Глава вторая, в которой на большую дорогу выходит Власть. Часть первая
22 февраля 2021 г., 11:19
«Чти законы Земель, чти традиции Земель, чти память Земель и не умножай скорби…» Из кодекса гильдии магов
«Позабудь все сладости, кроме мёда, и все напитки, кроме вина. Не вкушай хлеба. Избегай репу, капусту и горох. Лёгкое и живое, свежее и чистое — вот ключ к неиссякаемой Силе…» «О вкусной и полезной пище», настольная книга целителей и менталистов
В сенях было светло, как в самый знойный день лета: пятнадцать сальных свечей — остатки годового запаса местного старосты — горели ровно, без треска и нагара, сохраняя форму. Из трапезной вынесли стол, и обнажённое тело государева мужа водрузили на истерзанную поколениями столешницу. Дочери старосты, златовласые близняшки в нательных льняных платьях, обмыли покойника, и, накрыв его рогожей[1], поспешили в дом — переодеваться. — Скотьего лекаря позвали, госпожа, — златовласый, как дочери, невысокий простолюдин с полными руками наглаживал бородатые щёки, опасливо поглядывая на пламя, не затухающее на ветру. Из-под выходного платья голубой шерсти топорщилась ночная сорочка, на половину прикрывая ноги, без чулок обутые в деревянные башмаки. — Чем ещё услужить? Окон и подходящей мебели здесь не было, только тощая лавка, на три четверти заставленная кадками с водой. У входа в дом над самой притолкой свернулась рыбацкая сеть; напротив постукивали по брёвнам, чуть подрагивая, вожжи и уздечки. У дальней, смежной стены, стояла наспех обтёсанная деревянная колода, а на ней — медная чаша без ручек и узоров. Алтарь Валтуррна. С крыльца его было хорошо видно. — Архивариуса и участников драки сюда, их четверо. Стул найдётся? Староста ненадолго отвлёкся от своей растительности и, распахнув дверь в дом, распорядился: — Дочки, кресло моё… и скатерть! Когда он обернулся, государев маг держала над головой убитого кубок Турри. Колдовское сияние по-своему преобразило её: плащ громобоя, казалось, был соткан из сливового вина; эмблема города, какого — он не знал, мерцала упавшей звездой… И только невероятно длинная тень — глубокая, как прорубь, и опасная, как безлунная ночь, — порядком настораживала. — Архивариус нам, госпожа, по статусу не положен — маленькие мы: пятьдесят домов с хозяйством да пивная при тракте. Ближайший в Вилане[2] был, Субет, но его в железах в Обессию на днях отвезли — говорят, записи в учётных книгах подделывал. Тень громобоя стала до невозможного тонкой. Свечи затрещали. — Найдётся хоть что-то, что держит письмо? — она поставила чашу на стол чуть выше темени покойного. — Бумага вся вышла, госпожа, не рассчитали, — хозяин дома виновато опустил голову, демонстрируя небольшую проплешину. — По тому году, как и в запрошлом, осиные гнёзда[3] на учётные книги пошли: на конюшню, трактирщику, сходу[4] и у кого хозяйство большое. Нет у нас в ней большой надобности. А холсту ещё полно — не всё к ярмаркам раскроили… Дверь распахнулась, и близняшки, одетые в тёплые верхние платья приглушённого малинового цвета, вынесли кресло — бочонок из-под вина или пива, с деревянной спинкой и подлокотниками из плоских струганых реек. — И угля есть, — староста протёр сиденье рукавом и сбросил шерсть на пол. — Зоркий, скотина… Перехватив у дочери белую с горчично-синими узорами столовую скатерть, он принялся маскировать конструкцию, чтобы придать ей солидности. — А всё крысы, госпожа, и каждая с кошку! За урожай боязно. Нужен нам подмастерье из ваших, только не знаем, как правильно обратиться в гильдию и к префекту. — Если сход подтвердит гарантии в договоре найма, гильдия ответит незамедлительно. Успеете собраться с рассветом? До полудня я должна отбыть по службе в Оберин[5]. Задержки исключены. Хозяин дома смутился, и, потупившись, молчал минуты две, пока упорство не победило. — Сход скрепит любой честный договор, госпожа… Но составить его не сможем: не обучены, и чинов здесь нет. Мы к Вилану[6] относимся, там и помощь обязаны получать разного свойства… вот только гильдии вашей там не имеется. — А этот тогда — кто? — Орри из трактира должен знать. Если господин ко мне не заглянул, значит, к нему приехал… Прикажете позвать?***
— Добрый человек[7], назови своё имя, — обратилась к нему громобой, едва он только поднялся на крыльцо. — И подойди ближе, — дугообразное лезвие отправилось в пламя. Нож для выделки шкур лёг на стол рядом с чашей из меди. — Принеси клятву крови. Такой обряд требовал двух свидетелей и служителя культа. Орри осмотрелся. Староста «кость-в-горле», одетый так, как будто его с любовницы сняли, да скотий лекарь — нелюдимец-одиночка, странный тихий пьяница. Оба свободные, без судимости и сомнительных связей[8] … Оба подходили. Роль жрицы и короны маг оставила за собой по полному праву. Ни оспорить, ни отказаться. Но внутреннее чутьё и труп, прикрытый рогожей, подсказывали, что следует быть чрезвычайно осторожным. — Орри Колода, сын Марр[9] и Вита, хозяин трактира и член здешнего схода, — он оттянул ткань рубахи до локтя, сжал кулак, как требовал обычай, и полоснул по напряженной мышце, от согнутого мизинца до края ладони. — В чём мне поклясться? Кровь прыснула в стороны, на рогожу, и только затем осела на стенках чаши. — Под пристальным взором Дальмарра[10], Орри, исполни клятву, данную нашему королю, через меня — Воодру эр[11] Дарритор, громобоя Калеона. Столица столиц. Староста, сидевший во главе стола, вздрогнул, как припадочный, а сутулый лекарь как стоял, потупившись, так головы и не поднял, и Орри всерьёз засомневался, трезв ли второй свидетель. — Окажи помощь государеву делу и поведай, о чём спрошу, без утайки и искажений, — эти мерцающие серо-голубые глаза могли смутить кого угодно, но, наблюдая за ней весь вечер, Орри мог поручиться: громобой была здесь проездом. И пусть битва при Кидреде отгремела полгода назад, до сих пор по тракту сновали маги — королевские, старшие, всякие… Одинаково несговорчивые и, к его неудаче, не пьющие. — Дальмарр да примет мой дар снова! Если в трактир примчался Тапи, значит, Трир на этот раз переусердствовал. Коснётся это вотчины? Вряд ли. — Я всё исполню. Громобой взяла его за руку и провела по надрезу плоской стороной лезвия, затворяя рану, оставляя на коже плоский белёсый шрам[12]. Выждав, когда все трое придут в себя, она поинтересовалась: — Кто этот человек? По её повелению скотий лекарь откинул рогожу, приоткрывая лицо покойного. Дыхание у Орри сбилось, а сердце сжало от неожиданного испуга, переходящего в скрытое удовольствие. — Нал это, госпожа. По прозвищу «Чёрный». Помощник архивариуса Субета из Вилана, — вдохнул Орри поглубже, как только понял, что зачастил. — Но сегодня он заявлял, и тому свидетели есть, что полноправно вступил в должность архивариуса… Гулять изволили, — голос его окреп, — угощали за свой счёт постояльцев… За вечер мы так и не пересеклись. Чем ещё могу быть полезен? К величайшему изумлению она его отпустила. Жестом.***
— Будет щипать, а к утру пройдёт, — улыбнулась ему жена старосты, женщина в теле с полными руками, обсыпанная веснушками до самых пальцев, — приходи к полудню, я повязку сменю. Не дело, чтоб кисло. И вы не допускайте! — обратилась она к Триру. — Чай, руки ему ещё пригодятся, чем бы ни занимался. — Это конечно, я прослежу! — выдохнул Трир, нащупывая на груди плотную перевязь. — А мне-то когда заглянуть? — Не скоро, красавец, не скоро, — она подошла к нему горделиво, ещё раз проверила бандаж и отчалила, заманчиво шелестя нижними юбками. — Царапина ваша за пару дней затянется, а младшенького угораздило — не дай боги ещё заразу какую подхватит! Входная дверь распахнула пасть. В трапезную юрким зверьком впрыгнул староста и, поманив гостей пальцем, тут же скрылся обратно в ночь. — Теперь ступайте… Ступайте! — погнала она их, и в её голосе уже не было озорства. — И держитесь достойно, — легонько шлёпнула Тапи по спине, заставляя выпрямиться. — В конце концов, — рассудила на свой лад, — вы же ничего не украли. И никого не убили. Трир опустил взгляд и вышел первым. Тапи безнадёжно потянулся за ним и зажмурился от яркого света. — Добрые люди, назовитесь, — голос грозового мага был высоким, но звучал ровно, — принесите клятву крови и поведайте, о чём спрошу, ровно как есть. Кажется, за нечаянное убийство полагалась тюрьма — много-много лет на тяжёлой подневольной работе… Или смерть? Он не помнил точно, но картинка сложилась: клетка выплёвывает его больным и старым, как Субет, в мир, где до него никому нет дела, потому что Трир к этому времени умер. И только крысы в канавах питают к нему неподдельный интерес… Зажмурившись, Тапи протянул громобою забинтованные кисти. — Тапи Вихрастый и Трир Недоездок, из Вилана оба, — пробасил Трир, перехватывая его жест. — Я конюх при ратуше, Тапи — подмастерье мой. Перед взглядом Дальмарр отвечу как старший. Он пустил кровь в чашу не глядя. — Чего госпожа знать хочет? В колдовском огне медные бока чаши раскалились докрасна, впитывая чёрную, как уголь, и вязкую, как патока, кровь Трира. — Что господин новый архивариус искал на конюшне ночью в такой компании? — Господин на воздух попросились… и как можно дальше, чтоб лицо сохранить, — не моргнув глазом ответил Трир, вселяя в Тапи немного уверенности. — Выпили они лишнего. — Как был ранен твой подмастерье? — в ушах зазвенело, и руки под бинтами начало жечь. — В темноте кто ж разберёт… — А ты? Помнишь?! — две мерцающих звезды потянули Тапи к себе, в лавандовую дымку. «Пом-м-м-ниш-ш-шь?» — качался в холодной воде рогоз и тут же занимался огнём чужих сараев. «Ты по-о-о-мни-и-ишь?» — жабами квакало зарево рыбацких сетей, лодчонок и бочек… Тапи сложился пополам, задыхаясь от едкого кашля. — Уведи его, — пророкотало далеко за холмом, предвещая обильный ливень.***
— Под пристальным взором Дальмарра, Воодра эр Дарритор, громобой нашей столицы, исполни клятву, данную нам, Сениседу Ромеру, твоему королю и господину… Время застыло: так ветер стихает перед страшной грозой на исходе лета. Но жар от жертвенника господина достатка и блюстителя клятв тянулся только к ней. Пять кресел из песчаника, пять свидетелей, надёжно скрытых за пёстрым маревом защиты школы воздуха… И ни одного жреца — король решил провести ритуал лично. Со всеми обязательствами и последствиями. — Поведай нам, куда подевался твой старший? — великодушно продолжил король-вдовец, протягивая ей чашу — добрый жест, но обязывающий. — Что-мои-покровители-желают-знать? — последовала она приказу, вложенному в формулу клятвы. Покровители хранили молчание: истощённая Теиссера, вооружённая Морра, и длинный, как клинок, тусклый, как призрак, глубокий старик Реновар Левардийский — один из самых мощных колдунов в Пределах. — Мы желаем знать всё о маге-который-сбежал, — потребовала его княгиня, племянница Сениседа[13]. — Его имя Эгигрен, госпожа, — прошелестела Теиссера, представляя то, что осталось от Гильдии магов после раскола и войны с Фарсидией. — Я понимаю причину вашего презрения, но у всего есть Имя. Даже у проклятых. — Мы отдали Ромерии всех наших чародеев, — зашипело пламя жертвенника на Воодру. — Один из них вернулся. Один — сбежал. Наш славный родитель дал ему много возможностей, наши подданные безропотно содержали его долгие пять лет… Это имя оскорбительно для всей Левардии, — с оглушительным треском огонь обрушился на Теиссеру, но не причинил ей вреда. — Мы не желаем слышать его! Но должны знать всё об этом бегстве с поля боя. — Клятва требует предельно конкретных запросов, милостивая госпожа. Иначе мы потеряем ещё одного громобоя, — защитная пелена пришла в движение и сменила цвет: Морра извергалась песком, камнями, опасными селями с острой ледяной крошкой.– Прошу вас нижайше, не преумножайте наши скорби — гильдия сегодня потеряла многих, и многие умрут в ближайшие дни. Достойные славы или нет, — пламя Валтуррна взревело и метнулось в сторону монарха, — мастера редких талантов, особенной воли уходят из-за передела земель, потому что дипломаты Вашего Величества проиграли все свои битвы. — Корона не забудет невольных жертв нашей распри, — после долгого молчания произнёс Сенисед. Пламя Валтуррна не позволяло видеть его лицо, но Воодра знала: владыка поджимает губы так, что видна тонкая резкая линия, а бирюзовый взгляд темнеет и становится серо-зеленым, напоминая о предках из-за Великого моря. — С предельным вниманием мы будем вершить судьбы наших подданных, — пламя жертвенника с треском успокоилось, и глубокий, обеспокоенный голос поплыл над криптой. — Какой участи для Эгигрена будет требовать у нас госпожа Левардии? — Он предал короля, так пусть король и решает его судьбу, а что до остальных… королева Фарсидии начала судебный процесс против собственных генералов и чародеев, и слово нашего владыки, насколько нам известно, имеет огромный вес, — атаковала короля госпожа Левардии. — Мы просим одного: самой ужасной участи для менталиста Вигамора. Его следует лишить королевской защиты и подвергнуть справедливой казни. — Нет человека горшего, чьи поступки привели бы к потерям столь бессмысленным и страшным с обеих сторон, — прошипел Реновар остатками лёгких. — Государь, поклянись сейчас, что потребуешь его голову! Наслаждение чужими страданиями поработило разум Вигамора. Он опасен, непредсказуем и должен найти покой в чертогах Омиррет. — Маг гроз предал нас из страха за свою жизнь, — изрекла Воодра, пустив кровь в чашу, и пламя Валтуррна окончательно улеглось, — но никто не верил, что люди с оружием в руках способны защитить резерв. Я видела свою смерть — Вигамор донёс её до меня предельно ясно — и если бы не стечение обстоятельств… я бы тоже переместилась в более безопасное место. Громобои рождаются редко. Большой ценой, — она знала, что Сенисед опустит взгляд, — и немногие доживают до тридцати[14]. — Короне важен твой подвиг, Воодра. Мы намерены пожаловать префектуре Оберин, где ты отличилась, статус маркграфства и закрепить эти земли за тобой и… твоими потомками, кем бы они ни были. Но она его разочаровала: — Я прошу корону изменить решение и направить меня туда, где необходим мастер гроз. Но прежде мне важно восстановиться — раны мои очевидны магу. Пусть мне позволят на некоторое время отбыть по известному маршруту. Я сочту это соразмерным вознаграждением за мои действия при Кидреде. — И что это за маршрут? — воспряла вдруг духом Теиссера. — Миэлет, целительница, — пояснил король, — её наставница. Мы многим обязаны им обеим и препятствовать не станем. — Миэлет? Это кто? — обратилась княгиня к Реновару, но Теиссера ответила за него. — Мэтресс[15] Гильдии, магика широкого профиля. Довольно давно практикует частным образом и, в основном, для ближнего круга Его Величества. — Этому есть причины, — сурово отозвался Сенисед, и Теиссера, оживая окончательно, завершила ритуал, как полагается. — Я с вами не спорю, Ваше Величество, — она вытянула руки над огнём, ладонями вниз. — Её достижения заставили многих удивиться, и давайте на этом закончим. Я узнала всё, что хотела знать. Я не в обиде. Трактирщик, конюхи — все ей лгали, наивно предполагая, что ритуал по-настоящему касается лишь той стороны, что проливает немного крови и произносит пару слов. — Давайте тех двух… героев-помощников, — распорядилась мастер гроз, — послушаем их.***
— Хо-ро-ша бы-ла ве-рёв-ка, — ритмично отчеканил Скюли и опечалился, поджав губы, — жаль, за-кон-чи-ла-а-ась ан-на-а-а… хэй! — менестрель хлопнул ладонью по воображаемому тимпану — всамделишный болтался в потёртом кожаном чехле за спиной, — и поклонился сухому тракту с молодой порослью. –Ойя-ойя! — передразнила кабацкую публику Гобра и зацокала языком, отсчитывая воображаемые монеты. Она была довольна собой: нехитрые притирки вернули Скюли дикцию и вдохновение, а идей у парня было немало. Их малоизвестный, но перспективный дуэт покинул Белые росы с первыми петухами, когда от земли шёл холод, в воздухе парила влажность, а солнце безнадёжно пыталось проснуться, предвещая промозглый день. Чтобы согреться, оба стали разыгрывать представление для полулегального притона «Свеча и пчела», куда, по наводке Скюли, они должны были выйти за два часа до заката. Уже к полудню у них была готова программа вечера на любой вкус: для ветеранов, для тихих пьяниц, для агрессивных чемпионов бочки и пара песен для местного недовсадника-полунобиля[16]. К большому несчастью Ромри, буйный автор нуждался не в руководстве, а в умеренной состязательности. — Но я, братец мой, пожалуй, добавила бы ещё куплет, — хитро прищурилась Гобра, отыгрывая оговорённую с ним роль.Два-четыре-восемь-пять — Кто моя родная мать? Нет, не та, что родила, А что от Смерти сберегла. Сло-о-вно ба-боч-ки-ог-нёв-ки Мы зарделись от Огня, Ей конец, но выжил я. Хо-ро-ша бы-ла б ве-рёв-ка, жаль Сго-ре-е-е-ла и-и онн-на!
— Ва-а! — Скюли попытался аплодировать, но вышло вяло, пару раз он убого промахнулся, — нэ-ах, мине ни-и-зя сто-ка пи-ить, ‘аспажа ск’зит’ль… — а потом боднул её головой в плечо, изображая, что валится на дорогу, и зашёлся хохотом. Кажется, она первой почуяла что-то неладное и обернулась. А потом оба услышали резвый топот за поворотом и едва успели отскочить в сторону. Их забросало сухой землёй с молодыми побегами. Гобра зажмурилась. — Боги, какой день! — Скюли отряхнулся и с любопытством уставился на дорогу. — Ты заметила? Мэтрисс и слуга… интересно, куда так гонят? Спорю на два нобиля[17], не в нашу «Свечу» торопятся и не в «Пирог и пиво»[18], что на полдня дальше… Может, в «Горький мёд»? Там нравы построже, еда получше… печень кабана подают с луком и травами, — метис потянул носом и голодно сплюнул в траву, — уж больно прыткие у них лошади, сестра — каб они их загнали!***
Конус из белого мрамора блеснул на солнце надломленным шпилем, и Кьярн сбавила ход. Она ожидала паломников, но не было ни души. И лошади перешли на шаг. Отпечатки человеческих ладоней, ярко-синие от вайды[19]. Плоский жертвенник усыпан песком и осколками горных пород. На нём, подобно полной луне, мерцала круглая табличка из олова. Огонёк встал, как вкопанный, заострил уши. Замысловатые насечки и бороздки сложились в девиз бесполого божества Пределов: «У Времени нет имён, нет деяний, но есть Знание». «Омиррет[20] есть загадка без ключа и ключ от множества загадок», — некромант бросил горсть сухого речного песка на человеческий череп, весь чёрный, без нижней челюсти, поднятый Кьярн из болота по его указке. — «Утолить жажду из колодца времён может каждый, кто по-настоящему хочет пить. И достаточно капли». — Привал! — объявила Кьярн, вскинув левую руку. Тувер грузно сполз с лошади, охнул, подпрыгнул на правой ноге и осел. Толстый, медлительный, неумелый… Он не был воином, как Фольвдр, Брюнье и Хлюд, но ни разу ни на что не пожаловался. Его сутулая фигура источала тёплый свет очага. Он был вполне здоров и, несмотря на долгую ночь, бодр. Зрелый муж по местным меркам, лет шесть-семь до первой старости. А тот юнец-полукровка — спутник яркой, как пожар, медноволосой девы, — был пуст как фонарь без свечки. Жертва. И она гнала дальше, высматривая Кауледа. Пара дворов при сёлах, но ни знака, ни следа, а тракт вёл дальше — на юг, восток и север Ромерии. Этой ночью он снова был собой: развалил изгородь, пытаясь почесать спину, и с наслаждением дожрал за Кьярн всё, что осталось. Вместе они захоронили останки несчастного в кротовьих норах в кустах лещины. Вместе заснули в зверских шкурах за конюшней, охраняя от браконьеров поклажу купца Бавера, исполняя её контракт. А проснулась она одна — в утренних сумерках от неизбывного чувства тревоги. Космач исчез. — Хотите есть? Костер там, то-сё? — как-бы-её-слуга прилип к сумкам, выискивая что-нибудь сытное. — Я сыта с ужина, — голодный до потери рассудка Каулед не почуял, что она сорвалась. Но сила, вложенная в него, и поломанное тело требовали невероятно дорогой для этих краёв еды… или живого, добытого охотой, мяса. — Возьми, — она скинула Туверу сумку с камнеподобным сыром и плоским солёным хлебом. — Ты ведь местный? — Я из Трании, госпожа, из всех сельских земель здешних мы самые бедные, — Тувер сумку поймал, но распечатывать не спешил. — У кого своё хозяйство, те перебиваются как-то. А мне и жрать было нечего, и жить негде, когда за копанину взялся, — он нервно поскоблил пальцами небритый подбородок. — В батраки идут волы да простаки, в сервы — покойники… Можно было на дорогу податься — работать по-всякому, а вот мы копали разное. Кому кости, кому добро… — Фьё-ё-ё-ёть! — закружила над ними чайка, прерывая сомнительные речи, и отчалила к ближайшему водоёму. — Кости? — Кьярн присела на землю и прислонилась спиной к жертвенному камню. — И для кого же? — Да после той бойни маги дали работёнку: то тела разбери, то копай, где покажут, то засыпь всё, что осталось… дожди как зарядили, а народищу полегло! — Тувер плюхнулся неподалёку и растянулся на земле во весь рост. — Куда им без нас было. А после подтянулись всякие: кому хлам на потеху, а кому кос-стчку на-шас-сте, — сонно пробормотал он и отключился. Тихий, прохладный ветерок подул Кьярн в затылок, сбросил горсть сухого песка и дроблёных камней ей на плечо и, набирая силу, помчался дальше — на юг. «Что ты знаешь о земле? Ничего… Ни-че-го!» — как его связкам удалось извлечь такой мощный звук, для неё осталось загадкой. — Кровь, кость, агония, отчаянье — вот, что такое земля! Какой покров может создать Мастер из скорбного поля! Оно ничего не откроет магам земли, ни о чём не расскажет умникам». Наставник усмехнулся, стихая: «Знала б ты, как это их бесит, как выводит из себя. А волноваться им вредно, даже опасно… Пена, пена! Снимай, уходит момент! Не сказал тебе, знаю. Ставь заново… Теперь ты опытная».***
— Паёк! Паёк! — донеслось снизу, и полупустой трактир загудел, наполняясь людьми. — Отряд — за лавки! Лево! Право! Лево! Право! — Неужели учения? — госпожа Аваррна оживилась и вытянула голову, стараясь заглянуть ему за спину. — Бейс, мы застали учения. Уступите место, мне любопытно. Они сидели в полуосвещённой галерее, нависавшей над залой с лавками, и только с пятачка у перил можно было любоваться внутренним убранством трактира от входа до стойки. — Госпожа, не уверен, что вас сейчас должны видеть солдаты, — он попытался опротестовать её решение. — Гарнизон-то здесь один, — и всё-таки он подвинулся в сторону, чтобы ей было видно хотя бы стойку. — Она непростительно опаздывает. Световой день закончится через четыре часа с четвертью, а тут какие-то учения… — Я готова подождать. Мне кажется, мы ещё не всё увидели, — Аваррна прикрыла кинжал плащом и накинула на голову капюшон. — Расскажите лучше, что там происходит? — Едят, толкутся, что там может быть интересного? — ему пришлось обхватить перила с внешней стороны, чтобы развернуться без лишнего шума. — Какая-то совершенно пёстрая толпа. Два офицера, шесть солдат, десяток ополченцев и с ними человек сорок — ремесленников девять, остальные селяне. Их тоже кормят. Не могу понять, на каком основании и за чей счёт. — Общие сборы. Паёк ополченцев и селян оплачивает префектура, а инструкторы из солдат кормятся за счёт королевской казны. В Калеоне такого не увидишь, занятой у вас город для подобных развлечений, — по тону он понял, что дальнейшую беседу госпожа желает продолжить в шутливом ключе, но сказанное его задело. — И часто в провинциях вот так одаривают горячей едой? — Берседер прищурился, стараясь разглядеть содержимое тарелок и плошек, но не смог. Зрение он посадил ещё в молодости, работая по ночам в налоговом корпусе проверяющим. — Отец проводит смотры раз в два месяца — наша земля граничит с Гиллиардом[21]. Там выход к морю, и нужно быть спешно, если они позовут. По уставу всё проходит в полях. И горячую еду варят на месте в такую погоду, какая была сегодня до полудня. Дорогой Бейс[22], вы не представляете, как мне сейчас душно… — Дрова, котлы, подводы, лошади, — он начал загибать пальцы на левой руке. — Сколько единиц обычно используется? Чьё это имущество? Я рассчитаю расходы кампании вашего отца, и мне станут понятны масштабы этого сомнительного мероприятия. — Не забудьте снаряжение, дорогой Бейс. Это самая большая статья расходов. Луки у селян есть, топорики бывают у людей ремесла, но шлем и простой доспех выдаётся господином, а в префектуре — капитаном гарнизона. У отца в каждом селении на сотню дворов есть общая оружейная и подотчётные лица при ней. Когда мне доверили Илетту[24] и Гиллиард, я распорядилась организовать такие же. Берседер обернулся: — Доспех на солдатах только… но по документам Оберин[25] всегда отчитывался исправно! — И когда случился Кидред, государя состояние здешних войск сильно разочаровало. Вам теперь понятно, почему? — Прошу прощения, — от подъёма в галерею к ним спешил Вайен, её секретарь. Он неплохо вжился в роль порученца и посыльного. — Госпожа, там офицеры… Велено было ждать нашей очереди. Сушёные ягоды, травяной взвар. Что-то ещё? — Ты не поинтересовался, что подали этим людям? Берседеру нравилась его расторопность и молодость. И ещё, пожалуй, то, что он не был метисом. — Похлёбку горячую на бульоне из птицы с прошлогодней тыквой, луком и хлебом, по куску солёного сыра и крынке молока. Селяне не придирчивы, а господа городское ополчение и солдаты недовольны. Им хотелось бы дичи, которой так славится заведение, и офицерам пришлось вмешаться. — Эмблему[26] у них на сорочках разглядел? — Аваррна поднесла оловянный[27] бокал к капюшону, полностью скрывающему лицо, и помахала над ним ладонью, принюхиваясь. — Дубовый лист у одного, башня у другой. С ними по три солдата. Двое ветераны, как господин Берседер, — Вайен вежливо наклонил голову и сострил. — Наверное, поэтому им позволено пропустить по кружке пива: ополченцы и остальные им явно завидуют. — А я бы тоже сейчас выпил, госпожа Аваррна, — заявил Берседер, откидываясь на спинку стула. — Это надолго, есть я уже не могу, а непредвиденных расходов столько, что приличный напиток не сыграет большой роли. Я расстроен и зол. Когда мы прибудем в город, непременно напишу государю и в гильдию… — Ваин, — перебила его Аваррна, — узнай-ка у добрых людей, не случилось ли чего на дороге, и послушай заодно, что их волнует. А вам, дорогой Бейс, не стоит приниматься за мои обязанности так пылко, — продолжала она, не меняя тона. — У вас полно своих… забот. И это — только начало.***
Из длинного дома в два этажа с двухскатной черепичной крышей повалил народ. Шапки из некрашеной шерсти и куртки-безрукавки, пошитые из обрезков свиной кожи, выдавали сервов. Были ещё подмастерья в светлых сорочках навыпуск из-под коротких курток и крашеных вязаных шапках, и их старшие — в широкополых шляпах из уваренной шерсти и рыжих жилетах из бычьей кожи. Мужчины и женщины. — Никак случилось что, юный хозяин, — Кьярн передала поводья мальчишке, задремавшему у коновязи. Судя по очень умелой медной подвеске на шее — единственному свободному человеку на подворье. — У нас всегда что-то случается, добрая госпожа, — дрогнула кабанья голова с голубой бусиной вместо глаза. — То знать после охоты поссорится, то капитаны из гарнизона пожалуют, а это так, — он не скрывал недовольства, — смотры. Какой раз уже безлошадные все… Из дверей показались горожане-ополченцы в круглых шлемах из чёрной бычьей кожи, с ножами и луками, но одетые, как сервы. В Гиллиарде и Калеоне ополчение несло вахту на улицах с дурной славой, на развилках дорог и подъездах к поселениям и ни в чём не уступало солдатам и лесничим. — Смотры? — Кьярн перевела взор на Тувера. Тот пыхтел, старательно прикручивая кобылу к столбу. — Неужели мы снова с кем-то воюем? — в «Белых росах» ни один ополченец не попался им на глаза, а в гостевом доме на тракте их был целый десяток. — Сборы это, хозяйка, — огляделся как-бы-слуга, оживая. — Я на таких бывал, когда жребий мой был. Нас и стрелять учили, и копьём колоть, и ножом работать. Гоняли без жалости, — он отёр лицо рукавом и огляделся. — Дождь, ветер — не важно… Ток в трактирах нас не кормили. Г-о-рь-ки-й м-м-и-од… — прочёл он по слогам, — мы в котлах-то… того… как было… того… — стих Тувер, прилипая к сумкам, — не знаю, что тут за вахта, госпожа, — он спешно отвязывал всё, что было приторочено к седлу, — я того… пойду о харчах справлюсь. На подворье вышли шестеро солдат. В отличие от ополченцев, одетые и вооружённые, как полагается. — На сегодня все свободны! — объявил ветеран с перебитым носом и рваным шрамом от переносицы через правую щеку. — Завтра по заре собираемся тут же! И чтоб без опозданий — опоздавшим первого пайка не будет! Кьярн перекинула лук за спину, пристегнула колчан и заткнула боевой топорик за пояс. — Юный хозяин позаботится о наших друзьях? — серебряная монета рассекла воздух и тут же исчезла в проворной ладони. — Ваш слуга! — подмигнул кабан голубым глазом. — Отдыхайте на радость! Как офицеры выйдут, любое место, кроме галерей, за вами. Но если хотите лошадей на лучший уход поставить, то ещё нобиль с вас, госпожа… У нас за домом конюшня, куда знать заезжает. — И есть кто сегодня на привязи?***
Офицеры обступили хозяйку трактира, женщину простую, но, судя по резким взмахам пухлых рук, крайне неуступчивую. — Госпожа, начался какой-то торг, — отхлебнув пива, доложил Берседер, растянувшись на перилах, как обычный гуляка из полунобилей. — И верно, — с оловянным бокалом в руке, Аваррна облокотилась на обтянутый кожей бортик из дерева, изображая слегка захмелевшую дочь всадника. — Хотя все цены и позиции утверждаются заранее. Об этом имеются записи как минимум в четырёх архивах — гарнизона, префектуры, городского совета и столичного храма Валтуррна… Мне не терпится увидеть этот город, дорогой Бейс. Я порядком заинтригована. — Следите за руками, госпожа. Видите? — Берседер отчего-то посмотрел ей прямо в глаза. — Принесли палочки. — Палочки? — Налоговые палочки. Один из офицеров — женщина, как сверху ему показалось, протянула трактирщице очищенный от коры черенок длиной с локоть. — Один из самых верных способов записи расчётов. И самый древний, — пояснил он полусерьёзно. — В приморских областях дерево гниёт быстро. Все полагаются на дорогую в производстве кожу, и шкуру снимают за правку записей, а здесь… дерева как грязи, госпожа моя. И чтобы не случилось с записями — на бумаге, на коже ли — дерево будет помнить всё, пока не сгорит до угля. А это такие усилия, — Берседер помассировал висок, — такая головная боль… Предлагаю повторить. — Содержание нашей кампании — ваша забота, дорогой Бейс, и я премного вам благодарна, — Аваррна коснулась его бокала своим. — Скажите ещё, на что конкретно смотреть. Кто сейчас главное действующее лицо? — Тот, кто режет ножом сумму и дату. Вам хорошо видно? Сейчас они раскроят черенок вдоль и получат две палочки. На одной насечки, на другой насечки, и только при совмещении они сойдутся в налоговый отчёт. Каждой стороне вменено в обязанность хранить свою часть как зеницу ока на протяжении двух лет. — Если я поняла вас правильно, нам всего-то и нужно, что сравнить архивные записи с налоговыми палочками… — Знать бы точно их дату, — напрягся Берседер. — Дата большое значение для других документов по делу имеет. — Так пойдёмте вниз! — Аваррна помахала пустым бокалом. — Ваин запропал совсем где-то… вот пусть хозяйка нам кубки и обновит.***
А подпол тут был из камня, с ровной кладкой и ходом прямым, как в королевском гарнизоне. И пекарня тут была своя, как в усадьбе всадника, — с кухни тянулся запах мяса, свежего хлеба и трав. Тувер поправил заплечные мешки, проверил сумки на поясе, приосанился и толкнул дубовую дверь в людскую. Та поддалась без скрипа, открывая взгляду просторную комнату с лавками вокруг большого очага. По углам висели пучки трав, ожерелья сушёных овощей, грибов и фруктов да копчёные ноги разных размеров — от козла до оленя. Но вот людей было совсем немного. — Ты что тут забыл? — напал на него юнец в красно-коричневом платье, с медной серьгой в левом ухе. — Выметайся живо! Никак старший хозяйский сын. — Да я того… торговцы мы, — Тувер похлопал по сумкам и продолжил, как она научила, — нам бы мяса сушёного или солёного в дорогу. И сами кой-что предложить можем. Интерес имеется? — Мы закон ведаем, — подошла к нему молодая женщина, поигрывая стеклянными бусами[28]. — Вещам краденым-перекроенным здесь не место. Если ты из этих — не трудись распаковываться, уноси ноги на другую «заставу». — Рано гневаетесь, добрые люди, рано и зазря, — Тувер сгрузил оба мешка на скамью с видимым почтением к содержимому. — Кошельки у нас кожаные, ремни да перчатки — всё купца Бавера Недогривка из Обессии, славного партнёра нашего. Упоминание столицы своё действие возымело, и, одушевлённый, он продолжил, распаковывая вещи: — Выделка добрая, клейма на видном месте, извольте при свете убедиться, — протянул он ей узкий ремешок с узорчатыми накладками из меди. — И по цене сойдёмся — господин Бавер этим товаром расплатился с нами за услуги, так вот нам и решать, започём с ними расставаться. — Ну-ка постой! — хозяйский сын, года через два-три настоящий муж, дёрнул его за рукав. — Покажи лучшее, я выберу. Для матери — видел её у стойки. Для брата — на улице он… А тётка, — парень кивнул на женщину с бусами, — тебе сама всё скажет. Но торговаться я буду, добрый господин, будь уверен. — А тут что? — осторожная тётка потыкала острым пальчиком в сумки на поясе Тувера. — Господин уж больно на вьючную лошадь похож. — Травы там лекарственные и коренья лесные. Их и в пищу можно… того, — прищурился Тувер, — чтоб объект обожания ложку до пальцев сточил. Ну и ежели кашель у кого, подагра там… печень от напитков утомилась — есть чем помочь… — Это терпит, — отмахнулся старший сын. — Брат хорошо трудится, а деньги как серв за пояс прячет. Не дело. И мать при одиноких господах без перчаток… Сколько мяса вам нужно? — Добрые люди, дайте выпить! — простонали у как-бы-торговца-как-бы-слуги за спиной. — Господа с галереи спускаются в залу, а песни нет! Не готова… Молодой муж подался к очагу, с нескрываемым любопытством осматривая Тувера. Судя по куртке из зелёной кожи и украшенным оловянными плашками ножнам, он не бедствовал. — Ты ж вчера ночью семь свечей извёл и никак? — поддразнила его хозяйкина сестра, но браниться не стала. Стало быть, свой. — Не пойдёт ночное сейчас. На ткани гляньте, на лошадей, — он почему-то ссутулился. — А новой истории нет у меня. Ни истории, ни эмоции… Не сердитесь оба, а налейте с верхом. Мне и гостю, — господин сказитель поманил его к очагу, — может, у славного мужа есть на примете случай какой из жизни, а? — История-то есть, самая что ни сказать правдивая, нда, — Тувер почесал голову, — мне её рассказал близкий друг моего друга, а он был участником тех событий… Но мастер сказитель, — подражая чародейке, продолжил он, — как мне бескорыстно поведать её вам? Вам же все овации достанутся… — Ой же! — рассмеялся тот. — Напитка вам мало… Вы славы хотите или доли? Потирая руки, Тувер размышлял над ответом. Распоряжений на этот счёт у него не было, но был кой-какой житейский опыт. — Хочу я всего, — присел он, наконец, на лавку, — Турри — свидетель. Историю расскажу: всё как есть, как мне рассказали. Ни разу ещё не слышал я её по трактирам и домам настолько важным, как ваш… Старший хозяйский сын отложил в сторону приглянувшийся пояс с кошельком и подсел к ним: — Рассказывай! Сойдёмся. — В доме, как ваш, выиграл тот муж в кости чужую куртку, — прильнул Тувер к огню, — стал было надевать, а в подкладке — шуршит. Вспорол ткань, а там бумага, значит… Склад зарыт недалеко. Он и давай копать, где указано. Позвякивая бусами, ладная хозяйская сестра принесла две бутылки местного пива и выбила пробки, хлопнув донцами об лавку. — Тот притомился, одышкой мается, а тут земля как зашеволится, и вылезает дева, значит, мертвец. Сиськи — во! Жопа — во! Только мертвая вся…. Сударушка, простите великодушно, — под хохот господина сказителя всплеснул руками Тувер, — история такая. — Женщина и женщина — что ж из этого? Удивили, не то слово, — от горлышка пахло тёплым хлебом и какой-то травкой, которую он знал очень хорошо, но сейчас угадать не мог. — Совсем мёртвая? — загорелся старший хозяйский сын. — Дохлая, как мышь в мышеловке, — доверительно поведал Тувер, — и ещё синяя вся с головы до пят… шерстяная. Но ничего такая, в общем. — Ой, метиска! — ахнула хозяйская сестра. — Да кто ж её туда упрятал-то? — Сама, наверное, расскажет, — отхлебнул сказитель из бутылки. — Не любовник, так некромант. Тувер усмехнулся и продолжил: — Муж как за лопату держался, так и сел. А дева к нему с лаской: поцелуй меня, милый, давно я ни с кем не целовалась. Он парень не глупый, ей так отвечает: я б и поцеловал, да только холодная ты. А она ему: а ты дай мне верхнее платье своё и сапоги, я и согреюсь. На это друг моего друга не нашёл, что возразить, а потому дал ей, о чём просила… На этот раз его никто не перебил, и Тувер понял, что напал на верный след: — А она ему снова: чтоб мне быстрее согреться, обними меня, милый. А он ей так сказал: я б и обнял тебя крепко, да только руки у тебя уж больно… костлявые. А она ему опять: а ты меня плащом укутай, рук и не видно будет. Укутал он её… обнимать боязно, но уж больно дева фигуристая была… — обхватив бутылку, Тувер с наслаждением выпил четверть одним махом. — Обнял, в общем… Только и было слышно, как трещал огонь в очаге. Господин сказитель не отрываясь смотрел на Тувера, забыв о бутылке. Хозяйкина сестра застыла над племянником, закрыв губы пальцами, а тот, отчего-то раскрасневшийся, обхватил колени руками, уставившись в пол. — Стоят, значит, молча, — потеребил Тувер бородку, обдумывая конец. — И тут снова она заладила: поцелуй да поцелуй. Мало он её за всё… обнимал. Ну, собрался он с силами, глаза закрыл, значит, для храбрости… поцеловал её в губы. А она раз — и рассыпалась вся серебром. Один плащ в руках у него и остался. Тувер отпил ещё немного, подпёр щёку рукой: — Разбогател он сказочно: одёжу новую справил, лошадь купил да оружие от мастера гильдийного, не ворованный перекуп! Да ещё и на девок осталось… Сударушка, простите великодушно! — под хохот сказителя запричитал Тувер, неуклюже кланяясь. — Такие дела нынче творятся, такие вот дела… здоровье ваше, значит! ____________________________________ [1] Грубая хозяйственная ткань из растительного волокна. Здесь действительно из рогоза – болотной травы. [2] Вилан – городок с населением под 800 человек, входит в сельскую префектуру Мийред, подчиняется Киману. От трактира до него полдня пути пешком или 4-5 часов верхом. [3] Непромокаемая бумага делается из размоченных осиных гнёзд с добавлением золы и растительных волокон. Такой бумаги много не бывает. [4] Сход – совещательный орган в деревне и селе. Назначает старосту, подотчётного главе ближайшего города и сельскому префекту. [5] Деревня «Белые росы» сельской префектуры Мийред входит в состав Оберина – префектуры городской. Громобой едет не просто к начальству, а к начальству начальства – какой шанс! [6] Деревне на 120 взрослых жителей слишком накладно содержать одного-двух чиновников круглый год. Но, судя по сюжету, это управленческое решение далеко от совершенства. [7] Обращение к свободному простолюдину в провинции. [8] Это про криминал, а вы что подумали? [9] Местный родитель главнее, и гендер тут не при чём. [10] Дальмарр – одно из прозвищ Валтуррна, дословно «Блюститель клятв». Если вы заметили, имя матери трактирщика тоже связано с «клятвами». [11] Баронский титул, громобой – нобиль, и для пограничья это пахнет жареным. [12] Так выглядят только старые и ритуальные шрамы. Ритуальные, после выполнения необходимых условий, исчезают. [13] Левардия передаётся по женской линии Ромеров. Она считается вассальным княжеством по отношению к тем, кто занимает трон в Калеоне, но при этом является самой независимой территорией среди всех земель королевства Ромерия. [14] Воодре 27 лет, Эгигрену – 29, Варилоду – 36. [15] Полный мастер или магистр. [16] Потомки всадников (титул ниже барона) считаются людьми благородного происхождения, но пользоваться всеми привилегиями славных предков не могут. [17] Нобиль, он же пика у воров, он же копьё/луна у нобилей – серебряная монета равная тридцати медным монетам. [18] Скюли судит по себе – без лошади это сутки. [19] Вайда – растение, из которого получают голубую и зеленоватую краску для ткани. [20] Омиррет – божество течения времени, всех светил, секретов и скрытых тайн. Ему поклоняются все, от магов до сервов, но за правдой и знанием обращаются редко и весьма осторожно. [21] Гиллиард – городская префектура у Великого моря, славится самой длинной береговой линией и торговыми путями. Входит в ном Севера. Префект подчиняется королевскому наместнику, такому же чиновнику. [22] Старшие сословия имеют право сокращать имена младших, господа – слуг, и так далее. [23] Подчиняется лично префекту. [24] Илетта – единственная городская префектура у нома Восток. Прямого выхода к Великому морю не имеет, но расположена недалеко и обязана поддержать окрестные дворянские земли в случае морской блокады и высадки войск неприятеля. [25] Городская префектура Оберин с окрестными сельскими землями относится к ному Запад. [26] Офицерам положены сорочки с отложными воротничками и вышивкой – эмблемой полка. [27] У младшей аристократии (всадников-знаменосцев, баронов и виконтов) оловянная посуда на торжественных обедах подаётся слугам. До столицы префектуры по-прежнему далеко, но уже есть небольшие намёки на роскошь. [28] Один из видов дорогих украшений для свободных простолюдинов и даже младших нобилей.
