Личинка птеримануса

Препарат, который Тресар вкалывает Ив, вовсе не лекарство. Это его секрет. Клыки для введения вещества в кровь потенциальной пары вырваны, только железам это не мешает его вырабатывать, будто в насмешку над и без того униженным положением низшего. После процедуры запах у женщины, конечно, изменится, но в этой грязи вряд ли появятся высшие, способные его учуять. По лагерю тяжёлой поступью бродят лишь роботизированные надзиратели и кружат туповатые дроны. Любой же низший из касты учёных смолчит и никому ничего не скажет. Тресар вообще не уверен, что он один такой находчивый. Ведь возможность кого-то спасти от тотального уничтожения прельстила бы любого из них. Да, это низко и подло со стороны учёного, разрабатывавшего миллион способов извести птериманоподобных на планете, — готовить теперь организм одной из них к соитию, будто Ив и впрямь имеет шанс стать ему шакти. Тресару горько. Но он крепко сжимает зубы и не обращает внимания на влагу, сочащуюся из глаз и мешающую работать. Учитывая, что он низший, не имеющий права оставлять потомства, ничего дать своей возлюбленной, кроме шанса на выживание, птериманус не сможет. А если об этом узнают, то Тресару грозит такое наказание, что лучше прямо сейчас отправиться в Улей и дать биомассе себя сожрать. Ив тогда тоже уничтожат, но на данный момент без такой «помощи» она всё равно долго не протянет. В этом холодном грязевом болоте, лишь по случайности называющемся питомником, никто из простых особей не выживет. Изменения, которые запустят в теле Ив его соки, спасут ей жизнь. Она станет устойчивее к болезням, к переохлаждению и повреждениям тела. Её регенерация невероятно повысится в сравнении с простыми людьми, а автономность достигнет небывалых высот. Она не умрёт от истощения, заразы и тяжёлых условий ни неделю спустя, ни две… Её тело дождётся благоприятных условий. Ив выживет. — Ч-что со мной? Что ты мне дал?.. — она повисает в руках Тресара. Взгляд уплывает. Становится мутным. Разглаживается скорбная морщинка меж бровей. Печальное удивление сменяется блаженным «ничегонепониманием». Секрет Тресара слабее, чем у высших. С одного раза изменения в анализах не так заметны. Им придётся встречаться снова и снова, пока она не завершит цикл. Организм однажды перестроится, и тогда учёный вздохнёт спокойно. Ив ничего из этого не выбирала. Он виноват перед ней, и это тяготит Тресара. Ведь низший знает, что это за чувство, когда у тебя нет выбора… — Всё будет хорошо. Всё будет просто замечательно. Я помогу тебе… — точно ребёнка, поглаживая по голове, успокаивает птериманус обмякшую в его руках женщину, хотя она едва ли его слышит. На её фоне Тресар настоящий гигант. Люди такие хрупкие! Нет ничего правильного в том, что учёный делает: ни с точки зрения птериманусов, ни с точки зрения птериманоподобных, но как иначе?! Иначе Тресар не может. Желание защитить шакти перевешивает все разумные доводы и даже инстинкт самосохранения. Позже он возвращался в питомник ещё несколько раз. Число «непривитых» особей день ото дня сокращалось. Трупы выбрасывались за ограду и гнили там, так как их некому было утилизировать, а горстка выживших теснилась на единственном сухом пятачке, где грязь подсохла и не так сильно проваливалась. Помои, которыми роботы кормили оставшихся, представляли из себя нечто малосъедобное, и порции день ото дня уменьшались. Даже на такой скудной «диете» Ив чувствовала себя намного лучше тех бедолаг, что отправлялись на тот свет ежедневно. К сожалению, Тресар переоценил свои способности и силу воли, когда после очередной инъекции Ив закусила обветренную губу и осторожно положила свою маленькую, переставшую быть костлявой ладонь поверх его ладони. Была ли это благодарность, плата по счетам, или он действительно спустя столько времени ей понравился — Тресар не брался судить. Учёный был слишком умён для того, чтобы пытаться анализировать подобные вещи, иначе бы он пришёл к неутешительным выводам. Так что низший просто принял то, что Ив готова была ему дать, и умолчал об остальном. Умолчал, пожалуй, о самом главном… Кончая глубоко внутри гостеприимного лона, низший едва не умер — не то от счастья, не то от горя, захваченный таинством жизни. Бесконечно драгоценная шакти позволила прикоснутся к себе — ему, никчёмному калеке. И если Ив не знала, что тело её теперь устроено под него, подобно храму, оттого расцвело и окрепло, то Тресар отдавал себе отчёт, что с вероятностью в девяносто девять процентов у них после этого единственного соития будет дитя. «Прости…» — не за это ли он просил прощения в самом начале, когда всё только начиналось? Что удивительного в том, что древние легенды рассказывали, как Ульи, потерявшие Хозяев, навсегда покидали мир чистокровных и разбредались по Вселенной в поисках личного, такого крамольного и горько-сладкого счастья? Ив догадалась, что понесла от Тресара, не сразу, а лишь спустя месяца четыре. Живот дёрнулся изнутри, будто в нём завелась бьющая хвостом рыбка, и, прижав руку к тому месту, Ив свою «рыбку» мгновенно нашла. Отсутствие менструального цикла во время и после окончания войны, когда особи постоянно голодали, недосыпали и через одного болели, было дело обыденным, так что женщина не волновалась ни о чём ровно до этого мгновения. Тресар же перестал делать вид, что не знает, в чём дело, и в открытую стал наблюдать за течением беременности. Хвала космическим богам, Ив не требовался пузырь или инкубатор, чтобы плод рос. У неё для того имелся специальный орган, раздувавшийся внутри день ото дня всё больше. Пешие автономные дроны, охранявшие питомники, не обращали внимания на тех, кто не пытался бежать и не нарушал распорядок, а внешний вид особей охранные машины не волновал, поэтому происходящее удавалось успешно скрывать от начальства. А ещё чуть позже Тресар вынужден был обманом записать Ив в резервные выставочные экземпляры. Таких особей оставляли в автономных питомниках на зачищенных планетах, чтобы после ухода Улья, в случае необходимости, пополнять оттуда коллекции. Эдакий запасник. Как правило, коллекционеры никогда не возвращались за этими экземплярами, и подобная практика была хорошим шансом на выживание для видов, остававшихся позади пути следования Улья. Так учёные спасали птериманоподобных. Так Тресар давал шанс на будущее своей шакти и своему отпрыску, даже если его уже не будет рядом, когда всё случится. Больше он с Ив никогда не разговаривал, опасаясь, что их разговоры могут случайно записать летающие дроны и при анализе техники зафиксируют в отчёте «регулярные нестандартные отношения». Шакти должна была превратиться в обычный экземпляр, ничем не отличающийся от других, и таковой оставаться в глазах высших. Тресар настолько боялся разоблачения, что при одной мысли о вероятности этого внутри у него всё будто льдом покрывалось. Одно радовало — по всем признакам воины вот-вот должны были закончить дела на Гайе, законсервировать зачищенную планету и продолжить свой путь. Вот только Тресара никак не оставляло ощущение, что что-то катастрофически идёт не так. Вернувшийся после многомесячного отсутствия Примар пылал как сверхновая, вызывая в подчинённых первобытный ужас. Завершив мучительный цикл регенерации, коллекционер разнёс бункер и военную базу, где его держали гоминиды, и приполз в Улей в таком виде, что даже виды видавшие воины вынуждены были отводить глаза. О том, что не особо развитые местные особи умудрились каким-то образом захватить в плен и почти уничтожить коллекционера, Тресар узнал позже. Об этом нельзя было говорить вслух. Ярость вернувшегося высшего кипела так, что корабль трясло с утра до ночи. Злой и опозоренный, благо ему оторвало не все тентакли, Примар, будто одержимый, принялся выжигать то немногое, что осталось от воинской касты землян, смеющих оказывать сопротивление, хотя по самым скромным подсчётам через месяц или два те бы сами вымерли от запущенных в атмосферу вирусов. Но коллекционера такой простой и бескровный вариант не устраивал. Он с особым рвением и каким-то извращённым удовольствием охотился лично на организованные анклавы сопротивления, в особенности на механизированную пехоту, и каждый раз оставлял за собой лишь пепел, так как воины-гоминиды имели дурацкую привычку защищать своих бесполезных низших и из-за этого гибли пачками. Как теперь Тресар понимал, социально-общественное устройство жителей Гайи существенно отличалось от устройства жизни Ульев, и потомство разрешалось иметь всякому, кто того желает, несмотря ни на какие генетические отклонения. Иногда под горячие тентакли Примара попадали не только города, где было замечено сопротивление, но и находившиеся поблизости питомники, обустроенные низшими. Тресар не знал, как их обезопасить, ведь лагеря с резервными экземплярами один за другим закрывались, стоило коллекционеру недовольно скривиться, просматривая в шаре «картотеку», и объявить очередной лагерь скопищем генетического мусора. Казалось, Примару не интересен ни один экземпляр, и он только и мечтает уничтожить людей всех до единого, дабы собственными руками и щупами извести поганую кровь. Но с течением времени его злоба всё же мало-помалу теряла градус накала, и было похоже, что коллекционер скоро наиграется. Так что генералы со дня на день ждали приказа использовать орбитальный испаритель, чтобы превратить Гайю в голый камень, подобно тому, как миллионов эдак тридцать-тридцать пять назад птериманусы поступили с буйно цветущей по соседству планетой Марте. Как вдруг однажды Примар указал на того, кто ему был интересен… …Редкие зелёные глаза — первое, на что обращает внимание учёный. Ему кажется, что выбор высшего поспешен. Из тысяч других вариантов не самый лучший. Сержант — меха-пехотинец, самец, агрессивный, один из тех, кого высший, казалось бы, ненавидит лютой ненавистью. Выбранная им особь явно из касты воинов, хотя границы у гоминидов размыты и такого чёткого деления, как у птериманусов, нет. И всё же это не тот экземпляр, который стоит таскать с собой по выставкам. В неволе такие долго не живут, особенно когда понимают, что коллекция — это навсегда. В общем, каста воинов даже у поганой крови — сплошная головная боль. Но коллекционер будто бы даже немного успокаивается, ожидая, когда ему доставят выбранного гоминида. К превеликому счастью Тресара, Хозяин Улья перестаёт к нему принюхиваться, обращать внимание на оставшиеся питомники и больше не расспрашивает про второй пол. Самое драгоценное для касты учёных остаётся невредимым — фертильные самки на планете, прошедшие через руки таких, как Тресар, и спрятанные на самом виду — в принадлежащих Примару питомниках. Узнай Высший, что при человеческом способе размножения у выживших закрепится ген резистентности к вирусу бесплодия, уничтожил бы всех подчистую, а касту учёных пустил бы на фарш и топливо. Невелика потеря: можно же в любой момент вырастить другое поколение учёной касты, менее хитрое и более покладистое. Узнай Примар, что на одной из ферм — там, под слоями облаков, на голубой Гайе — в чреве одной из птериманоподобных растёт потомок его никчёмного помощника, взорвал бы, наверное, местную звезду вместе с системой, предав этот позорный угол Вселенной очищающему пламени. Но Хозяин Улья слишком велик, чтобы опускаться до каких-то там результатов исследований и слежки за убогими «тресарами». Он ничего не знает и не желает знать. Он… всецело поглощён своим новым старым приобретением. «Самца ко мне, остальных дезинтегрировать, самок стерилизовать и установить сеть дронов», — якобы безразлично командует Хозяин У лья, и Тресар немедленно срывается выполнять приказ… Шакти Тресара во время осмотров всегда молчит. Они едва ли сказали друг другу с десяток слов после единственного соития многомесячной давности. Учёный старается держаться холодно, отчуждённо, осматривает её обнажённую, будто лабораторный препарат за стеклом, безразлично и равнодушно, прощупывает длинными холодными пальцами обозначившийся живот, делает всё чётко отмеренными движениями, даже издали не напоминающими ласку. Что-то заносит в свой хрустальный шар, создавая в его мутной глубине виртуальную реальность: маленькая Ив, вся в светящихся значках-надписях на неведомом языке, крутится там вверх ногами в голубоватом сиянии. Тресар должен вот-вот улететь, и в этот последний раз, когда они видятся, Ив наконец всё про него понимает. Её не обманывает равнодушное узкое лицо и машинные движения, но она молчит. Война приучила её к тишине. — Одевайся, — негромко командует он. Женщина задерживает на нелюди долгий взгляд, затем кое-как сползает с кресла и тянет на себя с подлокотника серую бесформенную рубаху, в которую одевались все экземпляры. Бледная, растрёпанная, бескровные губы сжаты в тонкую линию, под глазами залегли тени, на запястье выжжена цепочка инопланетных символов — тавро коллекционера. Её видно при любом освещении: ночью она флуоресцирует, а днём змеится чёрным. Там сказано, что Ив — особь из контактной группы питомника номер такой-то и принадлежит Примару. Тускло блестящие печальной бронзой глаза Тресара на неё не смотрят. Когда птериманусы уйдут, в итоге всё, что останется от популяции гоминидов по всей Гайе, будет жить вот в таких вот питомниках под неусыпным контролем автоматики. У учёного встаёт ком в горле. Шакти стоит перед ним босая, под ногтями застыла чёрная грязь, спутанные волосы свисают паклей. Она будто хочет что-то сказать, но в итоге передумывает, натягивает нервным движением робу и идёт к пологу, преграждающему выход из полевой лаборатории. Уже берётся за него одной рукой, шелестит материал, собираясь в складки… ещё секунда и… — Ив! — в последний момент с каким-то отчаянием в обычно ровном голосе окликает её птериманус так, что автопереводчик идёт помехами. Он ведь никогда её больше не увидит… Женщина оборачивается и устало поднимает взгляд на нелюдя. Отчего Тресар когда-то казался ей красивым? Ив теперь и не помнит. Тресар делает несколько неуверенных шагов в сторону маленькой человеческой женщины и останавливается. Только что его руки ощупывали снаружи и изнутри утробу шакти, так почему же теперь так страшно поднять их, чтобы обнять Ту, Что Дарует ему Вечность? — Будь сильной, Ив, — безжизненно выдыхает он. — Когда мы уйдём… будь сильной. Она так ничего и не ответила. Лишь едва заметно кивнула и отправилась в холод и грязь, где её уже ждал роботизированный конвой. Она — его единственный свет, одна на всю вселенную, уникальная, вечно любимая — его шакти… …«И от кого же им рожать?» — задаёт закономерный вопрос зеленоглазый гоминид-воин, когда Тресар ведёт его в ячейку Примара. Этот бестолковый самец всего-навсего побеждённый и пойманный экземпляр, но в нём чувствуется природа хищника. В основе его существования лежит то же начало, что так характерно для касты высших у птериманусов. «У сержанта Нэоиса Рона Нортона глаза убийцы, — понимает Тресар, — как у наших воинов», а ещё… А ещё Тресар его подсознательно боится, несмотря на то, что сержант едва ли доходит учёному до подбородка. — Слишком много вопросов, — боязливо мотает головой Тресар и на мгновение верит, что меха-пехотинец читает его мысли, настолько пытлив его взгляд. Будто он видит низшего насквозь и сейчас всё-всё расскажет Примару! Расскажет про его маленький страшный секрет, оставшийся на Гайе.

* * *

«Не можешь остановить безобразие, возглавь его», — твердит себе ежедневно Нэоис, просыпаясь в аду. Стены, пол и потолок — слабые источники света. В Улье никогда не бывает кромешной тьмы, кроме тех моментов, когда с кораблём что-то не так. Отпихивая от себя горячее маленькое тело, запутавшееся в щупальцах, он тяжело поднимается и бредёт к подобию умывальника, созданного для него вездесущей кастой учёных. Вот уж кто старается изо всех сил, чтобы такому уникальному экземпляру, как он, на инопланетном корабле жилось хорошо! Умывальник представляет из себя странный агрегат, в котором по трубкам циркулирует чуть тёплая желтоватая жидкость, которой можно пользоваться, но лучше не пить и не знать, откуда она берётся. Сержант криво ухмыляется своему объёмному изображению в сфере над этой навороченной хернёй и только потом замечает нововведения — появился дозатор со средством «для мытья полости рта», как назвал его Тресар. Вместо пасты там обнаруживается чуть менее оранжевая, чем обычно, псевдоплоть со вкусом ментола, из которой на корабле сгенерировано практически всё, что не сделано из металла. Нэоис не из брезгливых, но даже его время от времени передёргивает от местных «красот». Эти птериманусы чертовски странные существа, и порой чертовски мерзкие… И всё же сержант практически не жалуется на свою жизнь, особенно после того, как гормоны, сделавшие его «счастливым родителем», поутихли, и у него снова начала расти щетина и волосы в паху и на ногах. Сержант умывается ненастоящей водой, чистит зубы мерзкой жижей, пытается пятернёй пригладить превратившиеся в паклю тёмно-соломенные волосы и после критически осматривает свой сверкающий оскал. Блядь, хоть сейчас на обложку! «Внимание-внимание! Не признавая в постели законы Ньютона, Путана с Плутона! Её похоть сильна и невесома, Путана с Плутона!» — вертится в башке идиотский мотивчик древней космической песенки. Всем понятно, что ни на Хароне, ни на Плутоне отродясь ничего не водилось, кроме камней и льда, но древним было на это глубоко насрать. Открыв пошире рот, Нортон осторожно трогает слева набухшую десну. Больно. Тянет и саднит. Ноет. Хочется засунуть поглубже в рот палец и разодрать там всё к чертям. Сержант недовольно цокает языком и закрывает рот. Когда-то в честной портовой драке он потерял пару зубов, крепко отхватив по челюсти от ребят из десанта — то ли из-за какой-то девчонки, то ли оттого, что по пьяной лавке назвал их мудаками, теперь уж и не упомнишь, но факт остаётся фактом — с телом Нэоиса часто теперь творилась какая-то херня. Сначала из многострадальной десны «выдавились» импланты. Организм ополчился на них, нагнав под искусственные корни гноя и чёрт знает чего ещё. После потери имплантов рана мгновенно затянулась и даже сгладилась костная мозоль, будто кто-то выпрямил во рту все неровности. А теперь там всё зудело, заставляя сержанта до боли ковыряться за щекой обратным концом пластиковых столовых земных приборов, которые по «великой дружбе» выделил ему Тресар. — Режутся новые зубы, — буднично заявил учёный после осмотра, поймав Нэоиса на этих ковыряниях. Режутся, блядь-сука, зубы?! Ему что, снова стукнуло пять лет?! Из Тресара была херовая зубная фея — уродливая, как на вкус сержанта, двухметровая, хитрожопая, с многозначительным печальным хлебалом. Тресар сказал, что те зубы, что Нэоис потерял когда-то, «у человеков» вырастают позже пяти лет. Так что чисто технически рост его моляров подошёл бы больше человеческой особи лет двенадцати, а не пяти. И вообще, стоит оповестить Примара о таком радостном известии! Названный щупастый супруг Нэоиса в качестве феи был ещё кошмарней. Он взвесил на ладони вывалившиеся импланты, состроил замороженное лицо и сказал, что его экземпляр нравится ему и с «протезами», и без. Утешить что ли хотел? И пускай, мол, шакти больше не беспокоится об этом. Да собственно, Нэоис как-то и не беспокоился. Разве что порадовался, что у него нигде не стоит в костях титановой пластины — не хотелось бы отторгать металлическую елдень, заменявшую иным воякам полскелета после ранений. Нэоис запихнул голову под воду в тщетной попытке избавить себя от прозрачных липких нитей, которыми за ночь вечно оказывался изгваздан весь. Личинка часто отказывается во время сна отползать от него дальше, чем на полметра, и поэтому спаньё превращается в битву за территорию, которую сержант раз за разом неизбежно проигрывает. Недосып срубает его только под утро, и в этом смысле отпрыск гораздо терпеливее и упорнее его. Дождавшись, когда папаша-гоминид отрубится, сволочная Личинка крадётся к Нэоису и прилепляется к любимому затылку и обожаемой гладенькой спине намертво. Поутру от присосок вся шея и кожа на спине Нортона выглядят так, будто его полночи симметрично избивали кругленькими камнями. А волосы… Ругаясь, как чистильщик реактора, сержант разбирает перед сферой-зеркалом слипшиеся на затылке пряди, мечтая выдрать их с корнем или постричься налысо. Шевелюра так сильно отросла, что Нэоис похож то ли на бездомного, то ли на фронтмэна какой-то ультрамодной музыкальной группы. Под конец сержант промакивает ветошью лицо, с усилием давит кулаками на глаза, пока круги не пойдут, и делает несколько глубоких вдохов. Открывает глаза… К его превеликому сожалению, корабль-улей, в котором он живёт вот уже третий или пятый год, никуда не исчезает. Не исчезает и подозрительная шлюховатая биомасса, периодически вяжущая его по рукам и ногам, когда Нэоис пытается придушить птериманоподобного отпрыска или наложить на себя руки. Никуда не исчезает и огромный луноликий Высший, Великий Коллекционер всея Гайа-Энцелад, недовольно поджимающий губы всякий раз, как Тресар сдаёт Нортона с потрохами, оповещая начальника об очередной попытке его драгоценного шакти самоубиться. Меха-пехотинец разводит рукам — мол, случайно вышло, мужик. Ничего такого не имелось в виду. И Примар делает вид, что верит. Но ни хрена Примар ему на самом деле не верит, поэтому после любого такого закидона утаскивает своего человека на несколько дней кусать в загривок и трахаться. Других способов отвлечь шакти от деструктивных действий коллекционер так и не изобрёл. Нэоис в своих попытках развязаться с Хозяином Улья уже раз сто нарушил межвидовой договор, правда сына больше не трогал. Разве что время от времени Личинке доставалась пара затрещин да оплеух, потому что тот был ужасно приставучим. Птериманус, к его чести, не нарушил соглашение ни разу. Гайа до сих пор вращалась вокруг своей звезды, голубея на просторах необъятного космоса, и в питомниках на её поверхности исправно доживали своё остатки человечества. Да и вообще — формально все попытки Нортона сбежать в небытие путём попадания в безвоздушное пространство или в соки псевдоплоти, не являлись доказанными попытками покончить с собой. Так что Примар предпочитал этот худой мир хорошей войне. К концу пятого года Личинка уже проводил довольно много времени вне своего носителя, передвигаясь самостоятельно. Правда слезал каждый раз с неохотой и шипением, но гоминид был строг и непреклонен, за что коллекционер его в итоге даже зауважал. — Слезь с меня! Слезь, блядь! Иди на хер, мелкий кальмар! — с остервенением отдирая от себя неокрепшие розовые щупальца, орал на всю ячейку сержант. — Да что за блядство?! Я на такое не подписывался! Смиррррна, мать твою Примара! Разжал тентакли, тварина! После подобных сцен злой, как собака, Нортон вылетал из ячейки на «утреннюю» пробежку. На самом деле он знать не знал, когда тут вечер, а когда утро, так что утро для Нортона наступало тогда, когда он просыпался. Иногда Личинка увязывался за ним за компанию, и тогда они пробегали все коридоры по спирали до самого верха и обратно под равнодушными, но на самом деле напуганными взглядами жителей Улья. А иногда Нэоис пытался запереть Личинку в ячейке, и тогда блядская биомасса теряла упругость, проваливаясь под ногами и не давая нормально бежать. Эта тварюга, чёртов корабль, был всегда на стороне мелкого ублюдка. У Улья вообще была своя странная иерархия. Нэоис давно это заметил. По важности они шли примерно так: сначала мелкий кальмар, самый любимый, потом Примар, потому что он главный и может всем навалять, а после — земной меха-пехотинец Нэоис Рон Нортон, которого биомасса побаивалась, так как от его настроения зависело благополучие первых двух любимчиков. — Время пришшшшло, ш-ш-шакти, — однажды сказал Нортону Примар, высоко и печально поднимая его над собой на переливающихся чёрным глянцем тентаклях. Голый и растрёпанный, сержант не совсем понял, что медуза имеет в виду, учитывая тоненький нежный щуп, наглаживающий его в том месте, куда не светят звёзды. Лицо Примара было особенно бледно и торжественно, будто не он только что душу вытрахал из бедного меха-пехотинца, и его философское утончённое табло с заломленными трогательным белёсым домиком бровями ни на какие мысли ни хрена не наводило. — Улей отбывает на съезд коллекционеров, — объяснился Примар, заметив заминку. — Если меня там не будет, сюда направится другой Хозяин, и от твоей Гайи ничего не останется. Вы не можете сопровождать меня. От радости Рон аж протрезвел. Он изо всех сил прикусил изнутри щёку, лишь бы не начать улюлюкать прямо там в воздухе над несчастным «супругом», выскальзывая из тентаклей. Слава всем космическим богам, что до слёта оставалось так мало времени, что Примар вынужден идти на крайние меры. Вообще-то сержанту провести всю свою жизнь в криокамере не хотелось бы. Тресар и так не раз намекал, что Нортона проще временно заморозить, чем постоянно спасать Улей от его безумных выходок. Меха-пехотинец расстраивал Примара, Примар расстраивал псевдоплоть, псевдоплоть начинала трещать по швам — и тогда уже расстраивались все её обитатели, рискующие из-за этого сдохнуть. Так дальше не могло продолжаться. Но Примар упорствовал и до последнего не хотел своего шакти ни морозить, ни отпускать, а теперь у него попросту не было выбора. Свою семью надлежало спрятать, если он хочет её сберечь, и как можно дальше от того места, где Примар никому не сможет объяснить, почему он, Великий Коллекционер, закрепил, подобно проклятым, связь с птериманоподобным и обратил поганую кровь в своего шакти. Мало того — не убил уродливый птериманоподобный приплод, когда тот появился на свет! — Ш-ш-шакти… Я… мне… ш-ш-ш… — и медуза замолчал на полуслове. Он не знал, что нужно сказать. Ведь никто прежде не учил его, как пережить расставание с нечистокровным шакти, которого горе-коллекционер не может и не хочет убивать, потому что для него, для Примара, самого неудачливого из высших, человеческий сержант Нэоис Рон Нортон — Дарующий Вечность, его единственный свет, его счастье, его жизнь, один на всю Вселенную…