Личинка птеримануса

— Сними эту хуету! Сними немедленно. Сука! Тварь! Отпусти руки! Для Примара трепыхания сержанта выглядели бы смешными, если б не волны ненависти, от которых Хозяин Улья вздрагивал каждый раз после очередного его вопля. Чёртова связь ни на секунду не давала забыть, от кого он заделал личинку — от птериманоподобного. Нечистокровного. Дурная человеческая кровь хоть и не текла по венам его отпрыска, но где-то там, глубоко в генах, дремала, ожидая своего часа… Даже свяжись он с низшим, это было бы меньшей проблемой! А между тем сам наследник Примара нервничал, шипел, скалил дёсны с набухшими болезненными бугорками будущих клыков и полагал, что главное зло в ячейке на данный момент — это чистокровный папаша птериманус, не позволявший гоминиду Нортону прикончить его. Это было несправедливо! От обиды даже нос щипало. Впавший в бешенство гоминид почти наверняка только и мечтал, как бы улучить момент и грохнуть их общего сына, а дурная личинка этого не понимала! Между вспышками боли в идеальной голове, Примар плакал, чувствуя себя самым одиноким, растерянным и несчастным во вселенной отцом, и всё это при том, что медуза держал сейчас в щупальцах шакти, сыплющего проклятиями и брызжущего слюной, и агрессивно шипящего сына. Они оба его ненавидели! Оба! Покорителя Гайа-Энцелад и Млечного Пути, многотысячелетнего идеального истребителя миров и Хозяина Улья. — Не могу, не могу! Не могу снять! — позорно ныл Высший, совсем расклеившись. — Он не пойдёт! Нортон просто не понимал, что происходит. А дело было в том, что инстинкт выживания личинки диктовал ей надёжно закрепиться на сильной родительской особи и не слезать оттуда ровно до того момента, пока тентакли не окрепнут, не покроются первым тоненьким белым слоем хитина и малыш не сможет самостоятельно хотя бы стоять на маленьких пухлых ножках. — Мне насрать, сука, пойдёт или нет! Примааа-а-а-ааар! Блядь! Прима-а-ар! Сука щупастая! Сними! Щажжже! Птериманус был в отчаянии. — Проси… проси, что хочешь, шакти! Что хочешь!!! Всё сделаю! Только умоляю! Год! Через год он слезет! Сам! Клянусь Гайа-Энцелад и Млечным Путём! Примар нещадно врал шакти. Ни через год, ни через два ребёнок с него не слезет. Некоторые вообще предпочитали сидеть на голове вынашивателя до самой смерти этого самого вынашивателя, если тот не начинал отгонять от себя подросшего коллекционера силой. После Молодой Хозяин мог отделиться и создать собственный Улей, захватив или разыскав новую территорию, что тоже случалось крайне редко. Поскольку таинство размножения и детско-родительской жизни Хозяев Ульев терялось в веках, являясь беспрецедентной редкостью, никто в точности не знал, что положено делать вынашивателю, а что отпрыску. Например, поговаривали, что Мультизар — старейший и опаснейший из всех коллекционеров — через десять тысяч лет ожидания, когда же ему позволят создать собственный Улей, своих вынашивателей просто убил, присвоил оставшийся после них корабль с кастой воинов и учёных, а после и весь огромный космический сектор, доставшийся «в наследство». И по сей день Мультизар заводить своего наследника не спешил, отгоняя от себя генералов и не глядя в сторону других Хозяев Ульев на редких встречах. Примар же всегда был не так удачлив. Высший несколько сотен тысяч лет проходил в генералах, зачищая миры и выжидая, когда его предтеча завершит свой необозримо длинный жизненный цикл. К счастью, вынашивателю-коллекционеру Примара было несколько миллионов лет, и он помнил прежние звёзды. Когда мироздание поменяло положение всех светил в бесконечном пространстве, отец Примара, наконец, завершил все дела и озаботился наследником. Примар выбрал сидеть на голове у самого Хозяина Улья, а не у более молодого коллекционера, ставшего ему шакти, и поэтому, повзрослев, остался здесь. Однажды его вынашиватель замедлил метаболизм и, вернувшись из очередной звёздной системы с хорошими новостями, Примар увидел, что родитель ушёл в зиготу, где высох, подобно оторванной ветви. Анабиотическую мумию Примар бережно упаковал в пирамидальный саркофаг, сгрузил на одной из пустынных планет, где были лишь песок, камень, космические лучи и космический холод, и благополучно «забыл» о её местоположении, дабы не было соблазна уничтожить. Ведь предыдущий Хозяин Улья мог пролежать так, пожалуй, ещё несколько миллионов лет, будучи живым мертвецом, и даже ожить, если очень постараться и зиготу поместить в благоприятные условия. А так однажды его древнее сердце совершит свой последний удар под слоями иссушенной плоти — и Примар ни за что не хотел знать, когда это случится. Наверное, он всё же жалел, что прежний коллекционер ушёл в свой последний анабиоз так рано. Примар был ещё слишком неопытным и юным по меркам коллекционеров, чтобы как следует устроить жизнь Улья. Другой вопрос, насколько был бы разумен Высший после нескольких миллионов лет анабиоза, ведь первыми выходили из строя отделы мозга, отвечавшие за социализацию, а если их утратить, то от личности ничего не оставалось — лишь голое желание жрать, убивать и размножаться. Среди птериманусов не было смерти позорнее, чем потерять рассудок при шевелящихся во все стороны тентаклях и отправиться сношаться с флорой и фауной, поддающейся перестраиванию под размножение, при этом напоминая безмозглую дикую форму стихийной жизни. Страшная страница истории, давно превратившаяся в легенду, о начале времён, когда миры наполнялись птериманоподобными из-за безумия «воскресших» высших, которых нынче принято было оставлять в вечном анабиозе или уничтожать. Ведь те далёкие события представали в воображении ныне живущих во всём своём уродстве, многогранности, изощрённости и неповторимости форм, в торжестве и буйстве жизни, которая была так же беспощадна в своём стремлении избежать забвения, как беспощадна и быстрая смерть, необходимая для изменений и приспособлений. Жизненные формы, появлявшиеся на свет от сношений с чем ни попадя, были хрупки, их время скоротечно, а судьба ужасна. Чувствуя свою ответственность за загрязнение Вселенной генетическим мусором, птериманусы постановили, что посвятят себя исправлению ошибок «молодости» их вида, и теперь просто обязаны вычистить от дурной крови эту самую Вселенную. Коллекции стерилизованных птериманоподобных, которым было дозволено доживать свой век на фермах или в клетках для демонстраций, при этом были актом милосердия по отношению к несчастным, потерявшим рассудок предкам и их уродливым потомкам. И напоминанием о том, что может случиться, когда нарушается установленный ход вещей. И если сила воли высших не подлежала сомнению, то низшие были слабым звеном в этой традиции. Они часто роптали, сомневались, сбегали… Поэтому низших следовало держать в узде, а чтобы не мешали высшим выполнять возложенную на птериманусов миссию — лишать даже самой возможности бунта. Поэтому таким, как Тресар, ещё в детстве вытравливали из спины розовую поросль неокрепших тентаклей. Процедура была весьма болезненной и навеки отбивала у низших всякую охоту даже думать о том, что высшим можно перечить. В общем, связь с шакти была единственным светлым пятном в бесконечной жизни любого Высшего, так как эта самая жизнь состояла, в основном, из исполнения долга, ради которого Ульи с Коллекционерами сновали по бесконечной Вселенной, периодически отчитываясь другом перед другом «о проделанной работе». Нет, безусловно все они периодически оплодотворяли кладки, чтобы поддерживать численность касты воинов или касты учёных, но тех вынашивали биогенные инкубаторы, и разница между естественно отпочкованным уникальным коллекционером и искусственно выращенными высшими и низшими была огромна, да и связь Хозяина Улья с управляемыми кастами служила лишь для общей оценки состояния роя и его работоспособности. Забавно, что на Гайе — планетке Нэоиса — каста учёных нашла грубые попытки имитировать окончание жизненного цикла коллекционера с похожей атрибутикой, как понимал её примитивный разум гоминидов. Это были захоронения в песках под глупыми, плохо выстроенными каменными кучами, издали выглядевшими как пирамидальные саркофаги. А в другие разы, далеко в восточных горах, находили странно-мягких, не живых не мёртвых гоминидов, которым поклонялись лет триста назад, в состояниях, далёких от абсолютной смерти. Видимо, эти особи пытались впасть в подобный птериманусам анабиоз, правда имитации саркофагов там не встречалось, но зато встречалась масса разноцветных строений, где вокруг таких недоанабиотических мумий кучковались гоминиды. Если бы Примар был учёным, он бы задался вопросом, где человеки с их короткой жизнью и ненадёжной исторической памятью узнали о том, как оканчивают свой цикл птериманусы? Но Хозяин Улья низшим учёным не был, и ему было откровенно начхать на их «особо важные находки» с высокой колокольни. Что может быть глупее, чем с помощью особых веществ преображать тела мёртвых гоминидов в подобия анабиотических телесных форм высших коллекционеров?! Кем надо быть, чтобы пытаться впасть в анабиоз, не имея для этого никаких видовых возможностей?! Тресар как-то пытался объяснить, что есть большая вероятность, что события, изложенные в легенде, развернулись и здесь, и что это очень интересно. Что у него вызывают сострадание бедные и безумные потомки безумных воскресших… Ведь вполне возможно, что когда-то, когда Гайа была огненной и необитаемой, на её поверхности было место, где предтечи оставляли анабиотические зиготы, полагая, что природа останется неизменной. А после что-то случилось и Гайа-Энцелад и Млечный Путь наполнились ошибочными формами, произведённых на свет от вышедших из анабиоза безумцев. В общем, Примару было плевать, и он отправил Тресара в стену, да посильнее, лишь бы тот только заткнулся, потому что настроение и без того было преотвратное, а пытающийся его обучить низший, будто он — Примар — обрубок из касты учёных, этих слизней и бесхребетных рабов, вообще оскорблял его честь и достоинство как коллекционера. Возможно, у Примара больше никогда не получится произвести на свет личинку, потому что связь его приговорила. Ах, если бы этот разговор происходил хотя бы в начале прошлого сезона, Примар размазал бы по стене сержанта механизированной пехоты! Эти были из самых опасных тварей на этой земле. Но сейчас… Сейчас он был перед ним бессилен, потому что его организм под угрозой смерти в пустыне, среди обломков собственной зиготы, решил, что нет более подходящего объекта для продолжения рода, чем пытавшийся его добить солдат. Теперь-то было ясно, почему природа всё решила за них сама. Всё правильно, механизм выживания был безжалостен и беспощаден к Высшим, учитывая, как редко они размножались, производя на свет Хозяев Улья. И Примар попался в ловушку собственной генетики, умудрившись установить брачную связь с гоминидом. И теперь отпочковавшаяся от сержанта Нортона личинка птеримануса воинственно сидела у него на голове, намертво закрепившись там при помощи пока ещё маленьких и пухлых розовых тентаклей с трогательными присосочками на концах. И как бы ни пытались её переманить к самому Примару или к двухметровой «няне» из касты учёных, отпрыска было не провести. Ему нравился Нортон, он любил сидеть и пускать слизь исключительно на голове у Нортона, и лишь в редких случаях сползал чуть ниже исключительно для того, чтобы вцепиться ему в нос. —Аггррррр-хграрраауу! — уже совсем неприлично зарычал Рон, хватая зубами до жемчужно-голубоватой крови руку, ласково гладившую его по щеке, и птериманус, поморщившись, верно рассудил, что сейчас шакти слишком зол, чтобы адекватно оценивать ситуацию. Не отнимая ладони, он ждал, когда Рон прокусит её, в полной мере выместив на нём свою ярость, ведь руками и ногами он ничего сделать на мог, туго спелёнутый жёсткими чёрными тентаклями так, что торчала одна голова. Голова сплюнула ему в лицо красивым лазурно-жемчужным плевком, его собственной кровью, и глянула с ненавистью. Птериманус задумчиво стёр плевок с щеки и печально поглядел в ответ: даже злой и взъерошенный Нэоис Рон Нортон, его персональное наказание, казался самой прекрасной особью на свете. Судьба, видимо, издевалась над горгоной. Редкие зелёные глаза пронзительно ненавидели, пробирая до хребта, вот только трогательные изогнутые реснички превращали этот страшный взгляд в сладкую муку, как и красивый прямой нос, под которым расположилась аккуратная резная выемка над правильно очерченной верхней губой. Рот у меха-пехотинца тоже был прекрасный, «лук Венеры», не иначе, и даже укус и плевок из этого рта казались чем-то горько-сладким, выкручивающим все внутренности острой болью и желанием. —Ш-ш-шшакти… — зашипел птериманус, чувствуя, как клыки наполняются ядом. Желание делать раз за разом человека своим никуда не делось. Порой его хотелось сожрать, порой как следует оттрахать, но большую часть времени хотелось, чтобы хоть раз Рон на него взглянул иначе, ведь когда он улыбался, то становился ещё красивее. И к своему ужасу горгона однажды понял, что отсутствие тентаклей у птериманоподобного лишь добавляло ему болезненной притягательности, которая есть во всяком уродстве, внезапно превратившемся в персональный фетиш. Гормональная буря и не думала стихать даже после появления личинки. Возможно, Примара сводило с ума отсутствие полноценной обратной связи с шакти, ведь будь тот птериманусом, такой проблемы не было бы. Примар не чувствовал бы себя вечно лишним, неуверенным в себе, подвешенным, словно он на краю чёрной дыры, готовый сорваться в неё в любой момент. Нестабильность — вот слово, характеризующее его семейную жизнь. Сын-полукровка, тоже горячо любимый, был по меркам коллекционеров уродцем с человеческими глазами. Зато он, ещё толком не умея ползать, уже, подобно шакти, шипит на него. По крайней мере, его личинка взяла всё «лучшее» от обоих родителей: от Примара — тентакли, надменность и выдвижные клыки для спаривания, а от Нэоиса — красивые редкие человеческие глаза, недюжее упрямство и ненависть к Примару. Нестабильность и страх. На слёте коллекционеров все почувствуют, что у него кто-то есть. И что будет тогда? Что ж, были кое-какие идеи на этот счёт, но сперва им неплохо было бы договориться. Оставалось пустить в ход последнее средство — Примар сложил изящные брови домиком, чуть расслабил тентакли, открывая на шакти голую полоску кожи, и со вкусом впился зубами в усыпанное мелкими шрамами мускулистое плечо. На мгновение птериманус замер, впуская секрет. Это было почти так же ужасно и прекрасно, как соитие. Его окатило ответной волной острого удовольствия, хлынувшего по связи с Нэоисом. Сын протестующе запищал, пуская пузыри, и застучал розовой порослью по лицу Примара. Инстинктивно учуял опасность в том, как Высший впрыскивает в любимого «папашу» секрет, так как статус самого дитяти при этом становился неясным. Личинка же полагал себя единственным владельцем шакти! И шлепки от молодой поросли были несильными и даже милыми, если бы это не было проявлением агрессии по отношению к Хозяину Улья. Стоит ему немного подрасти, и защищать этого шакти, чужого, между прочим, шакти (!), станет делом всей его маленькой жизни. Ещё, чего доброго, решит сражаться с Примаром за Нэоиса, чтобы забрать гоминида себе в качестве пары. Но пока это был мелкий розовый «кальмар» с лицом ангела и намерениями дьявола, который в ужасе зашипел, как только голова Нортона откинулась назад и мышцы размякли. Сержант повис расслабленный, мягкий и идиотически улыбающийся в щупальцах высшего. Напряжение в мозгу Примара тут же отступило. Ещё бы — меха-пехотинец на какое-то время счастлив, возможно даже возбуждён, так что не будет покамест бичевать его центр привязанности своей яростью. — Гор-гоооо-нааа… — как пьяный протянул осчастливленный гормонами птеримануса Рон. — Хитрая ты тварь… Всегда ты так… Накачиваешь… Примар вылупил глаза. Идеальное лицо высшего приобрело удивлённое выражение. Прежде под его соками шакти рта ни разу не открывал. Был просто не в состоянии. Нэоис плыл по течению кайфа и пускал пузыри, а теперь что же? Это становилось опасным. Организм гоминида приспосабливался, перестраивался, улучшенный преобразованиями, которые вызывали брачные гормоны горгоны, и, выходит, вырабатывал резистенцию к некоторым видам… кхм… контроля? А ведь их связь на него вообще не действует, разве что кроме желания трахаться, зато Примара скручивает до судорог, стоит Рону его захотеть. Что если однажды всё зайдёт настолько далеко, что после очередной волны ненависти Высший отбросит все свои щупальца и Улей отправится в космос? Вопрос назрел давно, и даже осторожный Тресар успевал заикаться об этом между началом фразы и очередным полётом в стену, когда их разборки не видел сержант Нортон. А скорый слёт коллекционеров лишь добавлял к этому клубку проблем лишние узлы. — Ты же любиш-ш-шь свой мир, ш-ш-шакти? Любишь больше, чем свою ненависть ко мне? — неожиданно даже для себя ровным шёпотом поинтересовался Высший. Решение всё это время было перед ним. — М-м-м? — пьяный взгляд Нортона даже немного прояснился и стал более осознанным. Обычно в такие моменты Примар уже что-нибудь в него засовывал, а не беседы вёл, так что сержант слегка удивился сквозь туман дурмана. — Я могу оставить в покое твою планетку и особей, ещё живущих на ней. — С чего такая ёбаная щедрость? — с трудом ворочая языком, недоверчиво выдал Нэоис. Несмотря на своё беспомощное состояние, он понял, что прямо сейчас происходит нечто важное. Птериманус оскалился. Это должно было обозначать улыбку. Луноликий бог ужаса изобразил то ли человечесую дружелюбность, то ли горький сарказм, но общее значение от разума меха-пехотинца ускользало. Нортон лишь чувствовал, что горгона колеблется, будто не уверен, стоит ли ему говорить, что он задумал. Афродизиак в крови начал выкручивать нутро. — Бля, не беси меня… каракатица… — покрываясь липким потом, выдохнул Нортон. Его жестоко крыло, и он попытался потереться своим вздыбленным членом о чёрное толстое щупальце, расположившееся у него между ног. Но горгона, как нарочно, тентакли оттуда убрал, перехватив его по-другому, избегая прикосновения к заветному месту. — Пф-лять! — сжав зубы и закатив глаза, выругался Нортон, понимая, что вот-вот кончит лишь оттого, что его крепко держат, и уже не важно — потрётся он обо что-нибудь или нет. — С-сука! — выругался он. — Тебе что, нужен был мой стояк, чтобы вести беседы?! Блядский боже! Чёртов кальмар! — Ш-ш-шш… Успокойся, шакти. Без укуса ты бы меня даже слушать не стал, — заскрипел, оправдываясь, в ухе автопереводчик. — Д-давай же! Агрхх… — Рон дёрнулся, облизнул пересохшие губы и судорожно втянул в лёгкие воздух. Примар чувствовал, как в его хватке тело особи начинает напрягаться и мелко подрагивать от возбуждения, гулявшего по венам. Оно невольно передавалось и ему, и это было… слишком. Слишком остро, слишком больно, слишком обжигающе-приятно. Ещё немного, и шакти начнёт бессвязно умолять его сделать уже что-нибудь, как бывало всякий раз, когда Примар не набрасывался на него с первых секунд, а оттягивал момент проникновения как можно дольше. Игры, ему совершенно не свойственные, ведь Высший привык только брать своё, сметая ураганом всякое «да», «нет» и «не знаю», ведь наличие любых чужих желаний прежде его не интересовало. В общем, дозированная похоть оказывалась в случае с шакти весьма действенной, так как через какое-то время Нортон начинал выкрикивать уже не одни лишь проклятия и угрозы, а похабные комплименты его тентаклям и органам размножения, как и способности размножаться, а после то ли велел, то ли умолял в полубреду как следует его вытрахать. Конечно, Примар не обманывался по поводу того, что в особи в такие моменты говорят лишь его вещества, но слушать подобное всё равно было приятно. — Ещё немного потерпи и услыш-ш-шь меня ш-ш-шакти. Мы заключим особый договор…