да и фразочка эта сама собой вырывается, датебайо! Вот!       Когда я умерла в той реальности мне было двадцать, а сейчас я ощущаю себя каким-то подростком, не ребёнком, но и не взрослым человеком. История Бенджамина Как-то-там-его (тьфу, забыла!) только со мной в главной роли. Замечательно!       Ну, это предположим не столь важно. Ведь всего лишь пара лет в новом теле показали насколько тяжко переносить социальную изоляцию. Мне нужны люди: друзья, приятели, привязанности. Хоть кто-то, кто не даст мне чувствовать себя одинокой в этом жестоком и совсем не дружелюбном мире.

***

Морикава Мэдока       Сколько себя помню, я всегда безропотно выполняла любой приказ.       Будь то убийства, шпионаж или даже ликвидация потенциальной угрозы в лице товарища, мне было всё равно для чего я это делаю, что будет с теми сведениями, что я передам Данзо-сама и что сделал тот, кого мне поручено уничтожить.       В Корне нет своих и чужих. В Корне нет лишних мыслей и чувств. В Корне есть приказы, печать молчания и верность. В Корне нет места сантиментам, капризам или неповиновению.       Я прекрасно осознавала это, за это Данзо-сама ценил меня, а ещё он слишком ценил мой голос, голос, что туманил разум и диктовал мою — а точнее Данзо-сама — волю.       Я отправилась на миссию по добычи ценных сведений для Конохи. Она не была слишком сложной для меня, ведь я, как и большинство куноичи Корня, специализировалась на шпионаже. На искусстве проникать во вражеские формирования и компании, соблазнять наиболее восприимчивых ниндзя и заставлять их говорить, показывать нужное, посвящать меня во все их тайны, а после убивать не оставив доказательств своей причастности.       Стоит ли говорить, что подобные миссии стали редки для куноичи после создания Какурезато. Сейчас ниндзя преимущественно выполняли роль военного формирования, позволяя себе открытые противостояния. А ведь в эпоху воюющих государств, кланы сражались на стороне того, кто больше платит. И куноичи были лучшими разведчиками, так как в слабой и глупенькой девушке даже опытный шиноби мог не заметить угрозы.       Моя бабушка в ту пору была крайне красивой и умелой любовницей, но ещё лучше она была в техники скрытого убийства, которая помогала ей избавиться от цели не выдавая себя и перекидывая подозрения на тех, кого она не желала убивать самостоятельно. Именно поэтому она смогла пережить многих мужчин того времени, включая братьев Сенджу и Учиха. Этому опасному искусству она научила не только мою мать, но и меня. Именно это, а также техника гендзюцу отца способствовали тому, что я стала одной из лучших куноичи Корня.       Однако даже у самых лучших бывают неудачи.       Из-за этой неудачи я едва не провалила задание.       Первое правило куноичи, специализирующейся на шпионаже гласит: никогда не влюбляйся в цель своей миссии. Но правила продиктованы разумом, поэтому мало волнуют сердце, а что, действительно волнует сердце, так это тот самый мужчина, от одной мысли о котором даже на щеках профессиональной убийцы вспыхивает смущенный румянец. Я, как и большинство куноичи, уступила любви, а не долгу, ведь женщина во мне оказалась сильнее.       Впрочем я не просто куноичи, а ниндзя Корня. Я не имею право на чувства. В Корне нет место эмоциям, только приказ и успех миссии имеют значение. Ничего больше.       Я задушила подушкой своего возлюбленного, своего любовника, свою цель.       «Задание выполнено,» — вот о чём, я подумала, когда смотрела в полные боли от предательства глаза своей первой любви, в глубине которых затухал огонь жизни.       Слёзы катились по моим щекам, но ни единый всхлип не вырвался из горла. Я душила собственную боль и скорбь, как и его, несколько минут назад. Приказ — это приказ, а для привязанностей нет места в Корне.       Но и не только этим осложнилась моя миссия. Спустя несколько месяцев обследование подтвердило мои опасения. Я ждала ребёнка, причём от того, кого собственноручно убила. Недопустимо.       — Недопустимо, — именно это сказал Данзо-сама давая приказ ирьёнину. Я всегда безропотно выполняла приказы, даже если приходилось убивать, даже если ребёнка, даже если собственного.

***

      Следующая миссия показалась едва ли не насмешкой. Данзо-сама приказал «оставить Корень и уйти в приют для сирот». Моим именем было Морикава Мэдока, совсем забытое мной имя, данное родителями при рождении, а не Данзо-сама для очередного задания. Как он объяснил: я должна была стать воспитательницей одной, заинтересовавшей его, девчонки. Джинчурики Кьюби.       Я и сама заинтересовалась сосудом Биджу, а узнав о том, что девочка являлась дочерью Четвёртого, этот интерес лишь возрос.       Я едва не разочаровалась, когда увидела, что грозное оружие Конохи, представляет из себя. Маленькая, румяная, с расстрёпанными красными волосиками. Похожа на помидорку. Единственным, чем она отличалась от детей, которых я уже полгода наблюдала в приюте было то, что она ровно стояла, чётко говорила и всё схватывала на лету. Возможно, из неё выйдет толк.       Я была приставлена к этой девчонке вместо матери, вместо учителя, вместо телохранителя, она же, вопреки моим опасениям, была абсолютно не проблемной. Тихая, старательная, неглупая. Ей не нужно было объяснять одно и тоже по десятку раз, она не влезала в конфликты с детьми, была внимательной и вежливой.       Она даже начала мне нравится. Я заботилась о ней, учила её, успокаивала, стирала её вещи, отводила на приёмы пищи или купание, выполняла ту миссию, что поручил Хокаге. Задание данное Данзо-сама я также выполняла. Наблюдала и докладывала о способностях, чертах характера и, конечно же, о состояние печати. За ней же следил Зо, АНБУ, преданный Хокаге до щенячей преданности, хотя он мог также думать и о моей верности Данзо-сама. Впрочем он был не единственным знакомым лицом. Якуши Ноно, странствующая монахиня, легендарная куноичи Корня. Почему легендарная? Она единственная смогла уйти и не умереть при таинственных обстоятельствах через месяц. Мы никогда не были близки, но понимали друг друга. Похожая работа, такие же задания и проблемы, а при нашем положении воспитательниц в приюте ещё и одинаковые эмоции.       Как бы то не было, но даже моя ледяная броня таяла изо дня в день в обществе маленьких детей. Слишком эмоциональными они были, слишком наивными и открытыми. Я даже стала бояться того, что отзывалась в моей душе в ответ на смех и радостные визг, который с завидным постоянством испускали из себя эти маленькие существа. Нет, это не было умиление, о котором говорила Ноно-семпай, не было и раздражением, которого я ожидала. Я не могла назвать эти эмоции счастьем или трепетом, как предполагала Киери-сан, хотя переубеждать её я не стала. Эти чувства больше тревожили меня, чем радовали, я долго искала им название, а когда нашла, то захотела хорошенько ударить себя.       Обида, тоска, сожаление и стыд — вот, что пробуждало во мне нахождение среди маленьких людей. Я обижалась на несправедливость того, что эти дети живут, а моему было недозволенно даже родится, я тосковала по будущему, с любимым человеком и нашим ребёнком, которого была лишена из-за своей работы и долга перед Данзо-сама, сожалела о содеянном и стыдилась. Я стыдилась своих чувств, ведь куноичи Корня не должна была их испытывать, я стыдилась своего решения выполнить приказ, и стыдилась того, что даже после всего этого продолжила быть верной Данзо-сама. Смятение и непонимание собственных эмоций приводили в замешательство, заметное не только мне. Ноно-семпай в один из вечеров после отбоя позвала меня выпить с ней. Посчитав, что мне не будет лишним утопить свои, вдруг вынырнувшие из глубин души, чувства в чём-то по-крепче чая, я не стала отказываться от приглашения. Вот только, вечер, который, как я думала, должен был вернуть всё на круги своя, изменил меня полностью.       Ноно-семпай начала говорить размеренно и спокойно, я и сама не заметила, как мы перешли к теме политики подавления эмоций в Корне. Она рассказала о своём прошлом, о том, как стала лучшей шпионкой и том, что сделали с ней ниндзя из Кири, однажды поймав. Даже я, человек, убивший свою первую цель в возрасте двенадцати лет и с тех пор прошедшая через многое и многое повидавшая, с ужасом слушала исповедь странствующей монахини. А когда Ноно-семпай продолжила говорить о том, что с ней было после возвращения, в штабе Корня, я и вовсе ощутила, как мурашки побежали по всему телу.       Страх, то чувство, которое шиноби должен убить в себе, но есть вещи, которые вызывают почти животный ужас. Я никогда не задумывалась о том, что ни одна куноичи Корня не была старше тридцати лет, ни одна из куноичи Корня не имела семьи, ни одна из куноичи Корня не могла уйти из Корня. Кроме женщины, которая сидела рядом и спокойным голосом рассказывала о том, что возрождало во мне давно забытое чувство.       — Я ушла из Корня, поскольку для меня подобные пытки не столько от врагов, сколько от, пусть и условно, товарищей были болью гораздо большей, чем я могла сносить. Вижу ты под впечатлением. Нас учат видеть ложь, нас учат лгать так, чтобы невозможно было проверить, но… Я не лгу. Просто потому, что о таком невозможно соврать. Но, знаешь, Мэдока-сан, я нашла свой покой. То, что держит меня в этом мире и заставляет просыпаться по утрам. Мой стержень, который не позволяет свихнуться. Это дети, мои подопечные, приёмные дети. Особенно, Кабуто, он так похож на меня в детстве, только мальчик и внешность другая. Может быть и ты начала чувствовать боль, из-за того, что твои эмоции, столько лет сдерживаемые внутри, хотят найти свой покой?       — Я не знаю, что сказать. Я не думаю, что мне нужен покой.       — Хм, ты ошибаешься. Не может шиноби жить не имея покоя. Иначе, с нашей-то профессией, мы превратились бы в бесчуственное оружие для убийств и умерли бы вскоре после этого. Потому что оружием может быть снаряжение, но не человек. Мы все люди, как не взгляни. И каждый ищет покой для своих противоречивых чувств. У меня — это дети. У Зо — коллекционирование фарфоровых статуэток, ты не знала? У Третьего-самы — флирт с молоденькими девушками. За это он нередко получал от жены. А вот у Данзо-самы, не удивляйся ты так, — ведение дневника. У каждого ниндзя есть что-то, что оставляет его, пусть бесчуственным и хладнокровным, но человеком.       — Я подумаю над этим.       И я правда думала, что будет мои покоем? Какое занятие? Кто-то из людей? Если покой ищет даже Данзо-сама, то…       Ответом на мои сомнения и поиски, стала плачущая от ночного кошмара девочка с красными растрепанными волосами и бьющей тело истерикой. В первую секунду, как я увидела её, хотелось броситься назад, чтобы найти того, кто успокоит ребёнка, я совсем не сильна в этом. Однако Зо скинул обязанности по приведению джинчурики в чувство на меня, и за это я готова была его убить. Но здраво рассудив, что меня никто за это по головке не погладит, а за то, что убила человека Хокаге на глазах у девочки ещё и постучат по голове, я стала думать, как успокоить этого ребёнка.       Джинчурики почти не плакала и это был первый раз на моей памяти, когда она столь ярко проявляла свой страх. Не найдя другого решения проблемы, я посадила её на колени и запустила пальцы в отросшие за время пряди. Мужчинам нравилось, когда я перебирала им волосы, и как оказалось, на детях это тоже работает. Девочка расслабилась и начала немного успокаиваться. Лунный свет, отражающий на маленьких щеках девочки дорожки слёз, мягкость недлинных волос и тепло маленького тела, что так по-детски доверчиво искало во мне, хладнокровной убийце, утешения и поддержки настроили меня на то, чтобы сделать странную, но очень приятную вещь.       Я запела, используя свой голос для успокоения, а не для возбуждения, для создания приятного трепета в душе, а не страха передо мной. И ответ неожиданно нашел меня.       Мятущиеся чувства, перемешанные с долгом эмоции наконец-то перестали терзать мою душу. Я нашла покой.       И разделила его с Наруто, которая с того самого вечера просила меня спеть постоянно. А я… А я и не была против, хотя и смущалась того блаженного умиротворения, что впервые с момента смерти родителей, окутывало меня, подобно объятиям матери.       Я нашла покой, а ещё была благодарна за это и стойкой Ноно-семпай, и наивной Наруто-чан. А потом поняла, что вместе с покоем в моём сердце появилась привязанность к двум этим разным во всём от возраста, до характеров женщинам.       Это заметила не только я. В Корне нет места привязанностям. И если я об этом забыла, то Данзо-сама нет.        В Корне нет места чувствам. Я осознавала это. Почти так же хорошо я осознавало, что я больше не могу справляться с обязанностями куноичи Корня. Вот только…       Из Корня не уйти, не сбежать и не уволиться. Особенно тем, кто знает слишком много. Единственным выходом для меня была смерть. Я знала на что иду, как и Ноно-семпай знала, что это миссия будет для нас последним заданием.       Прощаясь со своей подопечной, как это было нужно для приличия, я неожиданно поняла, что эта мелкая девчонка стала мне дорога. Возможно, я видела в ней своего нерождённого ребёнка, а может быть из-за того, что я долгое время заменяла ей мать мой давно забытый инстинкт дал о себе знать? Уже не важно.       Последняя миссия. Прощание, без слёз и глупых речей, по крайней мере, с моей стороны. Песня тишины.       «Прощай, Наруто, частичка меня будет рядом, приглядывать за тобой… Встречайте меня, мама, папа и ты, Кейчи-кун, наш ребёнок, которого я так глупо погубила. Я умираю и смогу быть с вами,» — последние мои мысли.       В Корне нет места привязанностям, но я уже не в Корне.

***

      Что ж азы психологии, что я усвоила во время обучения не прошли даром и очень пригодились в этом мире. Я знала как именно и из-за чего люди реагируют на меня так и не волновалась по этому поводу. Кто-то мне сказал, что если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если её решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно. Следуя этому не хитрому правилу, мне удалось сконцентрировать своё внимание на важных вещах. Итак, из-за своей эмпатии я проморгала момент, когда скромный приют почтил своим присутствием один из старейшин Конохагакуре — Шимура Данзо.       Я должна была помнить, что он придёт в приют и станет давить на руководство, чтобы добиться своих целей. Однако чувства окружающих, собственный интерес к новым возможностям и моя дырявая голова не способствовали здравомыслию. Само присутствие Данзо я почувствовала в один из дней. С ним были двое АНБУ Корня: один был из Абураме, почти не читаемый, а второй — Орочимару. Эмоции санина читались вполне легко, зачастую это было: чувство превосходства, скука и какая-то непонятная тоска, которая засела глубоко в сердце этого змея. Данзо же помимо чувства своего превосходства над остальными, тихой скорби и страха смерти, постоянно ощущал завистливую злость или же злостную зависть (как я поняла на своего соперника — Хирузена). Эти эмоции не помешали двум мерзким типам найти меня взглядами, во время общей прогулки. Я даже вздрогнула от их пристальных взглядов. Перед глазами тут же предстала картина того, как маленькую беззащитную лягушку препарирует чокнутый учёный, чтобы из спортивного интереса узнать, что внутри у бедняжки. От подобного сравнения меня внутренне передёрнуло, а внешне я продолжала перебирать руками песок, куличики там всякие делать и прочее. Пусть лучше думают, что я маленький наивный ребёнок, который ничего не опасается и просто живёт своей детской жизнью.       К счастью визит не продлился долго. Получив то, что хотели, Данзо и АНБУ ушли. Ушли вместе с Кабуто, наивным и решительным мальчишкой, который очень привязался к своей воспитательнице, в прочем не мне его осуждать… Неожиданностью стало то, что спустя месяц из приюта ушла Ноно Якуши. А чуть позже и та, чей уход я не только не предвидела, но и не хотела допускать даже в страшном сне — Морикава Мэдока. Я просила её остаться со мной и не уходить на эту миссию, умоляла, капризничала, пыталась шантажировать, но в серых глазах застыла тихая решимость.       — Морикава-сан, пожалуйста, не оставляйте меня одну. Я вас очень прошу, не уходите, — я крепко вцепилась в рукав женщины, но что может двухлетний ребёнок, если куноичи из АНБУ всё для себя решила.       — Наруто, я с радостью осталась бы с тобой, но не могу. Эта миссия поможет приюту с финансированием.       — К чёрту финансирование, даттебайо! — не выдержала я.       — Наруто, не выражайся так. Это не хорошо, — строго отчитала меня Мэдока-сан, а после голос её стал мягче и тише.— И где только набралась таких выражений? Впрочем, не важно. Наруто, у меня есть причины пойти на эту миссию, понимаешь? Личные мотивы.       К несчастью, понимала. Эмоции Мэдоки-сан говорили громче и яснее любых слов. Сожаление, решительность и смирение перед лицом смерти.       Картинка сложилась в голове с кристальной чёткостью. Личные мотивы. Причины, по которым Мэдока-сан оставляет меня одну. Приход старого интригана Данзо. Его интерес к моей персоне. Болезненная привязанность Морикавы-сан к своей воспитаннице, которую я не могла не ощущать. Её желание умереть, чтобы что-то исправить, доказать.       — Пожалуйста, не надо идти на смерть из-за меня.       Большие серые глаза в удивлении распахнулись. Её пухлые губы приоткрылись и беззвучно шевелились, силясь что-то спросить. Я подняла взгляд на женщину, которая не заменила мне мать, но стала важным человеком в моей жизни. Я плакала от отчаяния, ведь знала, что Данзо не позволит ей вернуться живой. Не той, кто сможет влиять на джинчурики. Будь ты проклят, старый маразматик!       Отойдя от шока, Мэдока-сан улыбнулась мне усталой улыбкой и потрепала по голове. В её глаза всё также горела решимость, а я цеплялась взглядом за её черты. Это последний раз, когда я вижу женщину живой. Мы обе знали это.       — Я спою тебе.       — Не надо. Лучше научи петь меня. Я хочу спеть тебе однажды также…       Последняя ниточка. Но Морикава-сан только проводит руками по моим волосам.       — Это похвально, Наруто. Музыка — это моя отдушина, мой покой, мой стержень. Только песня может выразить все мои чувства и успокоить их. Универсальный язык эмоций и мыслей, если можно так выразиться…       — Поэтому я и хочу спеть для тебя…       Впервые я позволяла такую фамильярность. Впервые она говорила о личном. Мы столько ещё не сделали, а это «впервые» грозит стать " единственным разом». Чёрт, так не должно быть!       — Знаешь, Наруто. Мой голос большая часть людей воспринимают как оружие, — на мой удивлённый взгляд она с улыбкой пояснила. — Гендзюцу или искусство иллюзий зачастую накладывают с помощью глаз, но этот способ не единственный. Глаза влияют на один из органов чувств, но есть и другие. Голос может также создавать иллюзию, зачастую более правдоподобную, потому что слова вызывают в сознании человека ассоциации, которые он представляет сам и от этого охотнее верит в них. Я часто использовала свой голос, чтобы создавать иллюзии.       — Вот как. Я даже не задумывалась об этом.       — Тебе ещё рано думать о таких вещах. Ты ещё даже в Академии не учишься, чтобы слышать мелодию Тишины.       — Разве у Тишины есть мелодия?       — Хахах. Если ты и правда хочешь петь как я, то тебе придётся научиться слышать мелодии тишины, пустоты, боли и… возможно, смерти.       — Предпочту слушать ветер. Шорохи и свисты — вот мой аккомпанемент!       Какую угодно скажу ахинею, только бы продлить этот миг, который больше никогда не повториться.       — Тебе подходит, Наруто. Слушай ветер, и иди туда, куда он тебя позовёт. Слушай песню, которую я буду петь вместе с ветром.       Женщина притянула меня к себе и запела своим завораживающим голосом. Мы обе понимали, что означают слова этой песни: прощание и обещание всегда быть рядом.       — (Flow — Sign)…Ведь знала ты все тогда,       Что для меня ты звезда,       И я тебя не отпущу из объятий никогда.       И этот знак не пропал,       Что я тогда показал,       А эта боль смогла тогда защитить тебя.       И этот ветер твердит:       За этим шрамом иди.       А если так, то уже боятся просто нечего.       Не забывай вдохновлять,       Улыбкой веру внушать,       А эта боль смогла тогда защищать тебя.       А эта боль смогла тогда защитить тебя.       И эта боль всегда лишь будет защищать тебя.       От воспоминаний нахлынули слёзы, но я даже не думала их сдерживать. Когда можно будет проститься с дорогим человеком как не на похоронах. В той жизни, где не было ниндзя и чакры, маленьких детей старались не брать на такие мрачные прощания, чтобы «не повредить психику ребёнка».       Но мир шиноби значительно отличался от того мира. Здесь детей посылали на войну, заставляли рисковать своей жизнью, что уж говорить о похоронах. Шиноби редко доживают до седых волос. Раз в полгода кто-то умирал на миссиях, и это в мирное время! Их имена становились ещё одним «украшением» памятного камня, у которого сейчас я стояла. Сегодня имен на камне стало больше. Морикава Мэдока погибла при выполнении миссии в стране Мороза. Август принёс дожди, и чувство одиночества, которое возникало каждый раз, когда я понимала, что больше нет дорогого человека. Нет в живых.       Я смотрела на её умиротворённое лицо, будто ощущала исходящий от тела молодой женщины холод. Руки сложенные на животе покрыты ранами, которые уже никогда не заживут. Её заботы мне особенно не хватало.       Пусть это эгоистично, но сейчас я больше жалела себя, чем Мэдоку-сан. Она оставила меня наедине с теми, кто ненавидит меня, забрав с собой ласку, которой мне никогда не хватало, и спокойствие своих сдержанных чувств.       К похоронам мне пришлось покупать черное скромное платье, что было не сложно (из-за специфики жизни в военном поселении подобное можно было найти в любом магазине одежды), однако Кеири-сан, которой пришлось идти со мной за одеждой, была очень недовольна. Я ужасно скучала по спокойствию Мэдоки-сан. Но теперь уже не могла почувствовать её эмоции. Уже никогда.       По щекам стекали слёзы, всё же в этом новом мире у меня пока не было друзей или семьи, которые остались за границей смерти и перерождения, поэтому Мэдока-сан стала своего рода другом или, скорее, тётушкой. Я привязалась к ней, поэтому смерть близкого человека сильно ударила по мне.       С очередным судорожным всхлипом перед моим лицом возникает носовой платочек. Я поднимаю взгляд на молодого парня и благодарно киваю, на улыбку я сейчас не способна. Спасибо, Какаши.       Да со мной на похоронах присутствовал АНБУ и не кто-нибудь, а Какаши Хатаке. Человек, который лучше прочих понимал мою скорбь, ибо сам переживал собственную. Он пришел в свой единственный выходной, чтобы поддержать меня, чтобы я не была одна. Мне нужно как-то отблагодарить его за такое участие. Но это потом.       А пока…       После того как все желающие, которых было до смешного мало, возложили на камень цветы и разошлись, я наконец-то решилась. Подойдя к надгробию, я присела и положила свой скромный букетик из полевых цветов рядом с остальными.       Вдруг резкий порыв ветра подхватил тонкий аромат ириса и в моей голове вновь звучит голос моей первой привязанности. Её последние слова. И эта боль всегда лишь будет защищать тебя.       Я улыбнулась дрожащими губами.       — Пора возвращаться, Какаши-сан.       — Ты уверена, Наруто? — внимательно смотрит единственным видимым глазом. Пытается понять серьёзно ли я говорю? Или ищет что-то ещё? Можно было бы попытаться прочитать его эмоции, но для меня это сложно. Не сейчас, не на кладбище, не там, где остались любимые люди этого человека. Мне хватает и своей боли.       — Да, мы попрощались.

***

Третье лицо       После смерти Морикавы-сан Зо пристально следит за Наруто и особенно за чакрой Курамы. Ведь лис мог воспользоваться расшатанными нервами и скорбью по Мэдоке-сан и подтолкнуть маленькую отчаявшуюся девочку к срыву. Срыву печати подавления. А подобный исход был бы катастрофой.       Она понимает причины, понимает возможные последствия, понимает и отношение окружающих, которые кидали в сторону ненавистной джинчурики такие настороженные взгляды, будто девочка в любую минуту могла взорваться и унести с собой в могилу всех окружающих. Отгородиться от этого почти животного страха, вечного чувства напряженности и собственной тоски было невозможно. Эмоции душат своей интенсивностью, и Наруто задыхается ими, стремится выцепить для себя хоть минутку спокойной пустоты, но люди совершенно не понимают, что в нынешнем состоянии ей нужно одиночество и время.       Масло в огонь добавляет и сам Кьюби, ведь каким бы милашкой не казался Курама, но он был демоном. И изводить людей было чем-то вроде хобби. А поскольку единственным человеком к сознанию которого он имел доступ была его новая джинчурики, то и «развлекался» он за её счёт.       «Будь я в самом деле маленькой двухлетней девочкой, то, наверняка бы, поддалась на его уловки. Однако не на ту напал, даттебайо!» — думает красноволосая девочка, которой на вид не больше двух.       Возможно, они бы могли поладить, но попасть в подсознание у попаданки не получалось. От того ни демон, ни уставшая душа не могли встретиться и поговорить тет-а-тет. Однако древний лис, проживший почти тысячелетие, неплохо изучил человеческую природу и мог манипулировать чувствами и желаниями людей. Он нагонял тяжелые сны, после которых просыпаешься в холодном поту и не можешь уснуть. Снова и снова показывал смерть родителей Узумаки, крушение Конохи, возможную гибель Морикавы-сан, картины которой порождало сознание девочки, презрение в глазах Какаши, жуткую ухмылку Орочимару и довольное лицо Данзо, когда взрослая Наруто или же молодая Кушина принимала от него очередное мерзкое задание. Все страхи, которые мятущаяся душа отгоняла от себя днём, ночью приходили, не давая ни минуты покоя. Помимо «снов от Кьюби» были едва ясные, размытые и затёртые «сны из прошлого».       Сюжеты той жизни мелькали перед глазами, а смутно знакомые лица рождали в сердце джинчурики странное узнавание и тоску.       … Крепкий мужчина с ослепительной улыбкой берёт на руки свою дочь и садит на плечи. Маленькая девочка с любопытными карими глазами и русой косичкой заливисто смеётся. У её отца выходной. Они гуляют в парке. Малышка счастлива, она ещё не задумывается о том, почему у всех детей есть мамы, а у неё нет. Она ещё не понимает, зачем та тётенька из социального контроля, каждый месяц приходит с проверкой. Она просто хочет, чтобы этот день не заканчивался, солнышко светило ярко, карусель неслась быстрее, а папа купил сладкое мороженное…       … Девочка с русой косой неловко отвечает на вопросы одноклассниц, которые не понимают, почему она никогда не рассказывает о своей маме и до сих пор не пригласила её на день матери. Она говорит, что её родители погибли, когда ей не было и года, а воспитывает её брат папы. Он стал ей семьёй, она зовёт его отцом, хотя и знает, что не его дочь. Её вполне устраивает такая жизнь, ведь её любят, а это главное…       …Спортивный зал, противник перед ней настроен решительно, но она не собирается проигрывать. Девочка выросла и стала подростком. Она единственная девушка в клубе восточных единоборств. И ей плевать. Она лучше многих парней в группе. И её это устраивает. Злые языки говорят, что это, потому что она дочь тренера. Людям проще списать всё на связи, талант или везение, чем признаться в недостатке собственных усилий.       Они стараются не видеть совсем не по-девчоночьи сбитые в кровь костяшки пальцев, не замечают вездесущие синяки и баранью упёртость во взгляде девчонки. Они не знают, что после тренировке в своей группе, девушка остаётся отрабатывать приёмы, пока старшие ученики её отца занимаются под руководством своего тренера. Она очень устаёт, иногда засыпает на занятиях, и конечно же, получает за это нагоняй от учителей и своего опекуна. Но это того стоит. Она желает победить, и выкладывается на полную, чтобы одержать вверх над соперником.       Противник не выдерживает первым. Громадный парень срывается с места и готовится нанести удар. Она перехватывает его, блокирует атаку и в одно, доведённое чуть ли не до автоматизма, действие обеспечивает себе победу, а ему, по меньшей мере, ушиб…       …Большой торговый центр. Компания девочек идёт от магазина к магазину, весело переговариваясь между собой. Девушка с русыми короткими волосами и карими глазами внимательно смотрит на понравившиеся вещи, но не спешит хватать их с полок. Она проверяет качество, цену и прикидывает как вещь будет сочетаться с её гардеробом. Она не хочет напрягать отца и старается в свои шестнадцать лет самостоятельно вести бюджет. Она мечтает стать экономистом, поэтому уже сейчас учится понимать ценность денег.       Её подруги сущие подростки, которые увлечены мыслями о парнях, первых отношениях и неразделённой любви к молодому практиканту, который ведёт уроки физики. Девочки скупают понравившиеся вещи, расплачиваясь родительской картой. Они жалуются на нотации своих матерей и настаивают на том, что они уже взрослые и не нуждаются в опеке. Девушка слушает это с тоской на сердце и вежливой улыбкой на лице.       Ей бы тоже хотелось получить звонок от мамы и посоветоваться насчёт платья к выпускному вечеру, но вместо этого она идёт вместе с отцом, который неловко потирая затылок говорит, что она самая красивая и ей очень идёт. И так про любое платье. Он умеет сражаться, соревноваться, вести отчёты своего маленького клуба, но совсем не умеет различать фасоны женской одежды и сочетать цвета в гардеробе такой неожиданно-взрослой дочери…       … Первый студенческий день. Едва ли не впервые девушка чувствует себя на своём месте. Серьёзные взгляды, деловые костюмы, очень скромным макияж на лицах женщин. Япония воспринимается, как дом. Она с её азиатскими чертами и хорошей речью, которую пришлось изучать целых два года, воспринимается как своя в компании японских студентов. И ей это нравится.       У неё впервые появляются настоящие друзья. Со школьными приятелями связь утеряна, да и не хотелось особо поддерживать её. Яркая Акеми-чан говорит быстро, так что иностранка едва понимает её, она рассказывает без умолку об учёбе, университете, проблемах со съемным жильём и о своей бабушке, которая решила завести себе ещё одну кошку. Джанко-чан серьёзная и спокойная, она не уверена в себе, поэтому зачастую молчит предоставляя право говорить своей активной подруге. Девушка компенсирует свою тихую натуру выдающейся внешностью. Карамельные глаза, прямые черные волосы достающие до поясницы и утонченные черты лица, глядя на неё сложно представить, что такая красотка может сомневаться в себе…       …Девушка в мешковатом свитере с ярком шарфе навещает своего старого отца в больнице. Сильный, добрый и такой близкий человек становится будто тенью самого себя. Бледной немощной тенью. Он ничего не говорил своей маленькой девочке о болезни, ведь не хотел тревожить своими проблемами. Он понимал, что неизлечимая хворь заберёт его, но упрямо боролся с неминуемым. Он так не хотел уставлять свою дочку одну.       Из карих глаз молодой девушки текут слёзы, она не может успокоить свою истерику, потому что понимает, чувствует, что осталось не долго. И она останется одна…       … Отношения с парнями идут ровно. Она пытается, но уже третья попытка терпит провал. Ей сложно быть девушкой, потому что она дерётся лучше парней, зарабатывает больше, и не желает ни в чём уступать. Она никогда ни от кого не зависила, всегда была слишком сильной и волевой. Она не привязывается к парням, потому что в её сердце всегда будут жить персонажи любимой истории про ниндзя, а если кто-то этого не понимают, то это не её проблемы.       Девушка не любит ссор, криков и поэтому старается расстаться тихо и максимально спокойно. Просто собирает вещи и возвращается в квартиру, которую снимал в аренду её отец. Вдыхает полной грудью и медленно выдыхает…       …Джанко-чан плачет, утыкаясь в плечо своей подруги, которая держится значительно лучше. Она не мигая смотрит на труп яркой Акеми-чан. Без вечной широкой улыбки и громкого смеха, который теперь кажется едва ли не фальшивым, она выглядит незнакомой унылой копией их подруги. Джанко-чан не может поверить в причину смерти. Передозировка. А девочка, у которой смерть забрала слишком многих близких людей, лишь горько ухмыляется. Становятся понятны и длинные рукава рубашек даже в самые знойные дни, и дёрганные движения, и долгие пропажи Акеми-чан. Яркая и улыбчивая, как огонёк. А по итогу — перегорела. Она утешает шокированную Джанко-чан, а сама думает, что за широкими улыбками и беззаботным смехом люди, чаще всего, скрывают боль и собственные постыдные проблемы…       … Джанко-чан счастлива. У неё сегодня свадьба. Пусть она и на втором месяце, но в платье же не видно, да? Она самая красивая невеста и самая влюблённая дурочка. Русоволосая девушка видит, но не вмешивается. Она знает, что жених не любит свою невесту. Она знает, что даже ребёнок не изменит этого. Но молчит. Она не хочет портить такое мимолётное счастье своей подруги. Она боится сказать, испортить отношения молодоженнов, оправдываясь тем, что это их личная жизнь и она не должна вмешиваться. Но это не мешает ей видеть то, что опьянённая влюблённостью и слепой верой в своего благоверного Джанко-чан, не хочет замечать.       Она много пьёт. К концу вечера и она перестаёт видеть равнодушие во взгляде жениха. Она тоже счастлива, ведь смогла убедить себя в том, что у них всё будет хорошо. Джанко-чан будет с ним счастлива…       …Она не понимает как это произошло, просто в один миг почувствовала резкую боль и услышала визг тормозов. Темнота скрывает от внешнего мира, звуки едва улавливают взволнованную японскую речь, а последней мыслью девушки с мертвыми карими глазами становится: наверное яйца разбились, а ведь я так хотела омлет…       Наруто вздрагивает и просыпается. Её футболка прилипает к мокрой спине, но не от жара. Несмотря на жаркое сентябрьское солнце её пробивает озноб.

***

      Единственной отдушиной для меня становится как ни странно Копирующий ниндзя.       Какаши часто приходит в свои редкие выходные. Он забирает меня под свою ответственность из Приюта и мы идём гулять по лесу, иногда можем пройтись по Конохе. Говорим редко, в основном не о чём. Я спрашиваю о новостях в деревне, прошу рассказать о его миссиях, а сама пересказываю то, что прочитала в новой книге или как высоко смогла залесть на дерево.       Парень усмехается на мои уговоры снять маску, я упрямо поджимаю губы на просьбу спеть.       Собственно так и начались наши посиделки на большом камне у тропинки.       В один из дней, когда мне всё же удалось уйти от Зо и смотрителей приюта, я ушла в лес, не отходя от тропинки, чтобы не заблудиться. Я наслаждалась спокойствием и эмоциональной тишиной, которая стала с недавних пор едва ли не мечтой. Солнышко грело, птицы щебетали где-то в кронах деревьев, а ветер трепал мои волосы, убранные в маленький хвостик. Разомлев от такой утопичной картины, я сама не заметила как начала петь.       С самых похорон Мэдоки-сан я стала петь, когда находилась одна. Иногда мне казалось, что она слышит меня и её голос присоединяется к моему, иногда я просто высвобождала эмоции, свои и чужие, через музыку. Именно тогда и произошла наша с Какаши встреча. Он тренировался неподалёку и услышал мой голос, любопытство привело его к большому камню. Ну, и ко мне тоже.       В тот раз мы почти не говорили, сидели, молчали, изредка вздыхая в унисон.       Лишь когда солнце стало клониться к западу, Какаши спросил проводить меня. Я не видела причин отказываться. Мне нравились его эмоции, а следовательно и его компания.       Какаши был в глубокой депрессии и не хотел из неё выбираться. Его чувства были полны печали, сожаления, вины, злости и потерянности, как у маленького ребёнка. Мне было жаль его.       Однако нельзя сказать что стабильный эмоциональный фон не претерпевал изменений. Когда я появлялась в поле зрения Хатаке, он становился более живым, наверное так? Мне нравилось помогать ему. Мне нравилась его улыбка, которая угадывалась через маску. Мне нравились его чувства по отношению к себе.       Я воспринималась им как шанс на исправление ошибки, он видел во мне того, кто понимал его собственную боль, потому что мы оба потеряли одних и тех же близких людей. Речь никогда не заходила о родителях, по какому-то молчаливому соглашению мы решили не бередить свежие раны, а поэтому всё наши разговоры сводились к болтовне ни о чём.       Нам было нужно это. Молчаливое понимание, тихая поддержка и чувство общности, товарищества, что связывало меня, двулетную сироту, и шестнадцатилетнего капитана АНБУ.       Также находясь в моём обществе в душе Какаши появлялось чувство умиления и почти родительского желания защитить. Мне нравилось вновь ощущать это. Приятно, снова почувствовать себя ребёнком.

***

Третье лицо       В очередной отгул, который дал ему Хокаге Копирующий ниндзя не знал чем себя занять. На последней миссии он переусердствовал с Шаринганом, а потому очнулся уже в госпитале. Его пробуждение не осталось не замеченным для гиперактивного Гая, который после смерти отца лишь сильнее прицепился к Какаши.       Хатаке понимал его стремления забыть о скорби в постоянных миссиях и не оставаться в пустом доме одному, а потому спокойно сносил временами невыносимо-навязчивое присутствие Гая. Но прямо сейчас получить вызов на очередное соревнование Какаши не хотел. Как бы он не был молод и силён, но напряженная работа в АНБУ сказывалась на нём тоже. Он устал, и всё что ему хотелось на данный момент: свернуться под больничным покрывалом и проспать пару суток.       Эх, мечты…       — Какаши! Ты очнулся? — слух резанул громкий голос Гая.       — Какаши-семпай, вы в порядке? — спросила взволнованно Тануки. Одна из членов его команды. Сильная куноичи и просто милая девушка, которая казалось была рождена для чего-то более прекрасного, чем нескончаемый танец смерти на поле боя.       — Да, — ответил Копирующий, одновременно всем, кто мог находиться в палате.       И оказалось, что он был прав. К его койке подошла молодая женщина в белом больничном халате. У неё были светящиеся озорством зелёные глаза и задорная улыбка. Этим она напоминала Кушину-сан.       — Ну, вот вы и очнулись, Какаши-сан. Вам не стоит перенапрягать своё обретённое додзюцу, знаете? Вы не Учиха, а поэтому использование шарингана будет гораздо затратнее в плане чакры, знаете? Вы останетесь здесь до завтра, а после неделю вам нужно будет восполнять потери резерва, знаете? Поэтому, никакого использования чакры, даже техники ранга D запрещены для вас на срок восстановления, знаете?       От её быстрой речи и постоянной вопрошающей интонации, у Какаши начала болеть голова. Девушка же тем временем закончив применять технику мистической ладони. Стала уходить, по пути прихватив с собой посетителей и наказав не использовать чакру.       Хм. Это ограничение значительно осложняло положение. Если раньше Какаши посвящал своё свободное время тренировкам и чтению, то сейчас у него осталась только книга.       На третий день безделья Какаши не выдержал. Он отправился «на прогулку», чтобы можно было хоть чуть-чуть потренироваться без внимательных взглядов сокомандников и неравнодушных приятелей.       Выбрав своей целью Восточный лес, Какаши направился дальше от жилых районов. Рефлексы АНБУ не подвели его: впереди кто-то был. Этим кто-то мог быть обычный приютский ребёнок, тренирующийся генин или же вражеский разведчик. Рисковать безопасностью деревни ради, которой столько любимых людей погибло Какаши не собирался. Он бесшумно направился к месту, где этот кто-то находился.       Когда до цели было уже рукой подать парень услышал звонкий девичий голос, который, словно сюрикен, разрезал лесную тишину и сражал наповал.       Песня растекалась по воздуху, а её слова были наполнены той странной тоской, которая не могла быть понята ребёнком.       Хатаке как завороженный медленно приближался к источнику звука, наслаждаясь мелодией. (Daisuke — Moshimo)       — Помню образ твой я до сих пор,       И гордый нрав и ясный взор.       Снова вижу ночью этот странный сон и в нем твои глаза,       Ты скрываешься в густой траве, но мне кричать нельзя…       Я ищу причины снова не вспоминать безумный сон,       Образ твой из тех мгновений ярких мне рисует снова он.       Снова…       Я вспоминаю бурю чувств…       Я хочу забыть о прошлом своем навечно,       И возвращаться в него я больше не хочу.       Если все, что было — лишь сон,       То я не хочу о нем вспоминать.       Боль в груди, слабый стон —       От себя уже устал я все скрывать.       Чувство то, что звали мы «любовь»       Давно осталось в прошлом,       Не хочу снова я страдать.       Нужно мне скорей забыть о том,       Что душу терзает кровь,       Ту самую любовь.       Песня вдруг прерывается. А маленькая девочка с такими знакомыми красными волосами оборачивается и смотрит пронзительно-голубыми глазами прямо в душу Какаши. Ниндзя был уверен, что останется незамеченным при любом раскладе, но готов был поклясться, что девчонка знала где он находится.       — Выходи. Я знаю, что ты там, бессмысленно прятаться.       Какаши не спешил выходить. Он внутренне возмутился тому, что этот ребёнок так просто высказал свою осведомленность о местоположении потенциального врага, да ещё и пошел с ним на контакт.       — Я знаю, что ты меня не тронешь. Я тебя тоже, не сомневайся, — девочка словно прочитала мысли Хатаке встала в полный рост (что не сильно повлияло), и развернулась лицом к тому месту, где скрывался АНБУ.       — Эй! Я не обижу тебя, просто мне не нравится говорить с пустотой. Покажись, раз пришел.       Какаши одним прыжком оказался рядом с Узумаки. Девочка медленно подняла на него свой взгляд и внутри у Копирующего ниндзя всё замерло.       Девочка-призрак, не живой человек, а тени прошлого.       Пронзительно-голубые глаза взирали на него тем самым взглядом, который за всю жизнь Хатаке видел лишь у Минато-сенсея. Причём эти осколки неба находились на лице Кушины-сан. Её алые прямые волосы трепал ветер, наталкивая ниндзя на мысли об языках бушующего пламени.       — Долго ты заставил меня ждать, даттебайо!       Фразочка резанула по незатянувшейся ране, как острый кунай. За восемь месяцев, что АНБУ охранял жену Хокаге он не раз слышал её.       Перед глазами Копирующего ниндзя будто возник призрак прошлого, удачно совместивший в себе черты всех, кого Какаши потерял. Пронзительный взгляд сенсея, лицо Кушины Узумаки, женщины, что всегда заботилась о команде своего супруга и была если не матерью, то старшей сестрёнкой для юных шиноби, бесстрашие в словах напомнило Обито, а интонации в песни о Рин. Они виделись и до этого, но никогда Хатаке не чувствовал такого пугающего узнавания.       — Что ты тут делаешь? — спросил он девочку, которая грозила стать наваждением. Так похожа на них, своих родителей!       — Размышляю о сути бытия, а вот что здесь забыл высоко квалифицированный ниндзя, да ещё и подслушиваюший чужие песни.       — Разве песни могут быть чужими?       — Конечно могут! Ведь всё дело не в словах или мелодии, а в том для кого ты поёшь.       — Для кого пела ты?       — А для кого может петь сирота, Какаши-сан?       Осознание боли этой маленькой несчастной девочки больно кольнуло где-то в душе. Наруто как-то странно дернулась, что Какаши заметил, но не придал особого значения.       — Не думал, что ты помнишь моё имя, Наруто-чан.       Какаши в самом деле был удивлён. Дети, особенно такие маленькие, как Наруто, редко запоминали людей, с которыми нечасто встречались. От силы они виделись раза четыре, и лишь на время сопровождения на похороны он раскрыл своё имя и лицо.       — Хм. Ты из тех людей, забыть которых не просто. К тому же я стараюсь помнить о тех, кого не выворачивает и не трясёт от моего присутствия.       — Вот как. Что ты делала?       — Не важно, — отмахнулась девочка, — размышляла, мечтала, да какая разница? Лучше ответь что ты делаешь тут. Я думала у тебя миссия. Ну, знаешь. как всегда, собственно.       — Меня отстранили от работы на месяц, — немного удивленно ответил ниндзя. И откуда эта девчонка может знать, как часто он на миссиях?       — За что?       — Считают, что я перенапрягаюсь на работе.       — Вот как.       Они помолчали, но не долго.       — Если хочешь, можешь посидеть со мной. Ещё есть время до ужина.       Какаши только кивнул и присел рядом с малышкой на большой камень. Тишина накрывшая их была на удивление уютной и приятной. Нарушать этот момент не хотелось, ведь такого он давно не ощущал. Слишком давно.       — Скоро ужин. Мне нужно идти.       — Проводить тебя?       — А почему бы и нет?       С того вечера по молчаливой традиции Какаши и Наруто проводили выходной Хатаке вместе. Сидя на большой камне, говоря о пустяках и наслаждаясь уютной тишиной.       Копирующий ниндзя начал чаще улыбаться, а бровки маленькой Наруто уже не хмурились так часто. Смех настороженной птицей вылетает из них, неуверенно и осторожно он разносится над двумя понимающими друг друга людьми, возвращая им тепло.       Дети, у которых забрали детство, начинали отогревать свои сердца.