Личинка птеримануса

Если бы генерал Ли Хань знал, что от катастрофы Объединённые силы Земли отделяло только то, что на территории Главного штаба находился сержант Нортон, он бы никогда в жизни не подписал тот злополучный перевод. Теперь-то ему и остальным обитателям бункера было уже всё равно. Тела навсегда останутся на том месте, где их застала смерть. Но всё же было короткое и зыбкое, как любое перемирие, время между отъездом Нортона и Днём Катастрофы, когда Хань считал, что всё под контролем. Не догадываясь даже, что не нужно было позволять твари регенерировать под надзором учёных, поражавшихся возможностям инопланетного существа, и затем пытаться вновь наладить контакт с коллекционером… Сперва биомасса находилась в криокамере, и военные исследователи полагали, что слабый всплеск активности на медицинских мониторах — это неполадки в системе. Мало ли, где коротит провод? Но техники уверяли, что всё в порядке. Затем учёные поняли, что масса пару раз в день подавала слабые признаки жизни, и повысили температуру до минус двадцати, чтобы изучить этот феномен как следует. Когда всё повторилось, они и вовсе установили планку в ноль градусов по Цельсию. Регенерация! Она шла медленно, и тем не менее поражала воображение. К исходу третьего месяца обуглившиеся внешние оболочки, образовавшиеся из спёкшихся щупов, стекли чёрной жижей на пол камеры, открыв взору изуродованное, но целое тело коллекционера, которому не доставало на голове волос, на спине тентаклей и процентов семидесяти кожных покровов. В ту пору всесторонне изучивший анализы Нортона военврач пришёл к выводу, что «яд» высшего обладал удивительным свойством: он «перестраивал» под себя организм любой особи, чей генетический код в виде следа имелся в том или ином виде в геноме птеримануса, награждая его возможностью восстанавливаться, слабо напоминавшей то, что творилось сейчас с горгоной. Этим и объяснялось чудесное исцеление сержанта, но смысла такого механизма эскулап никак не мог понять. Чтобы посоветоваться с коллегами из Научно-исследовательского института инопланетных биотехнологий, ему пришлось покинуть базу, что, впрочем, спасло медику жизнь. Так результаты исследований не пропали даром, но перед угрозой, нависшей над человечеством, они вряд ли теперь имели большое значение. Когда тварь восстановилась настолько, что смогла слабо шевелиться и говорить, она затребовала к себе человеческого переговорщика. В этой роли выступил генерал Хань собственной персоной. Их необычный и довольно короткий разговор как раз и сохранили «чёрные ящики» Генштаба. — «Нет сожалений, нет сомнений» — что это? — механический голос без выражения исходил из перекошенного от ожогов рта, и казалось, будто звук немного запаздывал. Заслон укрепили, бронированное стекло вернули на место, не забыв возвести ещё несколько слоёв для верности и проложить металлизированную сетку под напряжением. Теперь фигура нелюдя, лежавшего по центру камеры, плыла и искажалась из-за преломления. Генерал беседовал с ним в присутствии спецназа. То, что солдаты не станут разглашать тайну переговоров, он не сомневался. С точки зрения Ли Ханя, первый вопрос, который задал инопланетник, был абсолютно не к месту. Почему бы ему не спросить, что с ним будет дальше или чего от него хочет земное командование? Генерал постучал пальцами по рукояти лежавшего перед ним пистолета. На Ли Хане, как и на охране, была силовая броня, за дверью ждал целый взвод, на руке крепились ремни от кнопки «Зевса». И всё же на душе было неспокойно. — Почему вы об этом спрашиваете? — Потому что это были последние слова предыдущего переговорщ-щ-щика… — прошипел нелюдь. Ему не хотелось называть имя сержанта вслух. Слишком много всего было в нём теперь для горгоны. Ярость, досада, боль, обида и масса других эмоций, о которых он не стал бы говорить даже с равным, выворачивали его наизнанку. И это однозначно было ненормально. Он впервые оказался в подобной ситуации. — Прям так и последние? — усмехнулся Хань. Его интонация была коллекционеру не ясна, но генерал его мало интересовал. Этот примат скорее напоминал назойливую муху, которую хочется прихлопнуть. Высший прикрыл глаза и внимательно прислушался к себе. Внутри пусто. Ни единого проблеска или отголоска связи. Ни-че-го! Только мёртвый стрекот роботизированной свиты, к которой через усилители привязаны «стаи» других высших, бывших у коллекционера в подчинении. — Это девиз механизированной пехоты, — неожиданно вырвал его из изучения психического эфира военный. — И что же это значит? — открыл глаза нелюдь. — Что, однажды приняв решение, пехотинец идёт до конца, чего бы ему это ни стоило, — пояснил генерал. — Приматы, — фыркнул горгона, — столь сентиментальны, что придают значение таким бестолковым вещам. — Честь и отвага не бестолковые вещи. Значит, было что-то сильнее инстинктов у местных птериманоподобных? В таком случае это объясняло в некоторой мере поступок особи, так разозлившей коллекционера и расколовшей его жизнь на «до» и «после». Для генерала разговор определённо шёл не по плану. Нелюдь болезненно прищурил серебряные глаза, будто вопрос давался ему с трудом: — Это ты — высший серж-ш-шанта? Коллекционер очень внимательно слушал ответ. Он в сердце вражеского центра управления, нашёл Генштаб земного командования — все эти названия звучали так серьёзно для местной фауны, что это вызывало недоумение. Человек перед ним совершенно ничего не понимал. Разведчики противника ничего кругом не замечали, не слышали шороха тысячи металлических конечностей дронов, роящихся в земле и стянутых к бункеру за период его заточения. Ждущих одну-единственную команду. Для коллекционера местные военные были лишь досадной помехой, которая и без того уж слишком его задержала. Пора собирать «урожай». Пора отлавливать необходимые для коллекции экземпляры и двигаться дальше. И пора вспомнить, кто он, и забыть, что произошло! Высший ещё раз проверил связь с Ним — она безмолвствовала. Рассудок подсказывал, что человек не выжил, несмотря на все усилия. Если перед ним сейчас высший Нортона, то, скорее всего, он и приказал подчинённому убить себя. Из уважения к памяти шакти коллекционер бы понял произошедшее, приказ есть приказ, но не смог бы принять его личного решения умереть. Это было сродни предательству, особенно после того, что ощутили они оба. Вот только спросить теперь не с кого. Ли Хань приподнял бровь. Сержантов на базе было полно, но высший, конечно же, имел в виду притащившего его в бункер механизированного пехотинца. Очевидно, из-за этого факта нелюдь и зациклился на Нортоне. Учёные выдвинули гипотезу о предполагаемом устройстве их иерархии, и что подобный интерес может быть как-то связан с этим. В любом случае, впервые с начала военных действий с этой расой удалось установить столь длительный контакт. — Я был его «высшим», — подтвердил Хань. — Но, думаю, нам стоит обсудить более важные вопросы. — Но больше не являешься им? — проигнорировал попытку сменить тему инопланетник. — Нет, — покачал головой генерал. Птериманус расплылся в жутком оскале, демонстрируя розоватые клыки: — Прекрас-с-с-с-сно!

* * *

В последние месяцы пехотинцам приходилось особенно туго. Численность войск стремительно таяла. К тому же новости поступали неутешительные. Высшее командование уничтожено, как и те, кто пытался взять на себя управление. Теперь каждый был сам за себя. Земля несла ни с чем не сравнимые потери. С орбиты птериманусами выжигались целые города, чего раньше не происходило. В наземных боях складывалось такое впечатление, что тучи дронов, спроектированных по-новому, во главе с высшими, больше не подходившими близко, специально выискивали остатки механизированной пехоты, чтобы добивать их «вручную». Дело ещё усугублялось тем, что в людских поселениях, которые по той или иной причине птериманусы не трогали, вдруг резко упала рождаемость. Смертность не просто превысила рождаемость, а осталась единственным статистическим показателем, изменявшемся при подсчёте численности оставшихся на планете людей. Тресар наконец отвлёкся от шара с данными. Осмотр показал, что всё идёт как надо. Да и анализы Ив были в порядке. — Одевайся, — негромко скомандовал он. Женщина задержала долгий взгляд на Тресаре, а затем кое-как слезла с кресла, потянув на себя серую бесформенную рубаху, в которую одевались все лагерные. Она была бледной, бескровные губы сжаты в тонкую линию, под глазами залегли тени, на запястье красовалась выжженная цепочка инопланетных символов — тавро коллекционера. «Контактная группа» — так называли то небольшое количество женщин и пару десятков мужчин, содержавшихся на территории «питомника», по всем параметрам больше похожего на концентрационный лагерь. Высших здесь не встречалось. В лагере всем заправляли техника и каста учёных — птериманусы, подобные Тресару, без тентаклей, с тускло блестевшими бронзой глазами. Когда они улетят, в итоге всё, что останется от птериманоподобной популяции, будет жить в таких лагерях по всей планете под неусыпным контролем автоматики. Остальные погибнут в ходе зачисток или вымрут по причине вируса, разработанного для контроля рождаемости, точнее для сведения её к нулю. В каталогах эту точку пространства отметят как питомник Примара. — Ив, — в последний момент окликнул птериманус по имени «экземпляр». Женщина остановилась и устало подняла глаза. Почему когда-то он казался ей красивым? Тресар сделал несколько шагов в её сторону и остановился. Только что его руки ощупывали изнутри её утробу, почему же теперь так страшно поднять их, чтобы обнять ту, что дарует ему вечность? — Будь сильной, Ив, — прошептал он, не выдержав и всё-таки втянув запах спутанных пыльных волос. Она не доходила ему даже до груди. — Когда мы уйдём… будь сильной. Женщина так ничего и не сказала. Едва заметно кивнула и вышла за дверь, где её ждала охрана. Тресар сглотнул и сжал руки в кулаки. Сердце разрывалось на части. Он не сможет открыться ей и сказать, что она единственный свет, одна на всю вселенную, уникальна — его шакти. Если коллекционер узнает, что Ив носит его ребёнка, все они — редкие земные женщины, сохранившие возможность рожать, которые носят детей низших, будут растерзаны. В таком случае милосерднее самому сжечь питомники с орбиты в долю секунды, чем позволить им мучиться. Его касте было запрещено иметь потомство. Низших «делали» из приплода, который не годился для войн, уродуя его ещё в детстве, но это не значило, что они мирились с таким положением вещей. Коллекционер не лгал, когда говорил, что ему плевать, кто роится в его улье. Всех низших можно легко заменить, и поэтому такие, как Тресар, были невидимками в глазах властителей ульев. Их никто не брал в расчёт. Никому не приходило в голову, что они способны на столь дерзкий план, который не позволит виду Ив исчезнуть окончательно. Совсем скоро среди человеческих самцов не останется ни одного, кто был бы способен к размножению. Эта функция сохранится за особо интересными, с точки зрения коллекционера, особями, которых он заберёт с собой. И то специальными препаратами в них будет подавляться агрессия, после чего мужчин засунут в криохранилище в корабле-улье. Женщин останется значительно больше — около ста миллионов по всем питомникам. Их оставят на планете под надзором дронов. И среди них затеряются те, на кого «случайно» не подействует медленно ведущий к вымиранию вирус. По подсчётам Тресара, коллекционер должен был покинуть Землю до того, как у человеческих самок внешние признаки вопиюще-преступного плана низших больше невозможно будет скрывать. Оставалось надеяться только на беспрецедентное равнодушие Примара к не годившимся для демонстрации экземплярам. Он вряд ли понимал различие между полами. Представление о биологическом устройстве захваченных ульем птериманоподобных существ имела лишь каста Тресара, поэтому могло получиться. В древние времена случалось нечто подобное, что и позволило птериманоподобным видам расселиться по вселенной. Все они были очень разными. Одни больше напоминали «чистокровных», другие меньше, но сомнительное родство никого не спасало от высокомерного отношения касты воинов. В конце концов, у человека много общего с огурцом, но вряд ли между ним и овощем может возникнуть взаимопонимание, пока он режет его в салат. К ужасу Тресара, Примар отчего-то не спешил уводить корабль и лично следил за подавлением малейших очагов сопротивления со стороны остатков земных войск. Отдельные отряды держались довольно долго, и некоторых военных даже захватывали в качестве пригодных к демонстрации экземпляров. Похоже, коллекционер получал какое-то своё мрачное удовольствие от их отчаянного сопротивления, и в этом прослеживалось нечто личное. Тресар давно подозревал, что с Примаром случилось нечто из ряда вон выходящее. Когда он из транспортной капсулы ввалился в отсек прибытия, держась за стену и едва передвигая ноги, учёный, глядя на изображение, не сразу признал в нём господина улья. Низшие шарахались от птеримануса на всём протяжении пути, настолько плачевен был его внешний вид. И повредился, похоже, Примар не только телом — после продолжительной прогулки по планете характер коллекционера стал совсем скверным. Он срывался по поводу и без, пугал свиту вспышками неконтролируемой ярости, а однажды просидел без движения несколько суток, глядя в пустую стену. На восстановление потребовалось значительное время. Высший плохо набирал вес, спал раз в три дня, да и тентакли с правой стороны отрастали крайне медленно, будто ему их вытравили, как низшему, что не прибавляло обитателям улья спокойствия. А как-то раз Примар без предупреждения, молча, оторвал голову одному из высших командиров только за то, что тот посмел заметить, что остатки людского сопротивления легче уничтожать с орбиты, чем каждый раз гонять туда наземных воинов с дронами. В общем, доставалось от Примара и своим и чужим. Тресар был в ужасе и не знал, как ещё можно повлиять на своего господина, когда… — Чем от тебя пахнет? — голос прозвучал настолько холодно, что низшему показалось, будто температура в ячейке прибытия понизилась градусов на двадцать. Втянув носом ненавистный запах, Примар угрожающе зашипел. Стоявшие позади птериманусы отводили глаза. Постоянные отлучки Тресара на Землю рано или поздно вызвали бы подозрение, стоило лишь обратить на них внимание. — Я…. Я-я… — начал заикаться учёный, в панике подбирая подходящий ответ, только бы не сделать ещё хуже. Он ведь шёл от Ив. И они не просто так болтали. Ничего нормального не было ни в том, где он побывал, ни в том, что делал. — Я был в питомнике. Проверял экземпляры, которые остаются на планете. — Хм? — лицо горгоны внезапно стало спокойным, даже дружелюбным. — Покажи. — Ч-что именно? — Покажи, что так пахнет, — зашипел горгона, теряя терпение. — Зачем? — хлопнул глазами Тресар. — Коллекция же укомплектована! Щуп настолько молниеносно обвился вокруг него, шарахнув о стену, что из глаз посыпались искры. Потеряв ориентацию в пространстве, учёный пытался подняться, не понимая, как очутился на противоположном конце отсека. Раздались ровные шаги, и его вздёрнули вверх. — Думаю, ещё одно местечко найдётся, — мертвенно улыбнулся ему Примар. — Через полчаса жду тебя с данными и докладом по оставшимся экземплярам. — Да, господин, — прошептал тот в ответ, ни жив ни мёртв. Нужно было взять себя в руки! Нужно было что-то придумать, пока Примар не отправился искать одну конкретную особь, чей запах остался на Тресаре. Идиот! Если бы он очистился в камере дезинфекции, вопроса бы не возникло! Но коллекционер последнее время был настолько не в духе, что ждал его прямо в зоне прибытия. Все в рое уверяли, что Примар его обожает, души не чает, невзирая на то, что он низший, поэтому до сих пор не прибил. Ещё бы, остальные боялись подходить на расстояние видимости, когда господин был не в духе. Высший даже перестал проверять «кладки», что прежде делал с завидным постоянством. Теперь ему словно было плевать на то, восполняется ли численность улья, или нет. Тресар не был столь наивен в оценке отношения высшего к нему. Коллекционер вовсе его не выделял. Он давным-давно всех тут ненавидел, но сегодня хоть что-то его заинтересовало, кроме собственных мрачных мыслей. Последний экземпляр! Ему нужен последний экземпляр и тогда они улетят! Вот он — шанс спасти и тех, кто умирает на планете, и тех, кто заперты с ним в одном улье. Низший привёл себя в порядок минут за пять. Остальное время ушло на планирование и подборку материалов. Ив среди досье на людей не было. Будь его воля, он бы исключил всех самок из списка, но тогда коллекционер точно что-то заподозрит. Выпрямившись и зажав в руке информационный шар, он шагнул в круглую комнату, где его ожидал Примар. Выглядел тот почти так же, как и раньше. Разве что держал одно «крыло» за спиной в нераспущенном виде, чтобы прикрыть позорное увечье. Бледное лицо сейчас почти ничего не выражало. — Это их самки. Они довольно слабы и сами по себе нестабильны. К тому же в период созревания от них слишком много грязи. — От людей вообще много грязи. — Для коллекции можно взять вот это, — потянулся низший к зажатому в руке Примара шару и перелистнул изображение. Резкий удар тентаклем привёл к падению. — От тебя тоже много грязи, Тресар…

* * *

Нэоиса скрутили быстрее, чем он успел треснуть ближайшему птериманусу. Да и смешно это было — лезть с кулаками на бронированного горгону-охранника ростом выше него самого головы на три. Если бы у него был мех! Когда у него был мех… Он рвал этих уродов на части. На его счету к финалу войны было штук пятнадцать горгон — невероятное число, учитывая, что прежде едва ли удавалось убивать по одному раз в два месяца, но плата за эти победы была слишком высокой. Остатки войск Океании казались крепким орешком. Хоть и приходилось существовать в непривычных условиях — среди скал на побережье, они долгое время оставались последним оплотом сопротивления. Но ничто не вечно под луной. Людей становилось всё меньше, техника сбоила, запчастей не хватало, а манера ведения боя у горгон слишком быстро менялась от столкновения к столкновению. В итоге наступил тот день, когда подошедшая автоматическая орбитальная крепость играючи расстреляла укрепления, а оставшиеся снаружи отряды наземные дроны оттеснили к воде. Механизированные пехотинцы сопротивлялись до последнего. Машину полковника Тарануи на его глазах разорвало на части после прямого попадания силового заряда. Нэоиса зацепило по касательной. Мех скрутило узлом и швырнуло о скалы, а потерявшего сознание Нортона выкинуло из кабины в воду. Очнулся он в лагере — его подобрали «чистильщики», роботизированные устройства, добивавшие или собиравшие живых людей по одним горгонам известному принципу. Мужчин в пункте сбора было мало, так как практически всех военных уничтожали. Его по какой-то причине отобрали и держали отдельно, вместе с теми, кого оставили в живых. Компания подобралась странная — пара альбиносов, высокий африканец с серыми глазами и он. То, что люди уже проиграли, Рон понял ещё несколько месяцев назад, когда горгоны запустили вирус и принялись планомерно истреблять человечество. Оказывается, прежде всё было не так плохо, и поэтому люди решили, что смогут выиграть в этой войне. Только это была не война, а один из самых массовых в истории Земли геноцидов. Всё летело в бездну. До этого они и не представляли, каковы настоящие возможности атаковавших планету тварей. Охрана, забрав из камеры Нортона, засунула его в бокс для транспортировки, больше напоминавший гроб с эргономичными вставками, подстраивавшимися под человеческое тело. Крышка захлопнулась, и его куда-то повезли. Меньше всего он ожидал, что его отправят «наверх». После грохота, гула и диких перегрузок внезапно наступила невесомость, и, если б не военная закалка и привычка к узкой кабине меха, приступ клаустрофобии ему был бы обеспечен. Затем гравитация нормализовалась. Его переводили в другой лагерь, а транспортировщик перелетал с места на место через стратосферу? Это бы объяснило происходящее. Комната, в которой он оказался, когда открыли бокс, не была похожа ни на что видимое им ранее. Стены в странных потёках, переливавшиеся всеми цветами радуги, воздух слишком влажный. Высокий птериманус с бронзовыми глазами внимательно рассматривал его, скованного по рукам и ногам. — Значит, это ты, — произнёс он негромко и будто бы даже вздохнул. Универсальный переводчик не передавал интонаций, но отчего-то фраза сержанта насторожила. Горгона активировал дисциплинарное поле для «особей», так тут звали людей, слабо засветившееся вокруг его тела, и скобы, удерживавшие Нортона на месте, раскрылись. Перед ним стоял один из низших, что легко определялось по отсутствию тентаклей. Нортон сорвался с места и мгновенно упал, скорчившись, не приблизившись к горгоне ни на шаг. Воздух выбило из лёгких, мышцы выкрутило дичайшей болью, из глаз брызнули слёзы. — С-сука, — просипел он. Только на это сержанта и хватило. — Не нужно. Контролирующий браслет у меня, — птериманус постучал тонкими пальцами по полоске на своём запястье. — Веди себя спокойно, и я не причиню тебе вреда. Как только боль ослабла, Нортон с трудом собрал себя с пола и ненавидящим взглядом уставился на горгону. — Мы можем помочь друг другу. Следуй за мной, — низший развернулся и сделал буквально два шага. Спиной к врагу? Рон оскалился и кинулся вперёд. Безрезультатно! Точнее результат был: на сей раз болевой удар оказался сильнее и вдобавок его вырвало. Птериманус резко развернулся и испуганно сверкнул своими глазами-плошками. — Понял-понял, — прошептал с пола пехотинец, скалясь. — Но попытаться стоило. Противник удивлённо приподнял брови и протянул руку. Нортон поморщился, но решил не испытывать больше судьбу. Он недоверчиво потянулся и ухватился за узкую ладонь. Поле предупреждающе загудело, но боли не последовало. Горгона помог ему встать и на мгновение задержал взгляд на лице. — Редкие глаза, — бросил он странную фразу. — Идём уже. Тресар повёл человека по нескончаемому спиралеобразному коридору, подсвеченному мертвенно-белым светом стен. Времени на инструктаж почти не было. — Для высшего — ты ничто: бабочка, приколотая булавкой к рамке. Постарайся не раздражать его и выполнять команды, когда потребуется, и будешь сыт, одет и ухожен. Никогда не трогай его вещи, его одежду и его самого, если нет на то прямого приказа, и не пытайся бежать — умрёшь…